Русская сирень

19.07.1918. год. Граница с Польшей.       Они с Анной только что сели в поезд. И только сейчас Виктор понял, какую ошибку он, возможно, совершил. Доверился женщине, которую видел в первый раз. У неё явно были свои причины ему помогать, но о них Виктор почему-то побаивался спросить. Он уставился в окно. За ним бежали пейзажи домов и зданий. Сейчас Воскресенский был один на один со своими мыслями. Вчера они с матерью пропустили весь бал, потому что очень уж долго они беседовали на различные темы. Смеялись, говорили, а затем этому всему пришёл конец. До последнего хотелось верить, что это сон. Воспоминания наганяли ещё большей тоски.

«Как узор на окне. Снова прошлое рядом. Она пела песню мне. В зимний вечер когда-то».

Виктор вспоминал слова той самой песни, но помнил лишь мелодию. Знал лишь, что мама прекрасно пела на немецком. Рука Виктора лежала на столе, Анна к ней дотронулась. Руки женщины были тёплыми, как и у его матери.

«Словно в прошлое попав. Чувство рук тепло». Виктор удивлённо уставился на Ярцеву. Она выдохнула и спросила: — Ты решил, как тебя будут звать? Первое, что тебе следует изменить — это имя, — Анна говорила по-французски. Виктор снова задумался. Они едут во Францию, она находится очень далеко от России. Его собственное имя можно было и оставить, но это было бы слишком предсказуемо. А если выбрать неочевидный вариант? Например Иоанн. От этого имени произошло русское имя Иван. Не иронично ли? — Иоанн. Иоанн де Мишель. Сойдёт? — выгибая вопросительно бровь, Виктор выжидающе смотрел на Анну. — Смешно то, что Иван на европейский лад и будет Иоанн, не думаешь? — усмехаясь, спросила Ярцева. Виктор ухмыльнулся. — В том-то и суть, Madam Iartseva. Анна улыбнулась и достала из своей кожаной сумки какую-то вещицу. Это была музыкальная шкатулка. Сделана она была, по всей видимости, из золота и украшена то-ли малахитом, то-ли изумрудами. Женщина подбросила её в воздух, а Виктор с лёгкостью словил. Он в недоумении покрутил вещицу в руках и осмотрел её с нескольких сторон. Да, это было золото и малахит. — Ты мальчик умный, думаю поймёшь, что с этим делать, — Анна встала из-за стола и, открывая дверь купе, быстрым шагом куда-то ушла. Виктор обеспокоенно посмотрел и подорвался с места, подбежал к двери. — Куда вы?! — в догонку крикнул ей Виктор. Он хотел было побежать за ней, но за дверью в коридоре никого не было. «Куда она испарилась?» — подумал Виктор. Мальчик хотел прикоснуться к кулону в виде сердца, но на груди его не оказалось. — Что?.. нет, нет, — вот и цель Анны Ярцевой. У Виктора начали слезиться глаза, но он нашёл в себе силу не плакать. Он снова сел за стол и осмотрел шкатулку ещё раз, открыл её. Заиграло произведение Чайковского «Вальс цветов». Виктор помнил его, потому что старший брат почти всегда играл его на фортепиано. Снова непрошенные воспоминания. «Вальс Чайковского играл. И ты тогда была рядом. Вальс кружил и нёс нас. Словно в сказку свою, врата открывая. Последний бал и последний вальс». Именно эту музыку играли в уже прошедший день рождения. Внутри шкатулки лежали какие-то бумажка и ключ. Бумага выглядела потрёпанной, она была сложенна несколько раз. Виктор раскрыл и заметил текст красивым почерком. Писали на немецком. «Ich habe gehört, dass etwas nicht stimmt. Wenn etwas passiert und meine Enkel ein Dach über dem Kopf brauchen. Anna, bitte gib ihnen diese Kiste und mit ihnen den Schlüssel zu meiner geheimen französischen Residenz. «Straße Rue de Harlay» Meine Enkelkinder werden diesen Ort ohne Probleme finden, da bin ich mir sicher. -Vlada Iwanowna» Влада Ивановна являлась его бабушкой. «Откуда у Анны её письмо? Точно, она говорила же, что несколько лет назад работала во дворце». Виктору надо было на улицу Рю дё арлé. По крайней мере, так писалось в письме. Там должна быть бабушкина резиденция, но что значат слова «Мои внуки без проблем найдут это место, я уверена»? То есть никто другой не сможет найди это место? Почему именно «мои внуки»? Тогда и РСФСР сможет его найти? Виктор не знал, но ему надо было хотя бы попытаться. Он посмотрел на то место, где сидела Анна. — Ха, — усмехнулся Воскресенский. Женщина оставила здесь свою сумку. Виктор без зазрения совести подполз к ней и аккуратно, как будто оттуда могло что-то выпрыгнуть, раскрыл забытую Анной вещицу. В сумке находилось, наверное, не малое количество французских денег и какие-то бумаги. Ехать ещё достаточное количество времени, по этому Виктор мог бы их прочитать. Ещё здесь лежало два билета и паспорт на имя «Ярцева Анна Сергеевна». Воскресенский достал конверт с сургучной печатью красного цвета. Виктор не церемонясь раскрыл его и, доставая письмо оттуда, прочёл, писали на русском. «Здравствуйте, Анна, моё имя останется для вас секретом, но я хотел/а бы вас попросить о некой услуге. Встретимся на мосте Александра III, когда вы вернётесь во Францию. -Ваш/а почитатель/ница» Анна, очевидно, не знает об этом письме, а точнее о том, что там написано. Что за тайный почитатель или почитательница? Виктору нравятся загадки. Больше ничего интересного из бумаг у Анны не было. Виктор решил лечь поспать.

