Оскал

Помимо методической литературы, в руки Мирона попал занимательный список, который он самолично назвал (коротко и лаконично) — «указ». Несколько листов А4, оформленных в таблицу, содержащих не так уж и много информации: имя, фамилию, возраст и статью. Кто-то посчитал, что этого будет вполне достаточно, и был он прав. Мирону не хотелось знать больше. Больше знать — значит больше вникать, задумываться, анализировать. Это не то, чем должен заниматься учитель русского языка и литературы. Мирон быстро пробегается по строчкам; всё коротко и по факту. Фамилия, возраст, статья. Чумаков — вооруженный грабеж, Абаев — мелкая кража, Гинтер — распространение. Очевидно, фамилия немецкая или же имеет корни. Вспоминая краткий курс немецкого в университете, Мирон приходит в выводу, что написана она неправильно. С его точки зрения. Потому что ещё два столетия назад замена при переводе «идентичного» звука «х» на «г» считалась истинной. И всё же тонкая синяя линяя, нарисованная обычной ручкой, пересекает букву «Г» в центре, делая её несколько похожей на «Х». *** «Театр начинается с вешалки, а работа в местах лишения свободы с досмотра», — язвительно про себя подмечает Мирон, незаметно для всех ухмыляется. И смешно, и грустно. Человек, проводящий досмотр вещей, чуть ли не с головой залезает в его сумку. Был бы нож, он бы в подкладку залез, в надежде найти мобильник или что-нибудь колющее-режущее. Казалось бы, какого чёрта его сюда занесло? Тот же самый вопрос можно было задать любому преподавателю, который осмелился (самое, что ни на есть подходящее слово) вести уроки у малолетних преступников. Не все, конечно, тут были малолетние, многим уже по восемнадцать-девятнадцать стукнуло, но это всего лишь цифры на фоне их поведения и восприятия мира. Обиженные, маленькие дети, который, возможно, до конца не понимаю за что их так наказали. Об этом говорят по-звериному злобные взгляды исподлобья, неловкие попытки огрызнуться так, чтобы не привлечь внимание надзирателей и не спровоцировать учителя обратиться к ним для наведения порядка. Если честно, то для безопасности учителей тут было сделано всё — камеры, соответствующие люди в форме, методы жалоб работали отлично. Если задуматься, Мирон не видел своих подопечных... Полностью. Только взгляд горящих раздражением или слепым страхом, который отчаянно пытаются скрыть, глаз. И, да, мощнейшим фактором безопасности была решётка. Банальностью было бы сказать, что она разделяет два мира — преступный и обывательский, но так оно и было. Разделяет и защищает. Они ожидают, что ты либо будешь размахивать палкой и издавать громкие звуки, дразня, как собак на цепи — агрессором; либо забиваться в углу, боясь поднять взгляд и строго соблюдать правила — к решётке не ближе, чем на метр — жертвой. Мирону не хотелось быть ни одним, ни другим. *** Стараясь абстрагироваться от предрассудков, Мирон с холодной головой ведёт уроки. Не осуждать, не язвить, даже не поднимать эту тему. Уход от разговора в таком положении — лучший исход. Тем более, не в его, Мирона, компетенции. «Указ» был выдан не просто так; для понимания кто и что из себя представляет, как вести себя, опасен ли или даже особо опасен. Каждый раз на ближайшие сорок минут над бритыми головами всплывают строчки из «указа» — фамилии и статьи. У Мирона не исключительная память, но такое просто необходимо было держать в голове. — Хинтер, четыре. Нужно поработать над запятыми в сложносочинённых предложениях, — не поднимая глаз, как робот констатирует Мирон, отправляя тетрадь на первую парту, откуда она пойдёт дальше по рядам. Маленькая оплошность, которую он допускает, или же позволяет себе допустить, не остаётся без внимания. — Я Гинтер, — хриплый голос с третьей парты. Нотки удивления проскальзывают и замечены, наверное, только Мироном. Будто он исправил, потому что так надо, а не потому что Мирон был не прав и почему-то