Оскал

Спустя месяц на новом рабочем месте, Мирон узнаёт, что тюремная кличка Хинтера — Червь. И это было бы оскорбительно, если бы не знание о его положении в их «обществе» — таких же волчат, вечно скалящих пасти или поджимающих хвосты, как только поступает реальная угроза. Узнал он это от Славы, с которым время от времени встречался в вентиляционной по одной единственной нужде — покурить. Слава был надзирателем. Ненамного младше Мирона, ненамного старше заключенных в колонии; довольно открытый, активно болтающий о своей больной матери и о том, какая скудная у него зарплата и какой лютый начальник. Только говорил он об этом с улыбкой, вынужденной, разумеется. Иначе будет похоже на то, что он жалуется, а жаловаться тут не принято. Если ты, конечно, не преподаватель. — Я слышал, ты Червя уже третий раз после урока оставляешь. Что, совсем тугой? — язвительно бурчит Слава, стряхивая пепел себе на ботинки. — Называй по имени хотя бы, а то я совсем запутаюсь, — ловкая ложь, которую он скрывает за горьковатым дымом, — Нет. Не отличник, но база какая-то имеется. Есть куда расти. Про рисунки ничего не говорит. Это и понятно — информация не для лишних ушей. Можно сказать, это стало их общим с Хинтером секретом, даже его «одноклассники» не были в курсе, вслух это не проговаривалось, только наедине. И то, что об этих встречах тет-а-тет заговорил Слава, станет поводом прекратить их на какое-то время, чтобы не вызывать подозрений и лишних слухов. — Да куда там... — как-то обреченно мотает головой Слава, закидывая окурок в подобие пепельницы, — Ты их уже не исправишь, тюрьма меняет людей. Не понаслышке знаю, да. Мне вот, кстати, повезло, я тоже в магазинах воровал. Сестре сладости подтаскивал. Маме тоже, но ей и тогда нельзя было. Только не попался ни разу, вот и... Мирон никогда не считал себя человеком, с которым можно вот так спокойно чем-то сокровенным делиться. Надёжным человеком себя не считал. — Ладно, пойду я, на сутках сегодня. Саныч мне голову оторвёт за то, что я тут тусуюсь. Мирон уже давно докурил, только приличие не дало быстро попрощаться и уйти. *** За месяц количество рисунков на полях, а также на целых страницах, увеличилось. Иногда Дима разрисовывал целые развороты, превращая безвкусные клетчатые поля в тёмное Лихолесье. В основном рисовал природу. И пусть она была тусклой (за неимением других цветов, кроме чёрного), но живой. И всё равно чувствовалась тоска. У Мирона были сомнения, что Хинтер когда-либо видел море вживую, поэтому закралась мысль, что тоска была вовсе не по природе — по свободе. Мирон никогда открыто не говорил, и вряд ли скажет, но ему нравятся эти рисунки. То, что он закрывает глаза на испорченную и разрисованную вдоль и поперёк тетрадь — немая похвала. Хинтер тоже чувствует это, и рисунков становится больше, они более насыщенные и детализированные. Зря Слава говорил про отсутствие развития. *** Первый снег выпал в эти выходные. Мирон благодарен за это, потому что в такую погоду хотелось только остаться дома и никуда не выходить. Многие говорили, что он быстро сойдёт, но этого не произошло. К началу следующей недели всё вокруг окутало белыми шапками сугробов. Добираться теперь до работы стало проблематично, но зато очень красиво. Именно в такой тихий снежный день произошёл инцидент. — А вы только любимчикам хорошие оценки ставите? Мирон медленно отрывает взгляд от тетради, забыв чью оценку зачитывает и какие замечания по поводу работы нужно озвучить. «Бакулин, восемнадцать, тяжкие телесные» — текст всплывает над чужой головой. Не нужно быть семь пядей во лбу, чтобы понять насколько провокационно звучат его слова. Всё же нужно было осторожнее. Если в их мире, где они стоят по самую выгодную сторону решётки, скрыть что-то представляется возможность, то по другую порой тяжело. Мирон взгляд не опускает, понимая, что это мгновенно будет расцениваться как страх и попытка