***

      Воскресенский вышел из купе, чтобы проветриться. И услышал разговор нескольких людей, стоявших не так далеко от него. — Скоро подъедем к Польше. Ах, вы паспорта подготовили? Паспорта. Как же Виктор об этом не подумал? Чтобы проехать границу нужен паспорт. «Вот же ж» Виктор в спешке вернулся обратно в купе. Оставаться здесь как вариант даже не рассматривалось. Можно было сказать, как есть, что он поехал вместе с Ярцевой, и даже показать её паспорт, а затем и билеты. Должно же быть у людей хоть какое-то сострадание перед ребёнком? Но это граница с Польшей, а отношения между ней и Россией ну уж очень плохие. Виктор выдохнул. Поезд резко остановился, и Воскресенский чуть не упал на койку. Он глянул в окно и увидел сплошной лес. А из коридора послышался крик «Граница!» «Чёрт, чёрт, чёрт», — Виктор схватил за ручку сумку Ярцевой, запихал туда все бумажки, паспорт и шкатулку, резко открыл окно купе и выпрыгнул наружу. Приземлился он не шибко удачно, и из итак уже потрёпанных коленей потекла алая кровь. Виктор плюнул на это и, осматриваясь по сторонам, не увидел ничего, кроме сплошного леса и длинного забора с колючей проволкой. «Встречай гостя, Польша», — позади Виктор услышал звук открывания двери купе и непонятную для себя речь. Воскресенский стряхнул с шортов пыль и аккуратно, постоянно осматриваясь, на корточках поплёлся к лесу. Как только стемнеет, он перейдёт границу.       Лес был густым, пахло елями и соснами. Виктор ушёл немного дальше, чтобы наверняка его никто не увидел. Он уже более спокойно выдохнул и заприметил поваленное дерево. Виктор приблизился к нему, но садится не решился. На дряхлом стволе бегало неимоверное количество муравьёв. Он просто-напросто побрезговал. — Да-м, денёк сегодня конечно — Виктор устало выдохнул. И что ему теперь делать? Виктор заливисто засмеялся. Смеялся он долго, а позже этот смех перерос в плачь. Только сейчас он понял, как же ему будет сложно, дорого и больно не попасться в лапы брата. А что будет если он не сможет? Он умрёт? Его будут пытать? Что похуже? Что может быть хуже? Смерть родных? Так он её уже испытал. Сейчас Виктор желал лишь уйти, больше никогда не видеть людей. Он хотел бы жить, но у него получится только существовать. Розовый закат. Виктор не знал сколько здесь просидел, но он чертовски хотел есть и спать. «Закат, будто пару лет назад, но в этот раз без тебя,» — Виктор и Николай были творческим личностями, по крайней мере, так говорила мама. Коля рисовал розово-алый закат на холсте, а Виктор тогда играл на скрипке. А что сейчас? В этот момент в его сердце что-то погасло. Может надежда, а может что-то ещё. Виктор не чувствовал рук, здесь, в лесу, было до чёртиков холодно. По ногам пробежались мурашки. «Всё не вечно, всё не важно. Я обещаю, что если и умру, то только свободным,» — Воскренский проглотил ком в горле, ещё рано было выходить, но пока он тут сидел, он заприметил не большой, но лаз в заборе. Это был шанс попасть на территорию Польши. Виктор зевнул. Он с утра ничего не ел. — Точно, — радостным шёпотом произнёс он. В его карманах было целых две плитки подаренного шоколада. Он бы хотел сохранить сладость, ведь это был последний подарок старшего брата. На Виктора нахлынули воспоминания. — Эй, мелюзга, — Виктор раздражённо украдкой глянул на брата и показал ему язык. Николай усмехнулся.— Да ладно тебе, мелкий. С днём рождения, — Он подошёл к младшему брату и протянул две плитки немецкого шоколада. Виктор улыбнулся и в шутку сказал: Ладно, прощён. «Прощён, — Виктор смотрел на закат, а по его щекам текли слёзы, — если бы я только знал». Виктор сглотнул и попытался остановить, сейчас совсем не к месту, слёзы. «Коленька, мамочка, отец, тётушка. Все они — мертвы» они убиты его братом, а он, Виктор единственный, кто выжил. Будь Воскресенский постарше, он явно желал бы мести, но сейчас он чувствовал детскую обиду и дурацкую безысходность. «Мальчики не плачут. Так ведь говорила тётушка? А что делать если ты больше ничего не можешь? Мальчики бывает вынуждены плакать, » — Виктор прикрыл лицо руками и смотря на небо увидел первые звёзды. «Вот бы хоть одна упала. Я бы загадал, чтобы я умер там. Со всеми» Совсем уже стемнело. С дорожных путей ничего не было слышно. Виктор поплёлся к той части забора, у которой была совсем немного оторвана часть. Это явно не рук человека, какое-нибудь маленькое животное пыталось пролезть через границу. «Даже животные бегут из России» Виктор усмехнулся, отодвигая сетку. Он полез туда головой вперёд. На земле было неисчислимое количество пыли и грязи. Его пепельные волосы с головой, так сказать, прочувствовали эту смесь на себе. Воскресенский выдохнул, что было очень зря, пыль поднялась в воздухе и попала в рот и нос. Он ели как откашлялся. «Такими темпами я не доберусь до бабушкиной резиденции» Виктору совсем не было смешно со своих мыслей. Он пополз дальше, послышался хруст и треск. На его левом плече порвалась рубашка. Когда он полез дальше, железо распороло и само плечо. — Да твою же мать — шёпотом говорил он. Виктор взвыл от боли, но лез дальше. Следовало бы сначала снять рубашку и протолкать её через лаз, но сейчас такой возможности не было. Воскресенский прополз на половину и устало выдохнул. Железка настораживающе упёрлась ему в бок. Он жалобно, как щенок, заскулил. Виктор уже чувствовал, как холодный металл распорит ему кожу, и то, как оттуда через боль и завывания самого Виктора, потечёт кровь. Он не хотел лезть дальше, но иначе было никак. Виктор обязан попасть в Польшу. Обязан. Должен, чтобы выжить. Вздохнуть полной грудью. Он должен. Он полез дальше. Воскресенский, как можно тише прикрикнул. В его собственном боку застряла железная сетка. «Блять,» — вымолвил он. Уже покалеченной левой рукой он потянулся к ране. С первого раза вытащить из раны железную сетку не вышло. Со второго и третьего — аналогично. Виктор уже потерял надежду, руки его не слушались. Под действием боли и раздражения Виктор просто дёрнулся вперёд. Рана стала ещё больше и сетка, к счастью, полностью вылезла из тела Виктора. На бёдрах так же появилось по паре ран, но когда он полностью вылезла на территорию Польши, он наконец-то смог спокойно выдохнуть. Он в Польше. Виктор лежал на траве и тяжело дышал. Только сейчас он осознал плачевность всей ситуации. До мало-мальски населённого пункта не меньше 10 км, он весь в крови и ранах, в лесу, где наверняка водятся волки, и на самое сладенькое он весь в грязи, а из-за неё вероятность умереть от какого-либо заражения увеличивается на 80%. «Я ненавижу свою жизнь,» — тихо выдохнул он. Виктор глянул на свое плечо и ужаснулся. Раны не было. От неё остался лишь шрам. «У меня галлюцинации от голода и болевого шока, что-ли?» он пощупал шрам, но ни крови и ни боли не почувствовал.

