Оскал

Со Славой разговор вышел коротким. Точнее, это и разговором нельзя назвать. По его, Мирона, лицу всё и так стало понятно — даже улыбку не тянет от туповатых шуток, смотрит вечно куда-то мимо и регулярно отказывается от второй сигареты. Для Славы это, должно быть, стало сильным ударом, но его он выдержал стойко. — На разок, а? Я на большее и не претендовал, ты не подумай, — поднимает руки в примирительном жесте. По метнувшемуся в сторону взгляду и кривовато-вынужденной улыбке стало понятно, что врёт. — Да. Прости, что сразу не обозначил, — извинения чисто формальные, Мирону вообще не жаль и виноватым себя не чувствовал. Надеялся, что они вообще не дойдут до этого разговора. Что у Славы язык не повернётся. — Окей. Без проблем. На этом всё закончилось. Они всё ещё работали вместе, регулярно пересекались в вентиляционной и на выходе из учреждения, но привычных разговоров Слава уже не заводил. Как странно, когда секс, который издавна является фактором сближающим, стал разлучающим. Но Мирон не ощущал большой потери. Просто скуривал на одну сигарету меньше. *** До дома Мирон в последнее время предпочитал идти пешком. Мороз отрезвлял, в отличие от кабинетов с сухим воздухом. Он просыпался когда темно, возвращался обратно — всё ещё темно. И дело не в том, что середина зимы, сейчас сраные полярные ночи. Воздух тяжёлый, но Мирон жадно его вдыхал, обдумывая, прошедший в относительном спокойствии, день. Нос практически зажил, в медпункте его ещё раз осмотрели и заявили, что дышать ртом до конца своей жизни не будет. Легко отделался, не придётся делать фальшивую справку о своём космонавстком здоровье, лишь бы на работу взяли. Из-за таких вот полуночных прогулок по морозу наступает неизбежное — поднимается температура во сне. Мирон ворочается, сбивает мокрую постель и дышит тяжело, видя цветные, вкрапленные кислотно-зелеными красками, сны. В них Дима тянет руку к нему, просачивается через решётку, крепко сжимая пальцы вокруг чужого запястья. Он склонился над Мироном, приросшему к своему стулу. Страха почему-то не было, будто всё так и должно быть. Он шептал, одновременно вгрызаясь в ушной хрящ неестественно длинными для человека зубами. Тонкими и острыми, как иголки; щенячьими. — Моя бывшая, Саша, настоящая рукодельница. И вышивала, и рисовала и поделки эти её... Странные. Из соломы даже. Она на тебя чем-то похожа, Мирон. У Мирона голова кипит от жара. Он просыпается посреди ночи, в каком-то дереале смотрит на время, осознаёт, что ещё не утро и даже не близко. Падает обратно, пытаясь отогнать подальше мысль о том, что это могло произойти на самом деле. Если бы не сраная решётка. *** На больничном проводит от силы три дня. Становится невмоготу валяться в постели, пить таблетки и прокручивать в голове навязчивые мысли. Действительно, уныния больше нет. Тревога забрала свободное место себе. И чтобы как-то отвлечься, Мирон решает незамедлительно вернуться к работе. Лучшее лекарство. Мирон регулярно загружает себя проверкой работ, заполнением бумаг, журналов и отчётов. Даже в обеденное время расписывает планы уроков на неделю вперёд. И всё равно, пусть и с такой нагрузкой, не получалось не думать о... «...руках, которые сжимали карандаш так, что грифель внутри, наверное, уже треснул. В первую очередь разбирательство шло внутри учреждения, потом пойдёт внешне. Собрана комиссия, заведующий и сам виновник торжества. Мирон там тоже что-то забыл. Диму опрашивали и отчитывали по поводу минувшей драки и после последних трёх дней в карцере. Он совершенно не обращал ни на кого внимание, лишь изредка поднимал голову и отвечал стандартными фразами, соглашаясь со всем. Мирон вертел ручку; тоже не сильно заинтересован в том, чтобы здесь находиться. Ни у него, ни у Хинтера не было выбора. — Голову поднял, — терпению пришёл конец. Старший рявкает очень убедительно, Дима переводит взгляд с тетради на людей в пиджачках и форме, сидящих напротив. Рыцари Круглого Стола. Из его рук вырывают тетрадь. Заведующий