Русская сирень

28 февраля 1924 года. Г. Париж, Франция.       Николаус ехал на поезде, рядом сидел Веймарская Республика. За окном, в которое смотрел Рейх, мелькали различные пейзажи. — Николаус, сделай лицо проще. — хмуро приказал Веймарская Республика, смотрящий в окно. Клаус закатил глаза. — Напомни, почему я должен тебя слушать, Веймар? — младший немец нахмурился. За окном пролетали дома.       — Потому что наш отец мёртв, Николаус, и я несу за тебя ответственность. — говорил серьёзно Веймарская Республика. — Я совершеннолетний. — А ведёшь себя как ребёнок. — Рейх нахмурился, это всё его бесило. Сильно бесило. Клаус убийственно посмотрел на брата, показывая фак. Веймар закатил глаза.       — Николаус, ты должен перестать вести эту детскую войну, когда ты поймёшь, что я вообще ни в чем перед тобой не виноват? — злился ВР. Рейх закатил глаза.       — Я перестану вести эту войну, когда ты сдохнешь, Веймар, а, и ещё ты виноват в том, что вообще родился. — вставая с места, холодно ответил Николаус.       — Куда ты?       — В туалет. — кратко ответил Клаус, уходя.       Николаус ненавидел своего старшего брата с детства. Он был самым ненавистным для немца человеком. Рейх и Веймарская Республика в принципе были от разных матерей, а связывал их только отец.       Рейх в туалет не пошёл, становясь у окна и смотря на сменяющиеся пейзажи. Как всё это бесит. Сегодня он увидится со школьными друзьями. Этого тоже не хотелось. Столько дел осталось в Германии. Провал. Полный. Громко вздохнув, он вновь задумался. Что делать? *** Суд за измену. 26 февраля 1924 года, г. Мюнхен       Однако, как покажут последующие события, карьера Рейха просто прервалась, причём ненадолго. Клаус обладал достаточной проницательностью, чтобы понять, что данный процесс отнюдь не положит конец его карьере, а предоставит ему платформу, с которой он сможет не только развенчать скомпрометированные органы власти, арестовавшие его, но и – что еще важнее – прославить свое имя далеко за пределами Баварии, а, практически, и самой Германии. Адлеру было хорошо известно, что другие страны, а также журналисты ведущих германских газет съехались в Мюнхен, чтобы освещать судебный процесс, который начался 26 февраля 1924 года. Специальное судебное разбирательство проходило в здании старого пехотного училища на Блютенбургштрассе.       Хотя Людендорф был, очевидно, самым известным из десяти подсудимых, Рейху сразу удалось привлечь к себе всеобщее внимание. До самого конца процесса он занимал в зале суда доминирующее положение. Веймар Матцельсбергер, Веймарская Республика, старший брат и покровитель нацистского главаря, позаботился о том, чтобы судебные чиновники относились к его выходкам снисходительно. Рейху разрешалось прерывать выступающих так часто, как он того хотел, вести перекрестный допрос свидетелей и выступать в любое время и как угодно долго. Его вступительная речь продолжалась четыре часа, но это было лишь началом его длительных разглагольствований.       Пруссия не был намерен, как он утверждал впоследствии, повторять ошибки тех, кто в ходе судебного процесса по делу о Капповском путче заявляли, что «ничего не знали и ничего не хотели предпринять.» Это и погубило мир буржуазии – отсутствие мужества отстоять свои действия… сказать судье: «Да, мы хотели именно этого – хотели уничтожить государство».       Теперь же, выступая перед судьями и представителями мировой политики, Рейх провозглашал:       — Я один несу за все ответственность. Но это вовсе не означает, что я – преступник. Если меня судят здесь как революционера, то я и являюсь революционером, борющимся против революции 1918 года. А по отношению к тем, кто выступает против предателей, нельзя выдвигать обвинение в государственной измене.       