Такие вкусные кексы...

      — Ты что делаешь? — Арсений удивлённо обернулся на Антона, сидевшего рядом.       Они грелись под пледом, смотря какое-то занудное кино, которое предложил Попов, но Шастун уже давно отвлёкся на другое занятие, более подходящее для его возрастной категории. Это занятие и привлекло внимание старшего, ведь кудрявая голова то и дело мелькала в уголке глаза.       — Рисую... — тихо протянул Антон, не отрываясь от творческого процесса.       Взгляд мужчины упал на собственный гипс, который был уже не белым: верхние слои бинта были украшены разноцветными блестящими цветочками, смайликами, звёздочками и прочими небольшими рисунками.       — Где ты это взял? — ещё более удивлённо взглянул Арсений.       — Что? — отозвался Шастун, не понимая, что в этом необычного. — Разноцветные ручки?       — Ага... Разноцветные ручки? Откуда?       — Они у меня всегда лежат... — Антон гордо начал высыпать на постель свою коллекцию цветных гелевых ручек. — У меня ещё фломастеры блестящие есть!       Арсений приподнялся, и на лице отразилось то ли возмущение, то ли недоумение — смесь эмоций, которые оказалось трудно выразить, и подобрать соответствующие слова, — всё равно он не спешил как-то комментировать всё это, продолжая глазеть на Шастуна, полного спокойствия.       А Антона, в свою очередь, не сильно волновала реакция Арсения: он продолжал подбирать цвета для следующего рисунка, перекладывая фломастеры и ручки, и не хотел смотреть ни на мужчину, ни на экран ноутбука, который продолжал показывать старый и, по мнению Антона, скучный фильм.       Тишина затянулась. Попов был недоволен, или удивлён, а может даже и восхищён — он сам не понимал; а никакого объяснения со стороны младшего он не услышал, поэтому поставил фильм на паузу, с целью привлечь его внимание, ведь Шастун был глубоко погружён в своё занятие, и не замечал чужого недоумения.       — М? — наконец парень поднял голову, когда стало тихо и его легонько толкнули в плечо.       — Ты... Да что ты делаешь? — Арсений взглянул на него круглыми глазами, а затем поднял руку ближе к лицу и стал рассматривать уже имеющиеся картинки.       — Рисую, я ведь сказал, — всё так же спокойно выдал Шастун, — фильм неинтересный.       Мужчина, глядя на свой гипс, прыснул смехом и поднял брови домиком, поэтому смех походил на нервный — может, таким он и был, ведь не смотря на всю трогательность ситуации, он осознавал, что эти рисунки останутся с ним на месяц, а то и два.       — Ты изрисовал мой гипс цветными ручками? — уточнил Арсений, хотя сам понимал, что ответа "нет" уже быть не может, и что он сам в состоянии оценить ситуацию, ведь не слепой. — Ты... Господи, само очарование... А как я на работу пойду, домовёнок?       — В смысле? — он свёл брови ещё ближе, так что сложно было не понять, что вопрос его оскорбил. — Что не так?       Попов решил не отвечать. Художника легко обидеть, а Шастуна — ещё легче. Что уж говорить про Шастуна, возомнившего себя художником...       — Да это я к тому, что... — взгляд старшего снова скользнул по лицу Антона, понимая, что сейчас стоит просто смириться. — Не важно. Продолжай, очень красиво.       Парень в ответ довольно улыбнулся, продолжая вырисовывать фломастером Винни Пуха. И это зрелище было уже не таким раздражительным, а милым; таким же очаровательным, как играющийся котёнок или увлечённый творчеством ребёнок — ведь Антон, конечно, таковым и был, — а такому можно простить всё, что угодно: хоть испорченную обивку дивана, хоть разрисованный цветными ручками гипс. И уже совсем не важно, как прокомментируют это коллеги, и не хочется придумывать отмазки по типу визита шестилетней племянницы, хочется просто... наблюдать. Любоваться.       Включив обратно фильм и потерявшись в размышлениях, Арсений не сразу заметил, что Шастун уже давно не занят рисованием. Очнулся лишь когда ощутил на своей щеке лёгкий, но очень нежный поцелуй, и от неожиданности дёрнулся, а затем поморщился — сам не понимая, почему.       Наверное, не то. Не здесь. Ощущение. Совсем не нужное в этот момент ощущение.       