Оскал

В карцере Дима проводит три дня. Так глупо попасться на драке, которые никто из надзирателей в хуй не ставил, если кому-то ебло не разобьют в кровь. Дима постарался так, чтобы оно разбилось. Иначе какой смысл? Во всяком случае, лицо разбивается куда тяжелее, чем сердце. В полутьме холодной одиночной камеры была возможность много о чём подумать. Бабан, который имел слишком длинный и грязный язык, активно болтавший о том, какой Дима долбоёб и какие у них с «Мир Янычем» отношения из-за того, что тот его активно защищал — получил своё. Очевидно, он ждал, что прилетит, но не сразу же кулаком в еблет. После тяжёлых-то деньков в карцере. Было что-то в нём, Бакулине, мазохисткое. Или же попросту глупое. Дима не до конца понимает, почему так вспылил по этому поводу. Точнее, в причине разобраться не может — он вступился за чужую честь по иным обстоятельствам или же чужая уязвленная честь задела его, Димы, эго? Что он тогда, когда Мирону Яновичу прилюдно расквасили нос, ничего не смог сделать? Червь переживает за свой непотопляемый авторитет или же Дима за собственную беспомощность? Мирон казался ему интересным. Странным, выбивающимся из коллектива однообразных хмурых учителей, с выразительными (даже до избиения) чертами лица. Который, к слову, сразу же заприметил способности Димы к рисованию и тайно поддерживал это, комментируя практически каждый рисунок и предлагая идеи для новых. Дима, щенок с улицы, который вскоре стал шакалом, быстро привязался к своему новому хозяину. Возможно, скакать на задних лапках и вилять хвостом не будет — но... По крайней мере, не прилюдно. За такое не только Бабан проявит интерес к их странным взаимоотношениям. За несколько месяцев щенячье обожание сменилось на желание обладать. Это отголоски текущей жизни, когда либо ты впереди, либо все тобой пользуются и попрекают чем угодно. Диме не хотелось даже мысленно прогибаться под своего преподавателя, слушаться и каждый раз с готовностью навострить уши, выслушивая нужную команду. Порой, когда подбираешь кутёнка с улицы, он вырастает в дикого хищного зверя, но ты уже ничего с этим не можешь поделать — потому что любишь его и всё в нём, даже то, как он скалит зубы и дерёт когтями врагов. Последнее может стать особенно любимой чертой. На мгновение Дима забыл, что он — вожак. И время проведенное в изоляторе не следует воспринимать как наказание, а как возможность побыть одному, без приспешников, и спокойно подумать о своём. Он думает о мягкости и о небольшой шершавости рук у самых кончиков пальцев, которых никогда не касался; о искусанных в регулярной тревоге губах; о крепкости бёдер, которые вечно скрыты от его взгляда под столом. У Димы почти каждый свободный участок кожи забит партаками, у Мирона — белоснежная кожа, усыпанная лишь родинками, но почему-то кажется, что под рубашкой и пиджаком что-то скрыто. — Это удивительно, — шепчет Слава, выдыхает на кожу, обводя губами чернильное пятно на плече. — Что именно? — Это, — и снова целует туда же. Мирон догадался, ему просто нужно было подтверждение. Когда камера открывается и голос говорит «На выход», Дима нисколько не ликует. Снова задержать дыхание и войти в толщу воды, достигнув дна. Это будет продолжаться до тех пор, пока он снова не окажется наедине с собой. Кажется, они с Бабаном несильно отличаются друг от друга; просто он делал это в открытую, а Дима старательно скрывал и подавлял эгоистичное желание подчинить то, что навсегда должно остаться по ту сторону решётки. И ближе, чем на метр к ней не подходить. *** — Объяснишь свой поступок? Больше никаких осторожностей: Дима сидит напротив Мирона Яновича. Судя по сбитым костяшкам одного, и разбитому носу другого, может показаться, что Диме стоит начать оправдываться за то, что поднял руку на учителя. Но он ни разу не прикоснулся к нему. В отличие от Бабана. — Я подрался, — коротко и бесстрастно заключает. Даже если он потянется, просунет руку между прутьями и накроет чужую ладонь своей, то он всё равно будет вторым. И даже если захочет трахнуть его прямо через решётку, а тот согласится — всё равно. Об этом говорило слишком уж довольное ебало Славы, который позавчера зашёл прямо посреди урока и что-то нашептывал Мирону на ухо, гаденько улыбаясь при этом. Только у Мирона лицо было не слишком довольное, что окончательно не уничтожило в Диме эгоистичное начало. — Это я знаю. Я не хотел для тебя таких последствий, — Мирон как обычно держит лицо так, будто от этого зависит его жизнь. — Неважно, чего хотели Вы. Это мой поступок и мне за него отвечать, — пожимает плечами, скрещивая руки на груди. Мирон Янович недолго думает, прежде чем спросить. — Оно стоило того? Дима ловит себя на том, что смотрит ему прямо в глаза. Голубые, он раньше никогда не придавал этому значение. Или же попросту не видел из-за своей небольшой близорукости и привычке отсиживаться на третьей парте. Они красивые, очень проницательные и особенно глубокие, когда Мирон выжидал чего-то и думал одновременно. — Да, стоило. Победитель всё равно вышел проигравшим. Вожак теряет хватку и вскоре его понизят до приспешника. У Димы медленно и практически незаметно опускаются руки.