презрительно фыркает, поворачивает её и демонстрирует всем присутствующим. — Вот, полюбуйтесь! Мирону хватило секунды, чтобы узнать свои руки. Они также держат ручку, но Дима зафиксировал это в трёх разных положениях: как при обычном письме, сжимая пальцами за кончики с обеих сторон и пропуская между указательным и средним. Дима стыдливо опускает взгляд, но, кажется, никто ничего не понял. Или попросту сделали вид, что не поняли. Мирон всё равно как можно более незаметно откладывает ручку на край стола» *** Рисунки из тетради Хинтера внезапно пропадают. Каждый раз, видя на обложке размашистый почерк и это «Гинтер», которое постоянно хотелось исправить, Мирон ожидает увидеть после выполненной работы новую фантазию, нарисованную карандашом или ручкой. Но нет — пустые страницы. Одна, вторая, третья и все последующие. Некоторые предыдущие были перечёркнуты несколько раз. Эта пустота тянулась неделю, пока Мирон сам не выдерживает. — У тебя что-то случилось? — начинает издалека, быстро пожалев о том, что не заимел смелости спросить прямо. — Я мотаю срок. Как Вы думаете? — саркастический смешок. Мирон не оценил, раздраженно нахмурив брови. — Я не про это. Давно не видел твоих работ. Обычно ты рисовал не смотря ни на что. — Сейчас не хочу, — безразличный ответ. Мирон напрягается всем телом, — Я разбил ебло этому идиоту, отсидел в одиночке и потом по мне вдоль и поперёк проехались все, кто только мог. Я устал и больше не хочу развлекать Вас своей мазнёй. Мирон молчит, вглядываясь в чужое лицо. Наконец он видит это. Неизбежный итог, когда собственное уныние перекочевало к его ученику. Впиталось, умостилось и осело. Эволюционировало в безразличие, которое легко считывалось даже по взгляду. Мирон поджимает губы. Горький привкус бессилия во рту, а на кончике языка — чувство вины. — Слушайте, — Дима нарушает молчание первым, — Вы мне ничего не должны, а я Вам. Так что, я не рисую, а Вы не заёбываете меня с этим. Хорошо? После этих слов, выждав в тишине ещё несколько секунд, Дима уходит. Сам, не дожидаясь разрешения. Мирон чувствует, что проебался как преподаватель, но более того — как человек. *** В этот день дорога до дома заняла больше времени, чем обычно. Мирон ходил кругами, разворачивался и шёл в противоположную сторону, чтобы хоть как-то растянуть время. Дома думать почему-то не получалось. Там ждала только работа, куча непроверенных тетрадей, и соседи, которые, не стесняясь в выражениях, выясняли отношения или «воспитывали» детей. «— Я устал и больше не хочу развлекать Вас своей мазнёй. — А ты рисовал для меня? «— тот предательский вопрос практически слетел с губ. О какой преподавательской этике может идти речь, если всё, что он делает сейчас — это абсолютное её игнорирование? Завёл «любимчика», просил его рисовать дальше, просил нарисовать что-то конкретное; просто так, видимо, чтобы потешить своё эго, прекрасно понимая, что Дима всё это делает ради него. Мирону думается, что он мог бы предотвратить драку и последствия её, если бы не был таким чёрствым и чопорным человеком, который убьёт, но не уронит свою холодную маску безразличия. «Не нужно было подпускать близко — отрывать потом болезненно». Мирон чувствовал боль, когда Хинтер прямо во время урока чесал зудящие и сбитые костяшки; когда тот смиренно опускал голову под взглядами комиссии; и Мирон чувствовал эту боль, когда сейчас наконец-то решился на такой тяжелый поступок. Обнаруживает, что стоит прямо перед своей пятиэтажкой. Замёрзший и уставший, но с чистой головой готовится удержать в себе эту решимость подольше, чтобы не ускользнула к утру. Он набирает Ваню, чтобы спросить по поводу актуальности его предложения. *** Новость об увольнении все восприняли как-то слишком спокойно. Понимали, что Мирону Яновичу тут сильно досталось: нос сломали, оскорбляли и разубедили в том, что он хороший человек. Про последнее никто и не в курсе. Даже Дима, который, очевидно, не ненавидел, просто разочаровался и предпочёл выдержать