И младший, недовольный такой реакцией, отвернулся на бок, укрываясь пледом, ведь сквозь окна снова стал просачиваться мороз.       Нудный фильм. Ни о чём. Кому это может быть интересно? Никому. Скука и холод, от них засыпают. Засыпают вместе. Рядом. Близко, так близко... Но сложно согреться. Почему так сложно согреться?       Беспокойные мыcли запрещали отдыхать. Они ползали в голове, раздражая кору мозга, заставляя ворочаться и нервно поправлять пижаму. И то слишком жарко, то слишком холодно, слишком непонятно, слишком неожиданно, слишком комфортно, слишком, слишком... Непривычно. И от этого Антон не мог заставить себя заснуть.       — Эй, — крепкая рука недовольно похлопала по плечу. — Чего вертишься?       — Не знаю, — прошептал Шастун, поворачиваясь к мужчине.       — Всё нормально? — он взволнованно нахмурился.       — Да, просто эмоции распирают... Ты спи, я полежу и засну, наверное.       Арсений повернулся и придвинулся ближе, так, чтобы было удобнее гладить непослушные кудряшки. Его присутствие было таким важным, таким успокаивающим, но в него было сложно поверить. Ведь это ощущалось таким невозможным, особенно для Антона, привыкшего к сплошной боли и вечным несчастьям, что неудивительно: сплошной ужас его вечно преследовал, не давая двигаться вперёд к счастью, ведь страх наступал на пятки, рвал подошву и оставлял мозоли.       — Тебе сказку рассказать? — с некой насмешкой спросил старший, не подавая виду, что говорит серьёзно.       — А ты можешь? — с надеждой вылупился Антон, и в глазах заиграл искренний интерес.       Арсений хмыкнул, слегка приподнявшись над младшим, так чтобы было удобнее его приобнять. На минуту задумался, но потом с ещё большим энтузиазмом взглянул на парня.       — Сказку про домовёнка хочешь? — улыбнулся Попов, и увидев довольный кивок, продолжил. — Жил-был один один старец, он был очень злым и вечно хмурился, ведь ему казалось, что он в этом мире один. А может, так оно и было, ведь ничьей любви он не ощущал: все его близкие казались не такими уж и близкими, все его друзья ему надоели, любимая работа стала для него крайне тяжёлой... Только вот в какой-то момент он встретил одного мальчика — ясного, как солнышко, но совершенно неуправляемого...       — Это про меня что ли? — внаглую спросил Антон, испортив всю интригу и тем самым разозлив Арсения.       — Как так быстро догадался?       — Ну, старец — это точно ты, — предположил он, за что получил лёгкий щелчок по носу.       — Не перебивай рассказ! Так вот, мальчик этот вовсе на мальчика и не смахивал. Больше похож был на сумасшедшее чучело, вылезшее из розетки, чумазое, лохматое, и вечно куда-то встревающее. Непослушное до жути, капризное и вредное!       Шастун скорчил обиженную мордочку, на что мужчина ответил смехом, после чего продолжил:       — И поскольку старец был вовсе не лучше, он не сразу понял, что этого домовёнка надо ценить. Он много хмурился на него, обижался, избегал, убегал... Считал себя мудрым, а оказался обычным трусом. И когда домовёнка не было рядом, лишь тогда глупый старик понял, что сам он не справится. И с кем-то другим тоже не справится, ему нужен только лохматый, чумазый, капризный домовёнок.       — Я вовсе не лохматый... — уже сквозь сон бормотал Антон, — я кудрявый просто...       — Конечно, — тихо ответил Попов, зарываясь пальцами в вовсе-не-лохматые кудряшки. — И старец очень рад, что домовёнок к нему вернулся. Без него он бы так и страдал в одинокой и хмурой старости. А может и не познал бы никакой старости.       Лёгкий поцелуй упал на лоб уже сладко посапывающего Шастуна.       Арсений искренне считал, что он этого не заслужил. Он испытывал жуткое отвращение ко всему, что он делал последние пару недель, что он говорил последние пару недель, что он чувствовал последние пару недель. То, что сейчас он может быть счастлив — не его заслуга. И может, он этого и недостоин — во всяком случае, он это имеет.       С этой мыслью он потянулся за телефоном, считая, что упустил один важный момент. Пальцем ввёл краткое, но значимое «Спасибо», адресованное Кате.