Русская сирень

6.03.1924 год, г. Париж, Франция.       Яркое солнце било в голубые глаза. Николаус провел в этом месте уже неделю. В комнату постучались, без разрешения входя в неё.       — Военная подготовка, Николаус. — ухмыльнулся Франция, — Она будет у тебя проходить каждые четыре дня в неделю. Я потом тебе дам расписание. Все, что тебе понадобиться выдадут там. Военная база в двух часах езды на автомобиле. Тебя отвезут. — говорил Франция, уходя. Николаус хмыкнул. Ну хоть какое-то разнообразие. Он встал с кровати, быстро умылся и привёл себя в порядок, стал ждать человека, который его сопроводит.       Когда они приехали на эту базу, Николаус сразу увидел своего старого школьного товарища, с которым его связывало нечто большее, чем просто учёба. Балтассаре Романо – Королевство (Фашистская) Италия.       — Романо. — заметил Рейх, подходя к итальянцу. Парень перед ним мило улыбнулся.       — Давно не виделись, Адлер. — усмехнулся он. «Ещё вечность не виделся бы,» — подумал Рейх, хмыкая.       — Тоже рад тебя видеть. — ответил он по итогу, хмурясь.       — Короче, смотри, Клаус, здесь у нас разделение на военные подразделения по выбору, понял, да? — начал Романо, подхватывая Рейха под руку, — Пойдём, я тебе здесь всё покажу. — они прошли за ворота.       — Тебе дали пропуск? — спросил Италия. Рейх кивнул, показывая его Романо, — Чудно. — они подошли к охранному пункту, показывая пропуски. Пройдя чуть поодаль они заметили ещё одно здание.       — База по разделу. — сказал Италия, — Тебе туда надо будет явиться, чтобы тебя распределили в определённый ряд войск. — рассказывал Балтассаре. Рейх кивнул, смотря на свои наручные часы, — Сейчас только 10. Мне в 12 надо там быть. — сказал Клаус.       — Прекрасно. — обрадовался итальянец, — Покажу тебе пока всю базу. — они прошли ещё чуть дальше, — Баня. — показывая на здание с французской надписью «Банное помещение», говорил Италия. Рейх понимал, что поскольку он здесь жить не будет, то и мыться тоже.       — Там – танково-артелерийское поле. — указывая на поле в паре килемотров от них, говорил Италия, — За ним казармы и ангар для танков и артиллерии. — они прошли дальше. Столовая.       — За столовой лётное поле. Я сначала хотел туда пойди, но не срослось. — рассказывал Италия, — Чуть поодаль от поля тоже есть казармы и ангар с самолётами. Также там рядом тир и разведкорпус. — они шли спокойным шагом. Вновь поле, это было меньше чем другие.       — Пехота? — на опережение спросил Клаус. Италия кивнул.       — Там тоже есть казарма и склад с оружием. — добавил Балтассаре. Вся их прогулка заняла час. База всё же была большая, и они её не полностью осмотрели. Решив вернуться, Рейх шёл, слыша звуки аэродрома. Посмотрев туда, он увидел летающие самолёты. Николаус понял, куда он хочет пойти… Только вот главной проблемой был Версальский договор, благодаря которому у Германии не было самолётов. На чем летать-то Адлеру? Они вернулись к базе разделения. На часах почти 12 дня. Клаус хмыкнул, смотря на рядом идущего итальянца. Он его бесил. Они зашли внутрь.       Их ярким светом встретила комната ожидания. Италия сразу же уселся на софу, мило улыбнувшись нахмурившемуся Клаусу. Рейх хмыкнул. Из комнаты ожидания вели две двери: кабинет разделения и бухгалтерия. Адлер подошёл к первой, стучась ровно три раза. Ему разрешили войти. Кабинет встретил его приятным полумраком, шторы на окне были задёрнуты.       — Николаус Адлер? — хмыкнул человек, сидевший за столом перед дверью. Рейх кивнул. На бейджике у человека было написано: «Себастьян де Бернар», Клаус понял, что это был один из детей Франции.       — Документы с собой? — спросил он. Адлер вновь кивнул, кладя перед мужчиной на стол бумаги. Он их быстро просмотрел, записывая что-то у себя в журнале.       — Раздевайтесь. — резко произнёс он, все ещё что-то записывая и не поднимая на него глаз. Николаус лишь тихо про себя усмехнулся, начиная расстёгивать пуговицы рубашки. Одна за другой и рубашка легла на рядом стоящий стул.       — Как я понимаю, до трусов, да? — уточнил Рейх, растёгивая бляшку ремня. Мужчина кивнул. Стянув брюки и положив их на стул, Николаус остался почти в нагом виде перед ним. Мужчина наконец поднял глаза, осматривая парня.       — Сложены хорошо, сразу видно – у вас есть предрасположенность к труду. — вставая с места, говорил он, беря в руки рулетку и измеряя рост Адлера, — 185. В танкисты явно не годны сразу. — начал он. — Сами-то куда хотите?       Николаус хмыкнул.       — В лётчики. — коротко ответил он. Мужчина кивнул.       — Вы туда идеально впишитесь. — кивал он головой, возвращаясь на свое место. — Встаньте на весы и скажите свой вес.       Николаус кивнул, подходя к весам и наступая на них сначала одной ногой, а потом и второй.       — 74. — ответил Николаус, переведя взгляд с весов на мужчину. Он вновь что-то записал в журнал.       — Значит идёте в лётчики? — уточнил он.       — Да.       — Тогда держите. — мужчина протянул Николаусу справку. Немец сразу её взял, читая что там было написано. «Имя: Николаус Николетт Адлер. Дата рождения: 24.03.1901. Рост: 185 см. Вес: 74 кг. Направление: лётные войска. По причине нахождения в Купабле Женевьевы Парижской жить на базе не будет.»       И снизу подпись и печать. Николаус оделся, попрощавшись, и вышел из кабинета, вновь встречаясь с Италией.       — Ну, что, куда? — чуть привставая со своего места, сразу же накинулся с вопросами Италия.       — В лётчики. — коротко ответил он, убирая справку в карман брюк. Италия понурился.       — Жаль. — печально ответил он. «А мне-то как жаль.» — саркастично подумал Рейх. Клаус лишь пожал плечами, выходя из здания. Италия вывалился вместе с ним, смотря на свои наручные часы.       — Короче, Клаус, обнял приподнял на два пива обменял, у меня тренировки, где летный отдел примерно знаешь. Пока, целую! — говорил он, быстро убегая. Рейх хмыкнул, идя по дороге и думая о чем-то своём.       Вспомнился Виктор… Интересно, что с ним сейчас? Может попросить написать письмо в СССР? Отличная идея! Клаус улыбнулся. Виктор для него был приятным парнем с неприятными обстоятельствами в жизни. Хотелось получить от него ответ, хотелось вновь услышать его красивый мелодичный голос. Рейх нахмурился. Странные желания, но Воскресенскому он всё равно напишет, если будет возможность.       Клаус шёл по пыльной дороге. Хотелось спать. Усталость била в тело. Через какое-то время Рейх наконец-то дошёл до летной части. Там он встретил человека, которому и отдал справку.       — Чудесно. — сказал он. — Значит так, пока будет просто физическая подготовка и теория по вождению самолёта. На сегодня ты свободен.       Когда Николауса вернули в Купабль, он сел на кровать, размышляя. Он решил написать письмо Виктору сейчас, а потом узнать, можно ли его прислать в принципе.       «Виктор, здравствуй, — начал писать Рейх. – Да, вновь я. Пишу письмо без какого-то смысла или умысла, просто хочу узнать как ты. Не уверен, что СССР разрешит тебе ответить или что это письмо вообще до тебя дойдёт. (Или, может быть, его не разрешат отправить с моей стороны). Если письмо всё же дойдёт, расскажи, как живёшь.» — Рейх не был уверен, что Виктор жив.       