Как узор на окне,

Снова прошлое рядом,

Она пела песню мне,

В зимний вечер когда-то,

Словно в прошлое попав,

Чувство рук тепло,

Вальс Чайковского играл,

И ты была рядом,

Вальс кружил и нёс с тобой нас,

Словно в сказку свою врата открывая,

Последний бал и последний вальс

Украшения в янтаре,

Дом родной покидаю,

Будешь ты в июле,

Вновь со мной, дорогая

Виктор наконец-то вспомнил мамину песню. Он обессиленно лёг на спину и прикрывая глаза, уснул.

***

20.01.1919 год, г. Берлин, Веймарская Республика: Они наконец-то дома. Сегодня Клаус в Берлине, а завтра он уедет в Кёнигсберг. На сегодняшний день Адлер планировал гулять в Берлине до самого вечера, потому что общество нового немецкого парламента и Матцельсбергера ему совсем не нравилось. Он открыл двери Рейхстага и вздохнул свежий зимний мороз полной грудью. На улице не холодно. Всего -3°С. Клаус был одет легко: тёплое пальто чёрного цвета, которое очень ярко смотрелось в контрасте с белой кожей и блондинистыми волосами, шарф серого цвета, его любимые чёрные брюки и тёмные сапоги натёртые до блеска. Николаус не готовился к прогулке, он быстро надел первое попавшееся, но выглядел, как и всегда — прекрасно. Спокойной с неба падали снежинки, люди куда-то спешили. А Клаус наслаждался погодой. Он любил мороз, но не холод, как в России и никак в Италии, где нет снега. Золотая немецкая середина была прекрасна, но по слухам, в России в это время года расцветает так называемая «Russischer Flieder». Русская сирень, которая цветёт зимой. Эта байка появилась ещё в 1812 году из-за французов, но доказательств данному феномену — нет. Да и Клаус не верил. Только в немецком и французском языке словосочетание «Русская сирень» означает удивительный феномен, когда цветы распускаются не в мае, а в январе. В других языках данное словосочетание означает галлюцинации из-за сильного мороза. В детстве Клаусу рассказывали сказочки, по типу если ты поцелуешь своего любимого под русской сиренью, то вы больше никогда не расстанетесь. Бред, да и только. Хотя всё это не могло появиться просто по щелчку пальцев. Может тогда французы были пьяны и им что-то почудилось. Не даром же наполеоновские солдаты говорили, что проиграли из-за того, что их русские водкой поили. Может так и было. Под ногами хрустел снег, с каждым шагом оставляя под собой след от сапогов Адлера. Многочисленные деревья были лысыми, и на некоторых из них он и вправду представил цветущую сирень. Если такая красота где-то существует, то точно не в России. Клаус любил гулять, любил поразмыслить над своей и чужой жизнью, над тем от кого мы всё-таки произошли. От Адама и Евы или от обезьян? Тысячелетняя эволюция или волшебная сказочка о двух грешниках? Клаус склонялся к первому, но это не отменяло того факта, что он был верующим. Так же Николаус считал, что сейчас Германия стала «зловонным болотом». Спасти которое будет возможно если — немцы — высшая раса, сохранит за собой абсолютную власть. Негерманские расы считаются низшими, особенно славяне; чехи, сербы, хорваты, словаки, поляки, русские. Сколько их там развелось? Наибольшую неприязнь у Клауса вызывает враждебное отношение к борьбе за сохранение германизма и постыдное заигрывание с «товарищами славянами», но сказать, что сам Адлер без грешка нельзя. Он ненавидит славян всех, кроме русских. «Чёрт одни русские на уме» Русских Клаус не жаловал, но не ненавидел. Россия являлась творцом мировой классики и такую страну Клаус просто-напросто не мог ненавидеть. Максимум презирал. Клаусу нравилась русская литература, в особенности Достоевский. Адлеру нравилась русская классическая музыка, конечно же, Чайковский. Николаус восхищался Ломоносовым, Менделеевым и Ковалевской. Все они русские. Творцы искусства и учёные. Он любил русский язык. Не понимал то, как они танцуют лезгинку. И любил русский стиль «авось сойдёт». Каждый русский будет бороться за свою родину до самого конца, что не сделали бы итальянцы или французы. Всем этим немцы и русские были похожи между собой. Первая ложка в Европу была привезена из России. Именно русские заставили мыться людей в Европе хоть раз в месяц. Русские спасли Европу от Наполеона. Балканы были освобождены от Османской Империи тоже благодаря русским. Русь, Русское Царство, Российская Империя и наконец СССР сильнейшие страны противники. Немцы и русские похожи, да, но из-за этой схожести им никогда и не стать союзниками. Каждый союз между ними всегда распадался, и нынешние хорошие отношения у Веймара с русским Иваном рано или поздно разрушатся. И если Клаус хочет прийти к своей цели, он должен будет стать сильнее, умнее, изворотливее, чем СССР. Русские легкомысленны, особенно русский Иван, с которым во время учёбы в Швейцарии они жили в одной комнате. За то время Клаус хорошо понял логическое мышление русских. А точнее то, что его нет. Русские не действуют логично, они всегда всё делают на «ну а вдруг». И это «ну а вдруг» часто срабатывало, Клаус, наверное, хотел бы такое же мышление, как у русских. «Слишком много России, аж бесит» Клаус выдохнул через нос и уставился в серое небо. На его лицо падали снежинки и тут же таяли. Адлер не был лицемером, он мог признать хорошую сторону своего врага в отличии от многих других стран Европы. - Да уж. Вот тебе и русская сирень, — тихо вымолвил он. Погода на улице была прекрасной. Сейчас бы Клаус взял какое-нибудь томик Ницше и, сев на скамью, читал, но книгу с собой он не захватил, просто