В противном случае тройка, возглавляющая правительство, армию и полицию Баварии и готовившая вместе с ним, Рейхом, заговор против национального правительства, виновна в не меньшей степени, чем он, и должна находиться рядом с ним на скамье подсудимых, а не выступать в качестве главных свидетелей обвинения. Довольно ловко Клаус направил обвинение против членов триумвирата, которые, чувствуя вину, держались неуверенно.       — Одно доподлинно известно: Лоссов, Кар и Сейсер преследовали те же цели, что и мы, – покончить с правительством рейха… Если наши действия классифицировать как государственную измену, сие означает, что все это время Лоссов, Кар и Сейсер вместе с нами совершали государственную измену, поскольку в течение прошедших недель мы ни о чем другом не говорили, кроме как о выполнении тех поставленных задач, в которых нас теперь обвиняют.       Тройка вряд ли могла опровергнуть это утверждение, потому что так оно и было на самом деле. Кар и Сейсер не смогли парировать язвительных нападок Адлера. Лишь генерал фон Лоссов стойко защищался.       — Я не был их подручным, — заявил он в суде. — Я занимал высокий государственный пост.       Затем генерал с презрением, на какое только был способен кадровый военный, обрушился на Николауса Адлера, этого безработного выскочку, чьи далеко идущие амбициозные планы привели к тому, что он попытался диктовать свои условия армии и государству. «До чего докатился этот беспринципный демагог, — возмущался генерал, — хотя не так давно он заявлял, что хотел бы быть «барабанщиком» патриотического движения».       Барабанщиком? Рейх знал, что на это ответить.       — Сколь низменны мысли маленьких людей! Поверьте, я не рассматриваю получение министерского портфеля как нечто желанное. Я не считаю достойным великого деятеля пытаться войти в историю, став каким-то министром… С самого начала моя цель в тысячу раз превосходила желание сделаться просто министром. Я хотел стать искоренителем марксизма. Я намерен достичь этой цели, и, если я добьюсь ее, должность министра применительно ко мне будет нелепой.              В качестве примера Рейх сослался на Вагнера:       — Когда я впервые стоял у могилы Рихарда Вагнера, мое сердце переполняла гордость за человека, который запретил делать на своем надгробии какие-либо надписи в духе: «Здесь покоится тайный советник, дирижер, его превосходительство барон Рихард фон Вагнер». Я был горд тем, что это имя, как и многие другие, вошло в историю без титулов. Я хотел стать барабанщиком в те дни не из скромности. В этом было мое высочайшее предназначение, остальное не имеет смысла.       Клауса обвиняли в том, что он из барабанщика хотел сразу сделаться диктатором. Он этого и не отрицал. Так распорядилась судьба.       — Человека, рожденного быть диктатором, не принуждают стать им. Он желает этого сам. Его не двигают вперед, он движется сам. Ничего нескромного в этом нет. Разве нескромно рабочему браться за тяжелую работу? Разве предосудительно человеку с высоким лбом мыслителя думать и мучиться по ночам, пока он не подарит миру свое открытие? Тот, кто ощущает, что призван вершить судьбу народа, не вправе говорить: «Если вы позовете меня, я буду с вами». Нет! Долг его в том, чтобы самостоятельно сделать первый шаг.       Николаусу грозило длительное заключение в Купабле за государственную измену, но его уверенность в себе, в призвании «вершить судьбу народа» оставалась непреклонной. В ожидании судебного процесса Рейх проанализировал причины поражения путча и поклялся, что в будущем не допустит подобных ошибок.       В ходе судебного процесса, полемизируя с судьями и обвинителями, Николаус воображал, как надо строить новое нацистское государство. Прежде всего необходимо, чтобы на этот раз германская армия была заодно с ними, а не против. В своей заключительной речи Клаус постарался обыграть идею примирения с вооруженными силами, ни словом не упрекнув военных.       — Я верю, что придет час, когда люди, стоящие сегодня на улице под нашим знаменем со свастикой, объединятся с теми, кто стрелял в них… Когда я узнал о том, что в нас стреляли «зеленые» полицейские, я с удовлетворением отметил, что кровью запятнали себя не вооруженные силы рейхсвера. Честь рейхсвера безупречна, как и прежде. Однако пробьет час, когда и офицеры, и рядовые рейхсвера перейдут на нашу сторону.       Предсказание было довольно верным, но в этот момент Рейха прервал Веймарская Республика:       — Николаус Адлер, вы утверждаете, что «зеленая» полиция запятнала себя. Я возражаю.       Подсудимый не обратил ни малейшего внимания на это замечание. Заключительную речь, которую собравшиеся слушали затаив дыхание, Рейх закончил такими словами:       — Созданная нами армия растет изо дня в день… Я с гордостью и надеждой вынашиваю мысли, что наступит час, когда эти еще не сформированные роты станут батальонами, батальоны – полками, полки – дивизиями, когда старые кокарды извлекут из грязи и старые знамена будут развеваться на ветру, тогда и произойдет примирение наших рядов на фоне посланного нам Всевышним последнего испытания, которое мы с готовностью встретим.       Обратив свой горячечный взор на брата, Адлер заявил:       — Господа, не вам предстоит вынести нам приговор. Этот вердикт вынесет вечный суд истории. Приговор, который вынесете вы, мне известен. Однако тот, другой суд, не будет задавать нам вопросов: совершили вы государственную измену или нет? Тот суд будет судить нас, генерал-квартирмейстера старой армии [Людендорфа], его офицеров и солдат как немцев, которые желали только блага своему народу и отечеству, хотели сражаться и умереть. Вы вправе признать нас тысячу раз виновными, однако богиня вечного суда истории лишь улыбнется и в клочья разорвет постановление государственного прокурора и решение вашего суда. Она оправдает нас.       Однако решения – их трудно назвать приговором – судей, вершивших в то время правосудие, мало чем отличались от вердикта истории. Людендорфа оправдали. Клауса и других подсудимых признали виновными. Но, несмотря на положение закона (статья 81 Уголовного кодекса Германии, в которой говорилось, что «любое лицо, пытающееся силой изменить конституцию Германского Рейха или одной из земель Германии, наказуемо и приговаривается к пожизненному заключению»), Рейха приговорили к пяти годам лишения свободы в Купабле (Французский Кубаль, хуй знает название).       Благодаря путчу, хотя он и потерпел фиаско, Клаус приобрел общенациональную известность и в глазах многих выглядел патриотом и героем. ***       Клаус хмуро смотрел в окно. Что ему делать дальше?.. Что?       — Николаус. — послышался красивый голос. «Гели?» — удивлённо подумал Рейх, видя свою двоюродную сестру. Остались ли какие-то чувства у Клауса к ней? Сложно сейчас сказать.       — Австрия… — заметил он. Раубаль подошла к кузену, заключая его в объятия.       — Я очень тебе сочувствую, я слышала, что произошло. — говорила она, утыкаясь немцу в грудь. Рейх ненавидел, когда его жалели. Австрия всхлипнула.       — 5 лет лишения свободы. Клаус, как такое могло произойти? — с отчаянием спросила она. Гели была одета в длинное чёрное платье с рюшками на рукавах. Волосы были завязаны бардовым бантом в пучок.       — Какая разница, Австрия? — возмутился Рейх. — Что ты вообще здесь делаешь?       — Николаус, ты не рад? — отчаянно спросила Раубаль. — Я... Я хотела тебе. Признаться кое в чём… — начала она. Рейх закатил глаза.       — Австрия, мне в самом деле неинтересно. Думаешь мне сейчас до твоих признаний? — хмуро и холодно спросил он. Австрия сильнее всхлипнула, прижимаясь ближе к нему.       — Я люблю тебя, идиот! Не как кузена! — прикрикнула она. Рейх хмыкнул. Учитывая его планы на будущее связь, с Раубаль очень даже пригодится.       — Австрия, Гели. Дорогая, я тоже тебя люблю. — тихо добавил он, утыкаясь в её шею и вдыхая духи с запахом афелии. Ложь. Хоть когда-то Рейх и был влюблен в неё, но сейчас все чувства остыли. Гели – лишь инструмент, который пригодится в будущем.       По приезде во Францию, Клаус распрощался со своей «возлюбленной» и пошёл вместе с братом по какой-то из дорог.       — Ради неё хоть веди себя в будущем нормально. — говорил Веймар, идущий впереди Клауса. Рейх ещё раз показал фак в спину брата. Больно нужна была ему эта Раубаль. Пять лет. Вот же-шь.       — Она в тебя влюблена. — начал Веймарская Республика. — Что ты ей ответил?       — Взаимность. — хоть раз сказал он правду брату. Веймар встал в ступор. Взаимность?..       — Мне её жаль. — сказал Веймар, — И вы теперь.. встречаетесь, выходит? — он вновь возобновил шаг, смотря куда-то себе под ноги.       — Выходит. — кивнул Клаус не шибко радостный данному событию. Австрия станет одной из первых его целей в начале мирового господства.       — Письма ей хоть пиши. — хмыкнул Веймар. Они подошли к нужному месту. Купабль Святой Женевьевы. Хлопая брата по плечу, Веймар сказал: «Дальше ты сам.»       Николаус кивнул, входя в двери. Твою мать. Бернар.       — Ох, Николас. — Франция мило улыбнулся и подошёл к немцу.       — Николаус. — поправил Адлер. Франция кивнул.       — Как раз тебя ждал, а то в этом местечке тухнуть не очень хотелось. — начинал Франциск де Бернар, — Значит так, Николас, — Клаус закатил глаза, — Размещаешься там, — франция указал на комнату с решёткой на окне, — Еду будут приносить, туалет там есть. Душ раз в неделю, в субботу. Ну, на этом всё. Размещайся. — говорил Франциск, попутно закрывая Николауса в комнате. Клаус вздохнул. Класс. Местечко было тухлым. С потолка, когда будет дождь, будет капать вода. Пол чуть сгнил. Кровать твёрдая, одеяло тонкое. Окно продувает. Здесь Николаусу придётся провести 5 лет. Если, конечно, его не отпустят досрочно, что было бы очень хорошо. Пройдя чуть внутрь и оставляя чемодан на полу, он подошёл к окну.       — Какой же это пиздец. — произнёс он, уходя от окна и доставая из чемодана свой кожаный блокнот.       В «Майн кампф» Рейх изложил свои взгляды применительно к конкретной проблеме – возвращении побежденной и расчлененной Германии места под солнцем, какое ей не доводилось занимать во все предшествующие периоды своей истории, и создание государства нового типа. Такое государство, по мнению Клауса, должно зиждиться на расовом принципе и объединять всех немцев, в том числе проживающих за пределами рейха, устанавливать диктаторскую власть фюрера, то есть власть самого Рейха, подкрепляя ее системой руководителей меньшего ранга, получающих распоряжения сверху и передающих их низшему звену.       В блокноте, таким образом, во-первых, даются наметки будущего германского государства и методы, благодаря которым оно в один прекрасный день станет «хозяином всей земли», как пишет об этом Клаус на последней странице; во-вторых, излагаются взгляды, жизненная концепция, Weltarischanung (мировоззрение), если пользоваться любимым выражением Адлера.       Разумеется, любой нормальный человек XX века воспримет такой взгляд на мир как нелепую мешанину, состряпанную неискушенным, необразованным неврастеником. Но, важно отметить, что данное мировоззрение было фанатично подхвачено миллионами немцев и привело страну к полному краху. В нем кроется также причина гибели миллионов ни в чем не повинных, порядочных людей как в самой Германии, так и за ее пределами.       Каким же образом новому рейху предстояло восстановить свое положение мировой державы и затем покорить мир? Немец размышляет над этим вопросом в «Майн кампф».       Но а сейчас всё хорошо… Пока что. Пока что Николаус Адлер, в будущем Третий Рейх, лишь придумывает план.