Клаус писал это на листе, вырванном из своего кожаного блокнота. Сложив листок пополам, Николаус уставил взгляд в некогда белый, ныне серый, потолок. Из угла текли капли, вчера был дождь. Как же здесь было тоскливо. Чёрт. Вновь взяв в руки перьевую ручку и свой чёрный блокнот, вспоминая всю свою ненависть к СССР, он снова стал писать некие мысли по поводу того, что хочет сделать в будущем.       «Приобретение новых земель возможно лишь на Востоке… Желание получить земли в Европе может быть реализовано главным образом за счет России. Это означает, что новому рейху предстоит снова отправиться в поход по стопам древних тевтонских рыцарей и с помощью германского меча обрести землю для германского плуга и хлеб насущный для нации».       Рейх усмехнулся. Захватить СССР – недосягаемая цель. Ещё ни одна страна не захватила Россию, (лишь один раз Монголы взяли верх, но не захватили). Стать первым, полностью поработить эти земли, этих людей. Возможно, это была цель каждого европейца. Кому бы не хотелось откусить кусок от этой огромной территории? Но перед глазами встал заплаканный и избитый вид Виктора, Рейх сразу стал чуть серьёзнее. Воскресенский — единственный, кого Клаусу хотелось оставить в живых из представителей стран. Почему так? Рейх хмыкнул, откидывая эти мысли куда-то далеко на периферию. Он очень хотел бы захватить все страны, которые ранее входили в Антанту… Адлер хмыкнул. Прекрасная цель. 7.03.1924 года. Г. Париж, Франция: на следующий день:       Он находился на военной базе. Ему выдали военную форму Германии (Веймарская Республика прислал).       Детей стран здесь было немного. Из знакомых – лишь Венгрия. Они обменялись взглядами между собой и отвернулись. Алмоса и Клауса часто между собой сравнивали, они были похожи и внешне и характером. Только вот у Вэрес амбиций недостаточно, а вот у Адлера их через край.       Обычная физическая тренировка. Бег, бег с утяжелителями, отжимания, приседания, прыжки через скамейку, прыжки на скакалке. Так же их подготавливали к сильному давлению, сейчас просто кружили вокруг своей оси.       Когда тренировка закончилась, учитель вывесил на стене список лучших. «1)… 2) Венгрия (Алмос Вэрес) 3) Николаус Адлер …»       Дальше Николаус не читал, хмурясь и злясь. Чёрт. Надо стать первым. Николаус везде должен быть первым.       Чтобы стать первым немец делал всё, что помогло бы стать сильнее, быстрее и ловчее.       Рейх наяривал круги бегом по комнате утром, задерживал дыхание в ванной. Часто крутился на месте, чтобы улучшить вестибулярный аппарат. И за три дня таких тренировок он уже был на втором месте, обойдя Венгрию. Каждому из них выделили учебник, по которому они учили теорию вождения самолёта. Первый полет будет через 3 месяца, если Рейх сдаст теорию.       Через месяц.       Николаус стабильно бежал впереди по полю, опережая остальных учеников на 20-25 метров. Прибегая, он остановился у тренера, чуть запыхавшись.       — 3 километра за 7.02 минуты, молодец Николаус, огромный прогресс. — похвалил его тренер. Рейх улыбнулся. В первый раз эту дистанцию он пробежал за 9 минут.       Всё это время Рейх тщательно штудировал учебник по теории, заучивая каждое правило.       Центрифуга встречала его сильным давлением на тело. Николаусу это даже как-то извращенно, но нравилось. Многих после этого аттракциона рвало, чего уж скрывать: Рейха в первый раз – тоже. Но потом он приноровился, и у него вполне хорошо выходило выдерживать такую нагрузку на тело.       Сидя в своей комнатушке Рейх вновь взялся за блокнот. Письмо ему разрешили отправить, но вот ответ так и не пришёл. Николаус открыл чистую страницу, вспоминая внешность Воскресенского, и начал его рисовать. Вышло не очень похоже. В жизни Виктор был намного лучше. Рядом он подписал на своём родном: «Wiktor Wockrecencki»       Этот парень чем-то к себе притягивал, чем-то завлекал к себе ближе.