уже не мог терпеть ни брата, ни его партию. Так же сегодня сюда приехал ещё и КПГ . Тельмана Клаус ненавидел всем сердцем. Ярый фанатик, который таскает с собой «Капитал» Маркса куда угодно, но в целом он был терпимее Социал-демократической партии. А вот Фридрих Лассаль — наглый голубоглазый мужчина, который пытается угодить всем, чтобы самому получить выгоду. Одним словом — лицемер. На данный момент главная партия, да и в целом придурок. Как только Клаус придёт к власти он уничтожит всё, что так или иначе было связанно с СДПГ. Адлер хмыкнул. Его взгляд зацепился за чернявую головушку какой-то фройляйны. Чёрные волосы — самые лучшие у девушек, по мнению Клауса. Чёрные, такие же, как и его душа. Как-то это клишировано. Почему у Адлера такой вкус? Может из-за того, что у его матери были чёрные волосы, а может из-за школьной «любви» в лице Австрии. Сегодня Клаус собирался погулять по зимнему Берлину и подумать о смысле жизни. Если бы не увидел загорелое лицо с русыми волосами и сиреневыми глазами. Это СССР. «Какого он тут делает?» подумал Клаус. Адлер попытался аккуратно свалить, пока русский его не заметил. - Ох, привет, Пруссия, — Воскресенский говорил по-немецки. На русском был надет какой-то странный головной убор, пальто было не застёгнуто, да и не за что, на рубашке отсутствовало две пуговицы, ремень был кожаным, а брюки с несколькими заплатками, на ногах грязные кирзовые сапоги. Он дружелюбно улыбаясь, подошёл к старому «приятелю». У Клауса начал дёргаться глаз. Сегодня он не сможет вытерпеть двух коммунистов в Германии. - Здравствуй, Воскресенский. - Рябинин, — перебил его СССР. Клаус без какого-либо удивления посмотрел на русского. В целом было ожидаемо, что после Октябрьской Революции СССР изменит фамилию. Николаус ничего не сказал, а лишь согласился. - Адлер, не подскажешь, как до Рейхстага добраться? — немного стыдливо спросил СССР, отводя взгляд. Клаус усмехнулся. Если русскому Ивану сегодня назначили встречу в Рейхстаге, то почему его даже не встретили? Всё просто. В Германии в целом после проигрыша в Мировой войне и Ноябрьской Революции, не жаловали никого со стороны Антанты. А Россия туда входила. - Подскажу. Только для начала мне надо заскочить в магазин за газетой. — у Клауса не было настроения злорадствовать над Советским союзом. Он поможет и к стороне. Недалеко Клаус заприметил ларёк и подходя к нему, осмотрел товар. Ему была нужна социал-демократическая пропаганда. Она ему нужна, чтобы понять её популярность. Сначала Клаус начнёт с газет, затем перейдёт к представлениям, а дальше он, скорее всего, поймёт успех социал-демократов. Клаус хочет стать правителем Германии, Третьим Рейхом. Он будет Великой державой, но для того, чтобы ей стать надо понять то, как другие приходят к успеху и власти. Концепция «Третий Рейх» и национализма зародилась ещё в школе, когда Клаус полыхал юношеским максимализмом и у него было уйму амбиций, которых некуда было девать. Идеи чистоты нации, единоличной власти и тысячелетнего Рейха, возникли в тот же период. Сейчас Клаус придерживался тех же взглядов, что и три года назад, но менее яростно относился к другим идеологиям и расам. Хотя капитализм, либерализм и коммунизм он ненавидел так же сильно. Клаус усмехнулся своим мыслям и попросил у продавца газету. - С вас две тысячи марок, — Рейх протянул несколько купюр и забирая газету, уставился на удивлённого СССР. - Две тысячи марок?! — громким шёпотом, подходя к Клаусу и смотря в газету, затараторил русский. - Инфляция она такая, но сейчас это даже плюс, — Рябинин непонимающе посмотрел на оппонента, тот лишь выдохнул и объяснил неучу в чём вся суть, — Кредиты, набранные правительством на ведение войны, обесцениваются вместе с национальной валютой. Кроме того, государство получает выгоду от экспорта. Теперь один товар, проданный за доллары, приносит в несколько раз больше марок, чем до войны. - Ты же понимаешь, что в скором ситуация только усугубится? — спросил его Советский. Клаус кивнул. Да, он знал, но снова-таки это ему на пользу. Сломленный народ пойдёт беспрекословно за человеком, который пообещал отомстить тем, кто унизил их. Адлер это понимал и брату никак с инфляцией помогать не собирался. - Ладно, Рябинин, пошли, — Клаус схватил СССР под руку и повёл его по направлению к Рейхстагу. «Странно, здесь же не так холодно, как в России. Тогда почему у него такие красные щёки?» Николаус аккуратно из-под ресниц наблюдал за русским, который был весь красным. Адлер решил спросить напрямую: -Чего такой красный, Рябинин? Иван выдохнул и отвёл взгляд александритовых глаз. Он взглотнул и снова смотря на Клауса, ответил: - Тебе это волновать не должно, фриц. Клаус шокировано уставился на загорелое лицо. - Ха, — усмехнулся Адлер, — неужели наш «добрый, милый» идиот, раздолбай, любитель подраться ни капельки не изменился после того, как застрелил всю свою семью? — Иван зло зыркнул на немца. Клаус уже чувствовал свою победу, но не тут то было. Сильный коммунистический кулак прилетел ему в скулу, выбив при этом пару зубов. Из губы текла кровь. Клаус прикоснулся к ней, отводя руку и смотря на ярко-красную жидкость на пальцах, он усмехнулся. Адлер притянул руку к щеке коммуниста, РСФСР боязливо глядел на руку Клауса. Немец нарисовал на загорелой щеке сердечко из собственной крови. - Знаю — сам виноват. Пошли, Ваня, — Клаус улыбнулся и посмотрел на красное лицо оппонента, усмехнулся. До Рейхстага километр.