***

12.06.1922 год. Г. Париж, Франция. Ранее утро. Дождик моросил по крышам. Даже погода была против этого дня. Витя проснулся рано утром. В груди застряло плохое предчувствие. Витя живёт во Франции уже 4 года. Ему сейчас 16. Волосы давно уже потеряли тот насыщенный синий оттенок, сейчас они остались просто светло-голубыми. За всю жизнь здесь, Витя уже забыл русский, полностью думая на французском. Жизнь стала лучше. События ушли в воспоминания и появлялись лишь в изредких кошмарах. Витя нахмурился брови. Он потянулся на кровати и встал с неё. Умывшись и одевшись, Воскресенский решил сегодня никуда не идти. Ошибка. Витя в самом деле не знал, чем ему заняться. Наведя генеральную уборку в доме, Витя лежал, уставший, на полу, думая чем бы теперь заняться. Сердце в груди забилось быстрее. Что не так? Витя осмотрелся. Вновь то чувство паранойи, как когда-то давно. Хотелось убежать. Чувство звериного страха давило на грудь. Витя встал с пола, опасаясь каждого угла, он вошёл в комнату, подходя к шкафу, чтобы достать одежду для стирки. Витя услышал, как резко ударили дверь. Кажись её выломили. Воскресенский быстро залез в шкаф, прячась среди вещей. Иван прошёл по коридору. Если это сволочь Ярцева ему наврала. То в принципе уже ничего. Хмуря брови СССР осмотрел всё. Как же сложно было выпросить пропуск у Франции. Где этот мелкий чёрт? Резко открывая каждую дверь в новую комнату, СССР внимательно всё рассматривал. По щекам Вити текли слёзы. В мозгу крутилась лишь одна мысль: «Что делать?» Гостиная, ванная… — Виктор, где же ты?! — крикнул Иван, он точно знал, что брат здесь. Витя глотал слезы, быстро думая, что делать. На ум ничего не приходило. Отчаяние — такое глубокое слово. Вы когда-нибудь чувствовали его в полной мере? Витя чувствовал отчаяние, безысходность и страх. Что вообще можно было сделать в таком случае? Послышался скрип двери… Двери комнаты Вити. Иван зашёл в комнату, оглядывая её. Кровать здесь не была заправлена, Виктор ещё здесь. Взгляд упал на шкаф. Хихикнув, Иван подошёл к шкафу, стучась в него. — Виктор, я знаю ты здесь. — возвращаясь к прикроватной тумбочке и смотря на документы, оставленные там. — Или лучше сказать Иоанн? Какое ироничное ты выбрал имя, братец. — говорил он, играя роль злодея, резко открыв дверь, видя зажавшегося в комок брата. — Тебе уже 16. Чего ты ревешь как баба? — хмыкнул СССР, рывком вытягивая Витю из шкафа. Воскресенский резко ударил брата рукой, прям до крови. Иван схватился за нос, а Витя, натягивая слетевшую кофту, бежал по коридору. Поворот на лестницу. К голове приставили пистолет. — Так ты и есть тот самый Виктор? — хмыкнул девушка. Сзади, заламывая руки, Витю схватил Иван. Из его носа всё ещё текла кровь. — Отпусти пистолет, КПСС. — приказал он девушке. Витя с обреченным страхом смотрел на КПСС. Девушка убрала пистолет и чуть отошла от них. — Наконец-то он найден. Столько лет на него ушло. — со вздохом говорила она. Иван резко толкнул Витю к выходу, дергая его за волосы. — Что с волосами? — хмуро спросил он, сильно их отдергивая назад. — Состричь. — приказал он Надежде. Девушка, хмыкнув, пошла искать ножницы. — Не трогай меня! — русский теперь был так непривычен. Он же правильно говорил? Витя пнул СССР в ногу, но, кажись, тому было всё равно. СССР лишь сильнее дёрнул Витю, разбивая