исковеркал его фамилию. — Я знаю, — коротко отзывается, продолжая как ни в чём не бывало озвучивать оценки, замечания и складывать тетради на первую парту. *** Очень популярное мнение считать, что люди едут работать в отдаленные и опасные места от отчаяния, нехватки денег или в попытке скрыться от чего-то. Мирон был совсем не в том положении. Точнее, глупо было бы отрицать, что этот выбор не от банальной попытки выжить на заработанные средства, но и не принимать тот факт, что тут замешано уныние нельзя. Возможно, такой выбор обусловлен простотой. Если брать обычную школу, в которой Мирону «посчастливилось» поработать, то там слишком много ограничений и обязанностей, начиная от родителей учеников, заканчивая нескончаемой бумажной волокитой и огромной ответственностью. Здесь же ничего из этого не было. Простая задача — проводить уроки с понедельника по пятницу, заполнять журнал, несколько отчётов и попытаться чем-нибудь себя занять два дня в выходные, которые обычно проходили в стенах выделенной ему комнаты от администрации колонии. Мирон даже пытался снова начать что-то писать, но результат, мягко говоря, не оправдал ожидания. Грубо говоря — он запретил себе изливать что-либо на бумагу ближайший год. В который раз. Возможно, так получится и до старости протянуть. — Твоё? Мирон демонстрирует разворот тетради Хинтеру. Помимо написанного на левой стороне диктанта, на правой чёрной гелиевой ручкой нарисован ворон. Или любая другая чёрная скрюченная птица с острым клювом. Разрешение на то, чтобы задержать ученика на пару минут после урока, нужно было просить заранее, и Мирон позаботился об этом. Всё ещё старательно делает из себя человека, не погрязшего в собственном унынии. Ведь мог бы и спокойно забить, не его ума дело. — Да, — мельком взглянув на рисунок, подтверждает Хинтер. Скрещивает пальцы в замок и складывает перед собой. Делает ту же самое, что обычно делает Мирон — невербальный способ защиты от внешних факторов. В тюрьме, да и на свободе тоже, таких факторов предостаточно, поэтому и вещь незаменимая, — Мирон Янович, если хотите нажаловаться, то могли бы не оставлять меня после урока. Потратите время только. И мне не нужно лишний раз доказывать, что рисовать в тетради — плохо. У Мирона от удивления даже бровь приподнимается. Хинтер говорил с ним дипломатическим холодным тоном. Его слова и решимость говорили о том, что он человек, который верит только объективным фактам. Мирону хотелось назвать это «рассудительностью», но побоялся этого слова. Находясь в таком положении и с такими обвинениями, выдвинутыми судом, рассудка в подобном мало. Мирон прочищает горло. — Нет, я уверен, что ты сам всё прекрасно понимаешь. Я оцениваю только твои знания, меня не волнуют твои художества, даже если они будут занимать всю тетрадь, — складывает тетрадь и отдаёт её обратно через небольшое прямоугольное окошко в решётке, — Просто другие учителя могут посчитать это, — указывает пальцем на обложку, — Нарушением порядка и накатать жалобу. Моё мнение — попасться на таком просто глупо. Также, как и глупо жаловаться на проявление творческого начала у человека. Снова — горящие глаза через прутья решётки. На этот раз эмоция с трудом различима, потому что не было ни страха, ни злобы. Это походило больше на удивление и признание правоты. Мирону тоже стоило признаться кое в чём. Его стремление помочь заключалось не столько в предостережении от логичного исхода событий, столько от эмоциональной составляющей. Он тоже когда-то исписывал школьные тетради своими стишками; стирал, чёркал, что не нравилось большинству учителей. Только школьное наказание не сравнится с наказанием, которое может получить ученик, вроде Хинтера. — Ты можешь идти, — заключает Мирон, опуская взгляд в журнал. С того дня, как он впервые заменил «Г» на «Х» в фамилии подопечного, тот больше ни разу не заикнулся и не попытался исправить Мирона.