побега. Подбирает самый нейтральный ответ из тех, которые машинально приходят на ум. — Я объективно оцениваю знания. Если у тебя есть вопросы по поводу твоей оценки, то... — Да заткнись ты нахуй, а. Представляю, как бы ты себя вёл тут, на нашем месте. Закукарекал бы сразу, — по классу раздался одобрительный гогот. Мирон не смотрит, но более, чем уверен, что Дима не смеялся. Как раз был занят тем, что сжимал и разжимал кулаки под партой. Изящным жестом Мирон изгибает бровь. Поздно обнаруживает, что стоит слишком близко к решётке — ближе, чем положенный по инструкции метр. — Тяжёлый день, Бакулин? — отмахивается от очевидной провокации. Тот наверняка понимал, что назад дороги нет, жалоба всё равно поступит, поэтому и продолжал напирать. Что-то подсказывало, что дело тут вовсе не в неудовлетворённости оценкой — закономерное желание выплеснуть злость, а также неприкрытое самоутверждение под соусом попытки развеселить толпу. Что ж, пока что всё идёт по его плану. — Не тяжелее, чем у тебя, Яныч. Представляю, каково таким, как ты, — подрывается с места. Мирон напрягает все мышцы тела, чтобы предательски не дёрнуться в сторону. — Каким? — напыщенно-вежливо интересуется. Бакулин стёр все грани приличия, но Мирон, находясь по другую сторону, не мог себе этого позволить. Преподавательская этика, мать её. — Шлюховатым учителям, которые здесь работают, чтобы на мужиков смотреть через решётку. Даже ебучая озабоченная англичанка тут, кажется, ради пиздюков своих. Чтобы их прокормить, — ядовито выплёвывает. Шаг за шагом подкрадывается к железной стене с прутьями. — Через две-три минуты они, — короткий кивок на камеру в углу, — что-то заподозрят и зайдут проверить. У тебя есть шанс сесть на место, и я обещаю, что жалоба поступит только за оскорбления. — Ты думаешь, я жалобы боюсь, а? — взгляд не сводит, только голова активно двигается, как у змеи перед броском. И Мирон чувствовал себя не заклинателем рептилий, а скорее их жертвой, — Ты думаешь, я потом не выйду из изолятора через пару дней, чтобы тебя достать, а? Чужие ладони ударяют по решётке практически у самого лица Мирона. Гипнотический змеиный взгляд отвлек так, что он даже не заметил, насколько близко они оба стоят к преграде. «Не меньше метра по инструкции», — крутится в голове, но отступать Мирон не намерен. Самое время проснуться гордости, которая и погубит его вскоре. Чем ближе был Бакулин, тем больше заключённых поднимались со своих мест. Взгляды у них были другие — они смотрели на инициатора конфликта, в надежде успеть удержать хотя бы силой, но не способны задержать словами и уговорами. Или хотя бы той же грубой и угрожающей лексикой. — Я думаю, ты отлично там проведёшь время, — с мягкой полуулыбкой. Зря. Руки свободно проходят через решетку, хватают за лацканы пиджака и с силой тянут на себя. Настолько метко и быстро, что Мирон ещё секунду стоит в полнейшем шоке от происходящего, пока кровь из разбитого носа капает на белую рубашку. Другие заключённые уже схватили Бакулина по рукам и ногам, а тот дёргался в своей слепой ярости, пытаясь вырваться и чуть ли не перегрызть железные прутья зубами. Дальше — суматоха. Вбегают несколько надзирателей, кричат, угрожают, чтобы все отошли от решётки, Бакулин делает очередные попытки вырваться, его держат то другие зэки, то охранники. Среди них был и Слава. Он вопросительно кивает, мол, кто? — Только он, — чуть в нос отвечает Мирон, указывая на разъяренного Бакулина. Мирон стоит, задрав голову и зажимает нос рукой, пока вокруг все суетятся, кричат. Он не слышит. И практически ничего не видит, кроме белого потолка и взгляда Хинтера. Этот хищнический прищур, сведённые брови и ходящие туда-сюда жевалки. Он точно не смотрел в сторону преподавателя, куда-то правее, где сейчас активно боролся за свободу Бакулин. Нужно иметь исключительный слух, чтобы в таком гаме услышать нетактичное и очень непрофессиональное «бля».