ему лицо о дверной косяк и так несколько раз, пока от боли Витя не мог ничего сделать, даже нормально стоять. КПСС подошла из-за спины, обрубая волосы почти под корень. Они красно-голубыми струйками попадали на пол. Витя сейчас вообще ничего не замечал, он чувствовал лишь пулсирующую боль, давящую на виски. Из-под кофты Вити вылезла золотая цепочка, Иван натянул её на палец. — Ты всё ещё её носишь? — холодно спросил он, отпуская её. Она упала, шлепнувшись о грудь Воскресенского. — А вот браслет, который я тебе подарил почему-то нет. — хмыкнул он, ведя брата прочь из дома. Босыми ногами Витя ощущал весь холод и грязь дождливой улицы Парижа. Он не мог открыть глаза, кровь застилала их полностью, слипая ресницы. Они шли по улице. Людей рядом не было. Кто же будет ходить в дождливую погоду? Виктор через силу разлепил глаза, рвя ресницы напрочь. Вновь Александрийский мост. Виктор резко выдернул свою руку из рук брата, дергая себя за золотую цепочку и резко кидая её в воду. — Ты что делаешь? — вновь заламывая руки Воскресенскому, злясь, спросил СССР. Виктор выдохнул. Попался. Конец. Напрочь. Приведя в какой-то дом, Виктора отмыли от крови. Ему заткнули рот тряпкой и связали руки и ноги. Виктору приподняли колени, связывая их с основным телом. Верёвка сильно натирала кожу, оставляя красные полосы. Иван поднял брата на руки. Виктор не понимал, что будет. Он посмотрел на чемодан, к которому его поднесли. И Виктор понял, что они хотят сделать. Он резко стал дёргаться и сопротивляться. — Успокойся. — приказал Иван, ещё раз ударив брата в лицо. Чемодан был довольно большим. Виктора быстро затолкали внутрь чемодана и закрыли на молнию, но не полностью, чтобы оставался доступ к воздуху. Интересный вид транспортировки. Открыли Виктора только лишь в каком-то месте. Вновь не Россия. Воскресенский все ещё связан, но сидел он на стуле. Слышался чей-то голос. Говорили по-немецки. — Что за чёрт?! Это вообще нормально по твоему?! — знакомый Виктору голос. Воскресенского резко подняли за голову, заставляя посмотреть на себя. Иван. — Наша первая встреча за долгий промежуток прошла не очень. — начал Иван. — Привыкай. К слову, как ты, наверное, понял ты стал моей республикой. Теперь ты — РСФСР. И думаю ты понимаешь, что оставить свое имя ты не можешь, да? Теперь ты Михаил Рябинин. Вновь немецкая речь: «Николаус, успокойся, это вообще не твоё дело.» Виктор резко повернул голову. Веймарская Республика и Николаус Адлер… Что за? Виктор удивлённо смотрел на двух братьев-немцев. Он словил взгляд Николауса, тот бросив всё подбежал к Виктору, садясь перед ним на корточки. — Ты как? — спросил он. Из чудных фиолетовых глаз вновь потекли слезы. — Николаус. — тихо произнёс Иван, кладя руку на плечо возлюбленного, его тон резко изменился на нежный. Адлер отбросил руку Ивана от себя. — Ты вообще адекватный?! — прикрикнул он. — Что ты хочешь с ним сделать?! — резко вставая и тыкая зло в грудь русскому, спрашивал он. Веймарская Республика резко вмешался в диалог: - Николаус, тебя это вообще не должно касаться. Виктор посмотрел на них всех таким усталым взглядом. Он просто теперь хотел лечь спать и больше никогда не просыпаться. — Он моя республика, Николаус! — продолжил СССР, — Если ты забыл. К тому же он мой брат. Николаус закатил глаза. — Это вообще ничего не