***

- Боже, извините, что не могли вас встретить — с такими словами на пороге Рейхстага их с Иваном встретил Лассаль. СССР добродушно улыбнулся: - Ничего, всё в порядке. К тому же меня проводил Клаус. Адлер кивнул и поплёлся к брату известить о прибытии иностранного партнёра. Клаус постучал в дверь ровно три раза, не дожидаясь ответа он вошёл. - Приветики, Клаус,— первым с ним поздоровался КПГ. Веймар вздохнул, но приветствовать Пруссию не стал. - И вам привет, Герр Тельман, — произнёс Клаус, — к вам гости из России, — добавил он. Республика кивнул, а партия радостно улыбнулся в слух произнося: - Наконец-то, хоть один нормальный человек. А ты, Клаус, не надо так формально. Адлер кивнул. Ему уже надоело их общество. Клаус попрощался и выходя за дверь встретился с вообще-то ещё РСФСР. На его щеке уже не было сердца из крови, но на другой красовался флаг его республики. - Ты уже уходишь? — спросил его Рябинин. Клаус выдохнул и кивнул. - До свидания, тогда, — Иван говорил по-русски. - Bis bald, Russisch Ivan, — тоже попрощался Клаус. РСФСР ушёл в кабинет брата, а Клаус ушёл из Рейхстага.