***

17.12.1922 год. Г. Архангельск, СССР: «Я жив, покуда верю в чудо, но должен буду умереть» Виктор измученно плелся по заснеженной дороге Архангельска. Здесь он уже несколько месяцев. Он старался сильнее укутаться в тонкую шинель, но это выходило худо. Ноги и руки ломило от холода, а по телу всё с новой силой пробегал табун мурашек. На белых ресницах и волосах не было видно инея, но он был. На голове шапки не было. Кирзовые сапоги были велики. Недавно Виктор заболел и в добивку скинул десяток килограмм, что по словам СССР было хорошо. Иван хмуро смотрел на брата. Тот совсем скоро уедет. Пока они были на границе страны в Белгороде. — Ты вообще сколько весишь? — хмуро спросил он. Виктор от голоса брата дёрнулся. — 56… — тихо ответил он. СССР нахмурился. — Целых 56? Вот это ты жирный… — сказал он, и, встав с места, ушёл. Виктор ненавидел себя за всё. За всё время проведённое рядом с братом после побега СССР подарил Виктору новый комплекс. И всего за пару-тройку дней Воскресенский возненавидел себя полностью. Абсолютно всего. Виктор шёл по дороге и шаркал ногами по снегу, пребывая наедине со своими мыслями и ощущая пустоту внутри. В своей голове Виктор прокручивал все моменты его жизни и задавался вопросом: «Где я ошибся?» — Михаил, как ты? — послышался знакомый голос. Виктор повернулся, встречаясь взглядами с коллегой по каторге. — Нормально. Пить только хочу. — сказал он, останавливаясь. — Будешь? — спросил мужчина, протягивая бутылку с, кажись, водой. Виктор кивнул, взяв её в руки, и хлебнул большой глоток, резко дёргаясь от вкуса. Нихуя себе… Виктор не ожидал глотнуть клюквенной водки в 7 часов утра. — Да, фу, ёпт, ты чо мне дал? — возмутился Виктор, суя бутылку обратно в его руки. Мужчина расхохотался. — Мы столько хуйни вместе пережили, а ты удивляешься водке? — смеялся он. Виктор хмыкнул, плюясь на снег от отвратного вкуса на языке. — Так эта хуйня из-за тебя была. — ответил он, хмурясь. Мужчина вновь рассмеялся. Дальше они шли молча. Вновь работа. Долгая и неоплачиваемая. Бессмысленная для работников и слишком нужная для людей свыше них. Когда он вернулся в свой временный дом, то понял, как ужасно выглядит. Руки огрубели, кожа стала ещё бледней и смотрелась как мертвецкая. В дом влетел тот же мужчина с криком: «Миша!» К слову, его имя Виктор забыл. — Что? — хмыкнул он, не отрывая своего взгляда от окна, за которым тихо падали снежинки. — Я заметил, что у тебя волосы отросли. Не положено. Давай постригу? — предложил он. Виктор удивлённо на него посмотрел. — Ну, давай. — согласился он. Виктор сидел на стуле, сзади него товарищ. Белые волосы вновь падали на пол. У Виктора были триггеры, посему он закрыл глаза. — Что с височками будем делать? — спросил мужчина. — Прострели оба. — хмыкнул он, так и не открывая глаза. «… Все мы, все мы в этом мире тленны, Тихо льётся с листьев клёна медь… Будь ты вовек благословенно, Что пришло процвесть и умереть.» 18.12.1922 года. Г. Архангельск, СССР. На следующий день: Снежная дорога. Ещё темно, раннее утро. Виктор старался греть руки в карманах шинели. Что-то трещал знакомый. Виктор был где-то не здесь, за гранью. Все, что сейчас происходило, было лишь фоном, сам Виктор был в другом месте. В солнечном Париже, в красивой жизни, там, где было хорошо, там, где он был в безопасности. Виктор смотрел под ноги, как они еле шаркали по скрипящему снегу. Виктор выдохнул тяжёлый воздух из лёгких, он превратился в пар. Виктор хмыкнул. Он даже не слушал, что ему говорили. Многие здесь были либо преступниками, либо оставшимися белыми после революции, что в нынешней ситуации одно и то же. Виктор шмыгнул носом, нос заложило, пришлось дышать ртом. Дорога привела их к лесопилке. Опять нужно будет вгонять в пальцы занозы от дерева. Через пару часов: Пальцы посинели, от неосторожности движений он ободрал кожу, видя как по белой ладошке стекала кровь. Виктор смотрел на это как-то безчувственно. Как будто ему было всё равно. Как будто. По плечу сзади хлопнули, Виктор перевёл свой фиолетовый взгляд на незнакомого мужчину. Мужчина – типичная подстилка большевиков, которых так ненавидел Виктор. Махнув своими усами, как жук, мужчина толкнул Воскресенского. — Работай давай! — говорил он. Виктор вновь вернул взгляд к станку. Вдохнув холодный воздух, он вновь принялся за работу... На следующий день: Сегодня 19 декабря. Виктор грел руки в карманах шинели, взгляд в пол. Тот мужчина, который делал вид, что они друзья, мёртв. Виктор выдохнул воздух из лёгких, глядя на снежинки, падающие на землю, на одежду и на его еле двигающиеся руки. Витенька пискнул. Нога провалилась под снег. Холодно. Оперевшись руками на снег, Воскресенский еле достал ногу, но уже без обуви. Виктор вздохнул. Руки почти не двигались, он их не ощущал. По красным от холода щекам, потекли слезы. Вите всё это надоело. Он не понимал, за что это всё. Всхлипывая, он улегся на снег, на свой бок, прижимая к себе руки и ревя в голос. Виктор долго это выдержать не сможет. «Нет моего в ней отражения, есть только горечь поражения»