значит. — говорил он. — Дай мне его хотя-бы в порядок привести. — попросил он, смотря на младшего-русского. Смотрел Николаус без жалости, поскольку её не любил. — Делай с ним что хочешь, но он мне нужен за час до отъезда в Россию. — говорил Иван, разворачиваясь и уходя. Веймарская Республика устало вздохнул. — Николаус, зачем тебе это вообще? — спросил он, уходя в след за торговым партнёром. Клаус хмыкнул, переведя взгляд на Виктора, он спросил: — Ран много? Виктор отрицательно помотал головой. — Лишь лицо. — смог он тихо выдавить. Адлер кивнул. — Подожди немного, прошу. — сказал он, уходя от парня. Виктор безжизненно смотрел в пол. Мыслей не было. Вообще никаких. Лишь изредка появлялся вопрос: «В чём я ошибся?». Спокойная жизнь пропала также резко, как и появилась. Сил плакать уже не осталось. Остаётся лишь смириться, иного выхода в данной ситуации у Воскресенского нет. Виктор поднял голову, смотря на свет. Всё впустую. Просто выбросили в мусор. Николаус вернулся с аптечкой в руках, ещё раз обработав лицо Виктору. Также он с собой принёс ножницы, Адлер помог Воскресенскому чуть подправить причёску. — Извини, что почти ничем тебе не могу помочь. — говорил Клаус, чуть нагибаясь к уху русского, всё ещё продолжая работать ножницами. — Ты и так сделал всё что мог, Николаус, и я безмерно тебе в этом благодарен, правда. — шептал севшим голос Виктор, пытаясь улыбнуться. Клаус убрал ножницы, потрепав русского по голове. На часах 8 вечера. Сзади Адлера стоял его брат и СССР, нагнетая своим взглядом. — Извини. — ещё раз тихо произнёс Клаус, отходя от русского. Иван подошёл к РСФСР. Виктор со страхом в глазах сказал по-русски: — Я буду себя нормально вести, даже сбежать не попытаюсь, только не вновь в чемодан, прошу. Практически умолял он. Иван хмыкнул, дернув Виктора за верёвку у груди, связывающую руки. — Хорошо. — кивнул он, поднимая резким движением брата со стула. — Идём. — хмыкнул он, разрезая верёвки. Виктор последовал за братом, бросая последний взгляд на Николауса. РСФСР потерал руки на местах красных полос от веревок. Его крепко держали за руку. Виктор смотрел на спину брата. Иван был ниже Виктора. — И так, Михаил… — начал СССР, Виктору приходилось привыкать. — Насчет обучения в Мюррене (все страны должны его проходить там) в свидетельстве о рождении написано, что ты Михаил Рябинин родился в 1917 году, посему пойдешь учиться вместе с другой моей республикой в 1929 году. — говорил СССР. Виктор хмыкнул, ему тогда будет 19. «Мне кажется, я не сойду за 12 летнего.» — подумал Виктор. — Надеюсь, что ты выше не вырастишь. — усмехнулся он. — Насчет возраста, не беспокойся мы сделаем всё, чтобы ты казался на несколько годков младше. Виктор смотрел на русые волосы брата и вообще не думал об учёбе. — Ну, а пока, Михаил, твоя дорога лежит в Архангельск на каторгу. — сказал он. — Туда тебя сопроводит моя партия КПСС. — произнес СССР. Они вышли на улицу и подошли к автомобилю. — Садись. — приказал СССР. — К слову, заметил, что с Николаусом вы довольно близки. Вы ранее виделись? Виктор кивнул, стоя у открытой двери автомобиля марки БМВ. — Хмм. Ясно. Ну ничего, вы больше не увидитесь. — сказал он, в голосе слышалась ревность. СССР толкнул Виктора в машину, захлопывая за ним дверь. Виктор уселся на месте, понимая лишь одно; от прошлого не убежишь.