***

21.07.1918 год. Г. Люблин, РСФСР: Прошёл уже час, как Виктор шёл к хоть какому-нибудь населённому пункту. Но ему на встречу только лес, лес и лес. Больше ничего. Уже ярко светило солнце, пели птицы, а с листьев деревьев падала роса. Или дождь? А он был? Виктор не знал, но это хоть как-бы объяснил то, куда делась вся кровь с рубашки и кожи. Ни крови ни ран. Только два шрама. Это было очень странно. Ему, конечно же, рассказывали насчёт регенерации стран, но она могла быть такой быстрой Только у стран. Он же был регионом. У Виктора попросту не могли зарасти раны за такой маленький промежуток времени. Он выдохнул. Сейчас как раз было время, чтобы об этом всём поразмышлять, но вот он этого совершенно не хотел. Не хотел не думать, не знать. Он просто уже хотел добраться хоть до какой-нибудь деревни. Но ему навстречу только лес, ветер, солнце и пение птиц. В этой местности было как-то не по себе. Здесь не росли берёзы, не слышалось пение воробьёв. Птицы пели, да. Но какие именно Виктор не знал. У мальчика уже начинали болеть ноги. Он снова вздохнул, мысли с каждым разом возвращали его на два дня раньше. На собственный день рождения. Все мертвы. Когда Виктор отгонял эти мысли, появлялись новые. Он вспоминал то, как легко Анна украла у него подвеску. Виктор в ближайшее время не сможет вернуться на родину, а может вообще никогда там больше не появиться. Он уже был не в силах плакать. Внутри он был полностью выжат, подавлен и растопчен. Ничего уже не чувствовал, лишь тупое желание выжить, не попасться в руки брата, уделать ему нос, сделать всё, чтобы отобрать у него всё то, что ему сейчас дорого. Виктор более-менее пришёл в себя, и он хочет мести. Как-бы клишировано это не было. Он устало выдохнул и уставился в серо-голубое небо. Ноги отзывались тупой болью, и Виктор уже задумывался о том, чтобы остаться здесь. Но он бы не принадлежал роду Воскресенских, если бы не был настырным. Прошло ещё не менее часа. Виктор вспотел и хотел пить, как-никак на дворе жаркое назойливое лето. Радовало то, что он не надел тогда брюки, как этого советовала мать. И о боги, Виктор наконец-то увидел дома. Не такие величественные и красивые, как в Петрограде, но Виктор был рад даже таким. Эта местность очень сильно отличалась от той, в которой Виктор раньше жил. Он шёл всё быстрее, игнорирую боль. Виктор устремился в город (?). Даже люди здесь выглядели совсем иначе, чем на родине. Вместо русых волос здесь преобладали каштановые, а вместо бледный лиц аристократов, загорелая кожа простых людей. Здесь Виктор выделялся ещё сильнее чем в столице. Пепельные волосы здесь и сейчас выглядели намного ярче, а светлый сиреневый взгляд всё чаще улавливал на себе чужие карие. Виктора немного настораживало такое пристальное внимание к своей персоне. Но сразу же он об этом забыл, как только услышал русскую, любимую, родную речь. «Да, мне по пути. Я же в Германию еду,» — Виктор заметил рослого мужчину, который разговаривал с какой-то полячкой. Сзади них стояла повозка с сеном, в неё были запряжены две чёрные лошади. Такие повозки Виктор видел только в детских книгах с иллюстрациями. Наверное, мужчина был не богат. Единственный здесь русский поцеловал женщину польского происхождения. Она мило улыбнулась и прощаясь, удалилась в дом. Мужчина тоже улыбнулся и направился к повозке. Германия. Из неё будет намного легче добраться до Франции. И что радует, Виктор знает немецкий. Там будет уже легче в общении с людьми. Не долго думая Виктор залез в заднюю часть, прячась среди сена. Оно кололо и пахло отвратительно, но Виктору больше нечего было поделать. Он поудобнее улёгся и устремил свой взгляд в небо. Они тронулись. Под равномерный стук подков Виктор не заметил, как уснул. Он проснулся из-за сильно светящего солнца. Повозка не ехала. Виктор испугался, немного приподнимаясь, он осмотрелся. Они были в городе. Это было заметно по ровным дорогам и уже более красивым домам. Отовсюду доносилась польская речь. Виктор их естественно не понимал, но оборачиваясь назад не заметил того самого русского мужчину. «Ну замечательно» закрывая лицо руками, подумал Виктор. Он не долго горевал от потери водителя, потому что почти сразу же заметил, как тот покупает что-то у лавки. Рядом с Виктором находились коробки с едой: яблоки, груши, огурцы и помидоры. Пока никто не видел Виктор наполовину вылез из повозки и схватил два яблока, сразу же залез назад и откусил от первого часть. Есть хотелось очень сильно. В целом всё складывалось не так уж и ужасно. Виктор спросонья не беспокоился ни о чём. Он улёгся, прикрывая себя сеном и уставился в небо. Красный цвет предвещал скорый закат. Из-за чего Виктор предположил, что мужчина пошёл в гостиницу, а завтра утро он скорее всего поедет дальше. Спать не хотелось. А вот размяться бы не помешало. Конечно же не сейчас. Позже. Когда наступит ночь, Виктор сможет погулять, не боясь быть увиденным. Воскресенский улыбнулся своим мыслям. А пока можно было и подумать о жизни. Думать Виктор любил и умел. Обдумывать причину почти тотального расстрела всей своей семьи не имело смысла. Естественно это было не из-за того, что тогда утром они с отцом поссорились. Тупая причина. Может проигрыш в Мировой войне или учёба в Мюррене так повлияли на РСФСР. Точного ответа Виктор, конечно же, не знал. Они с Иваном никогда не были близки, в отличии от Николая. Но не об этом. Насчёт странной помощи Анны Ярцевой. Перед бабушкой у неё был какой-то долг. Возможно это как-то разъяснится, когда Виктор придёт на мост Александра III, но шанс того, что он и вправду встретит