дистанцию. Любой бы ушёл после такого. Мирон же сбегает, не выдерживая вины, которая на него свалилась. Мирону хотелось пустить пулю себе в висок. Это он виноват в том, что Дима потерял интерес к рисованию. И он виноват, спровоцировав Бакулина на агрессиию, а после — Хинтера на драку. На месть. Не смог остановить, не предупредил никого даже. Настучать в таком положении было бы эффективнее. В школе Мирона ругали за рифмоплётство и стишки для одноклассницы. Не было ни одного учителя, который смог бы поддержать или предложить альтернативу исписанной вдоль и поперёк тетради. Тогда у него опустились руки. В универе он продолжил изредка что-то черкать, но родители быстро надоумили — пора доставать голову из задницы и начать пополнять её реальными знаниями. С четвёртого курса универа Мирон боится взять ручку и в едином порыве написать пару строк — он почти сразу же слышит в голове отчитывающие голоса. И ладонь разжимается сама собой. Диме он искренне пытался помочь. Хвалил рисунки, расспрашивал о них, неприкрыто показывая свой интерес, чтобы у того не опускались руки. И вскоре, поддавшись страху и чувствам, всё разрушил в один миг. Он выжидал ещё несколько дней, держал написанное заявление при себе. Думал, что ошибся, накрутил; каждый раз дрожащими руками открывая тетрадь, подписанную «Гинтером», и с неминуемым обухом, бьющим по сердцу, смотрел в пустоту. Ни единой линии или наброска. Мирон устало трёт лицо руками. Больше он ни разу не оставляет Диму после урока. Потому что перед ним всегда садился Червь; вечно скалился и отказывался слушать что-либо. В свой последний день, сгорбившись над чистым листом чужой тетради, Мирон в едином порыве пишет строчки, впервые за столько лет игнорируя упрёки, которые рисует собственное воображение. Рука на удивление тверда. «Как же вам передать это чувство? Когда нет никого, кто плечом бы к плечу встал Я не хочу вспоминать эти дни Но забыть их — тоже кощунство» *** Последний автобус отходил в четыре часа. Вещи были давно собраны, Ваня на телефоне, ждёт звонка о прибытии. Мирон тоже чего-то ждёт. Ждёт, что это всё окажется одной большой шуткой. Лишь ссадина на носу напоминала о произошедшем. На морозе она вечно трескалась и в моменте отдавала фантомной болью. Будто его снова крепко прикладывают об решётку. И снова перед глазами белые мушки, застилающие взгляд, но почему-то поддерживающие его сознание, и чужой взгляд — пожирающе-беспощадный. Непонятно только кому адресован. После того, как Дима отказался рисовать, он Мирону будто снова расквасил нос. Про всё остальное лучше умолчать. Мирон оплачивает и садится в салон, ставя сумку в ноги. Тепло, сухо, людей совсем немного. Он снимает перчатки и скидывает капюшон. Небо затянула темнота ещё как минимум на месяц, поэтому непонятно, пойдёт ли сегодня снег или нет. Мирону хотелось, чтобы он больше никогда не пошёл — будет каждый раз напоминать о том, что произошло вдали от города. В месте, где большую часть времени стоят крепкие морозы, и где люди совсем неподалёку отбывают сроки за свои преступления. Мирон чувствует, что сам совершил какое-то преступление, только почему-то никто не спешил заковать его в наручники. Еле заметная вибрация в кармане. Мирон ожидал, что это Ваня, но обычно при общении с другом его лицо не меняется настолько. «Прощайте, Мирон Янович». От неизвестного номера. В глазах медленно затухает последний огонёк. Мирон откладывает телефон, не думая даже что-то ответить или удалить сообщение. Автобус нёс его по бескрайним белоснежным просторам. За окном настоящий ад, снег всё же повалил, превращаясь в настоящую метель. С лёгкостью на душе он понимает, что больше никогда не проведёт урок, не выкурит сигарету в вентиляционной, не спросит про новый рисунок Димы и не услышит его раскатистый смех, когда задаёт глупый вопрос о смысле, заложенном в нём. Не почувствует ничего противоречивого внутри себя, когда слышит хриплые нотки в голосе. С тяжестью осознаёт, что больше никогда сюда не вернётся.