там нужного ему человека — ничтожен. Ведь он уже опаздывает к назначенному времени. На поезде он бы добрался намного быстрей. Но увы и ах. Что больше всего сейчас интересовало Виктора то, что же такого сделала Анна, что добралась к самой Империи, ни только нарушив уймы законов, по типу неразглашения (1) или аусервисе ду паус (2), но и получив её благословение и оставшись в живых. Любопытненько. Виктор зевнул. Он бездумно пялился в небо и рассуждал о смысле жизни. Сейчас он его не видел, а раньше он об этом и не задумывался. Пока надо было попасть хотя бы в Германию. А оттуда уже как-нибудь во Францию. В Германии жили родственники матери, которые могли бы Виктору помочь. Но они его не видели и он их. Вариант был уже проигрышным. Виктор нахмурился. Сейчас не было смысла так или иначе рассуждать на тему того, что он будет делать, если попадёт в Германию. И даже не «когда», а «если». Об этом всём он будет думать на месте. А сейчас можно было со спокойной душой снова лечь спать, но не хотелось. А бездумно пялиться на закат уже изрядно наскучило. Виктор стал прокручивать в воспоминаниях самые лучшие моменты своей жизни. Воскресенский был влюблён в парня. Его звали Эндрю де Мишель. Мать, когда узнала об этом, была расстроена. Ведь обычным смертным не всегда удаётся понять все тонкости в жизни страны. Де Мишель был на два года старше самого Виктора. Однажды Эндрю спас котёнка, которого пытались утопить. Это оказалась девочка и её после разрешения матери Виктор оставил у себя. Назвали Юльхен. Котёнок был рыженьким с янтарными глазками. Спустя два года кошка пропала, её так и не нашли. Виктор ещё очень долго после этого грустил, а Эндрю пытался его подбодрить. Но Воскресенский сейчас и не вспомнит то, что Эндрю де Мишель умер в 1916 году от туберкулёза. Мозг русского не хотел бить и так уже по потрёпанной детской психике. А красивый, добрый русоволосый француз на долгое время ещё останется в памяти Виктора. Но это только до 1936 года. Виктор улавливал пение птиц, слышал разговоры на непонятном языке и прокручивал в воспоминаниях лучшие моменты своей жизни. — На-на-на, — напевал тихий женский голос. Мать Виктора сидела у окна и аккуратно перелистовала страницы «Повести Белкина» Пушкина. Особенно Фредерика любила рассказ «Барышня-крестьянка» и «Выстрел». В такие моменты женщина ничего и никого не видела, и не слышала. Виктор этим пользовался и частенько подсматривал за матерью, перенимая все возможные жесты и черты. Виктор на мать не был похож внешне и характер аналогично. Матушка была черноволосой с тёплыми голубыми глазами, а Виктор пепельноволосым с сиреневыми пустыми очами. Фредерика была спокойной, трудолюбивой и находчивой женщиной, а её сын активным, хвастливым и любознательным. Но когда эти двое были вместе создавалась особая атмосфера. В такие моменты никто не мог ссориться. Даже вспыльчивый Иван и то сидел спокойно и пялился по большей части в окно. Николая часто вступал в беседы и дискуссии то с матерью то с младшим братом. А отец, как думал Виктор, был рад тому, что всё хорошо. О тех сложных временах и о проблемах Российской Империи знали только два человека: Фредерика и Александра. Две женщины; любимая жена и родная сестра. Виктор думал и не мог понять одного: Как его родной брат мог сделать такое? Как он мог убить всю семью? Воскресенский был уверен, что будь на месте Ивана любой другой человек, ненависти и желания мести было столько же, сколько есть и сейчас. Хотя сейчас он уже это не узнает. — Витенька, ты чего? — спрашивала его тогда мать. А Виктор лишь пожимал плечами. Это было за неделю до сложившейся ситуации. Виктор тогда что-то чувствовал. Что-то такое, как будто он знал, что произойдёт в то самое 19 июля 1918 года. Его личность сейчас была не понятной. Кем ему быть? Он Воскресенский Виктор Владимирович и всегда им будет. Кем он будет для всего социума, с которым так или иначе ему предстоит взаимодействовать? Иоанн де Мишель. Парень. 13 лет. Родился 12.08.1905 года. Живёт во Франции, город Париж. Тихий, добрый мальчик. Никогда не был в других странах Европы. Родители погибли. отец на фронте, мать не пережила потери. Обычный сирота. Которых во Франции должно быть не малое количество. — Meine name ist John de Michel, Моё имя Иоанн де Мишель — тихо на немецком произнёс Виктор. Он не заметил, как небо уже совсем почернело, а люди скрылись в своих домах. Сено кололось и в целом лежать на нём было максимально неудобно. Виктор приподнялся и осмотрелся вокруг. Деревья слегка покачивались от ветра. Звёзды ярко светили на небе. На улице было довольно прохладно. Воскресенский свёл ноги, чтобы хоть как-то, но стало теплее. Он приобнял себя руками за плечи, слегка потирая их. Виктор зевнул. Спать не хотелось. но Воскресенский был слегка уставшим. За такой короткий срок на него так много взвалилось: Смерть родных, побег из страны, идиот старший брат, странная Ярцева Анна, кража золотого кулона. Что будет дальше? Виктор даже боялся предположить. Очевидно, что ничего хорошего. Хотя. кто знает, верно? Виктор встал на ноги в повозке и перекинул правую через борт, затем левую. А потом полностью оказался на земле. Он в Польше. Без понятия, что за город. Но в любом случае лучше, чем быть убитым в Екатеринбурге на свой же день рождения. Здесь было довольно красиво. Прослеживался так называемый «Европейский стиль», который Виктор видел только на картинках в книгах. Безусловно в живую это выглядит намного и намного лучше. Но Виктору сейчас явно было не до рассмотрения красот польского города. Надо было бы пройтись. И подумать обо всём на более-менее свежую голову. Из Германии будет намного легче добраться во Францию. Хоть через Бельгию, хоть через Нидерланды. Сильной разницы не имело. Осталось добраться. Бабушкина резиденция, мост Александра III и, возможно, что-то прояснится. По крайней мере на то надеется Виктор. Воскресенский осмотрелся вокруг и решил: ему нужна еда. Где её достать? Вопрос хороший. Виктор без понятия. В руке хорошо лежало не съеденное второе яблоко, а в кармане приятно тяжелил шоколад. Этого было критично мало, но и сам Виктор много унести не мог. Виктора не пугала темнота. Здесь было не страшно. Но глаза почти что абсолютно ничего не видели. Месяц на небе светил ярко, но большую его часть загородили тёмные-чёрные тучи. Подул холодный сильный ветер. Виктор съежился. Он щурил глаза, пытаясь хоть что-то увидеть. Воскресенский боялся темноты в детстве. Сейчас он понимает, что боялся не её, а того, что могло бы в ней находиться. Нет, он не боялся чудищ и монстров из детских сказок. Когда Виктору было лет от силы пять, он шёл по темноте, страшные коридоры Зимнего дворца, которые пугали своими размерами, были очень плохо освещены. У Николая был так называемый ремонт в комнате. Виктор в темноте напоролся на какую-то железяку. Нога была пробита с двух сторон, чудом не задела кость. Виктор больше никогда в жизни не ходил по темноте. Хоть один, хоть с кем-то. На голени где-то до сих пор красовались два шрама. Так о чём это мы? Точно, еда. Где её можно было бы достать, Виктор всё ещё не знал. Всё и везде было закрыто, и Воскресенский был не уверен, что его кто-то не заметит, если он и будет воровать еду. Да и в чём выгода воровать? Виктора потом заживо сожрёт собственная совесть. Виктор всегда был честным и никогда не думал, что ему придётся врать ради собственной выгоды. Хотя после кражи двух яблок, совесть пока ещё молчала. Может понимала, что Виктору это нужно? «Пропала совесть? Не расстраивайтесь так вам будет жить намного легче» — Российская Федерация. Виктор протянул руку, в которой он держал яблоко и откусил кусок от него. Есть хотелось — это да. А вот воровать — нет. Что теперь делать? Муравью хуй приделать, блять. Воровать да и только осталось. Еды больше никаким другим способом достать нельзя. Конечно, Виктор мог пожевать листьев или травы, но еда ли это? Хотя он уверен, что с голодухи съел бы всё, что угодно. Может быть даже человечину, раз на то пошло. Виктор вздохнул. Как же его всё заебало. Виктор хотел бы сейчас оказаться дома. *** 20.07.1918 год. Г. Екатеринбург, РСФСР: — Товарищ Ленин, младший сын царя, он. — Иван замялся, он не знал, как более мягко объяснить то, что он «совершенно случайно» допустил то, что его брат смог сбежать, — сбежал. Рябинин решил не церемониться. Сказать как есть. В комнате находилось трое человек. Они было в доме Владимира Ипатьева, который любезно предоставил им ночлег. Дом не был обставлен богато, в самый раз для «простых» рабочих. — Как это сбежал?! — взревела НадеждаНадежда Крýпская — российский революционер, советский государственный, партийный, общественный и культурный деятель, организатор и главный идеолог советского образования и коммунистического воспитания молодёжи. Известна главным образом как супруга Владимира Ильича Ленина. Доктор педагогических наук. На ней было пальто, чёрная водолазка, длинная юбка до щиколоток и кирзовые сапоги. Иван сжался под гневным взглядом женщины. «И в самом деле дьяволица» подумал Рябинин. — Няденька, успокойся, — попросил её супруг. Он был одет похоже, тоже пальто, тоже сапоги, только ко вместо юбки и водолазки, рубашка и брюки. Крупская зло посмотрела на мужа, но ничего не ответила. Владимир Ленин мужчина средних лет, с которым Иван познакомился ещё во время учёбы в Мюррене. Это примерно около двух лет назад. И уже как год Ленин и Рябинин оба устраивают революцию. — Ваня, как так получилось, что Виктор сбежал? — спросил РСФСР товарищ Ленин. Иван сжался. Он явно не мог сказать то, что специально отпустил брата. Но Рябинин и вправду хотел потом поймать Витю и заставить того отказаться от сущности страны. Пока Ленин жив он не сможет оставить Виктора рядом с собой живым. — Ма… то есть Фредерика Августа всё это подстроила. она. она знала, что это рано или поздно произойдёт, — Ленин смотрел в упор на Ивана. Рябинин отвёл взгляд. — Ты врёшь! — крикнула на РСФСР Надежда. Она подошла почти в плотную к парню и начал тыкать в него пальцем. — Ты. ты просто не смог убить всю свою семью! Ты, Иван, не сможешь достигнуть той цели, которую себе поставил раз ничем для этого не жертвуешь! — Рябинин упёр взгляд в пол. Он был полностью согласен с Надеждой. Он не мог. Он просто-напросто должен был оставить хоть кого из своей семьи в живых. Виктор. Они с ним никогда не были близки, но Иван всё равно любил младшего братика. И Рябинин всё равно упустил брата. Не смог сберечь. Объясниться. — Ваня. — как-то настороженно произнёс Ленин. Иван поднял взгляд на обеспокоенное лицо революционера. — Да, товарищ Ленин? — не шибко живо спросил Рябинин. — Что у тебя?.. — С флагом? — закончила за мужа Крупская. Иван непонимающе посмотрел на обоих революционеров и не мешкая, подошёл к рядом стоящему зеркалу. — Твою же. — тихо произнёс Рябинин. На щеке РСФСР расцвёл другой флаг. Вместо красного флага с золотой надписью «РСФСР», появился такого же цвета в флаг с такими же золотыми серпом и молотом. Смена флага в данной обстановке могла значить только одно. Виктор Воскресенский стал Республикой нового коммунистического государства и Иван, к сожалению, с этим ничего не мог сделать.