***

27.09.1926 года. Г. Берлин, Веймарская Республика: Иван, зевнув, шёл по коридору Рейхстага и искал Веймарскую Республику. Проблемы СССР почти решены. Конечно, его ещё не очень воспринимают на политической арене, но зато пойман Виктор. Остались пару проблем, но они не так значительны. Зато больше не наседает Крупская. — Ох, СССР, это вы? — знакомый голос. Веймарская Республика. СССР улыбнулся. — Да.. Здравствуйте, Веймарская Республика. — мило улыбаясь, поздаровался Иван. Веймарская Республика, или же Веймар Пауль Матцельсбергер, всегда казался Ивану кем-то очень серьёзным и тем, кто добьётся успеха. Рябинин помнил его ещё с учёбы в Мюррене, хоть старший брат Пруссии и учился на пару классов старше, но его всё-таки Иван знал. Чёрные, как комната в ночи, волосы, зелёные, как сосновый лес зимой, глаза. Кожа бледная, под глазами синяки, показывающие, что Веймар много работает. Они шли по коридору в полной тишине. СССР иногда кидал взгляды на немца. Немца. Иван усмехнулся, вспоминая и о докторе Равиче, и о Клаусе. — Герр СССР, вы же не будете против обсудить пару вопросов насчёт поставки ресурсов? — уточнил Веймарская Республика. Иван улыбнулся. — Конечно, нет. — тихо ответил русский.

***

Страны – существа странные. Все страны – люди, но не все люди – страны. Хотя весь мир на протяжении многих лет и веков представлял себе вид их страны, как человека. Но для многих их настоящий облик и поведение не соответствует представлению...

***

Иван расхохотался. Чем была насыщена жизнь стран, кроме политических интриг, которые давненько всем надоели? В принципе, ничем. У стран много запретов и правил. Например, страна не могла вступать в отношения с людьми, которые не были посвящены в тайну о странах. Также страна не имеет права перечить своему правителю, а ещё страна не может сама стать правителем. Но иногда... Кое-что можно было себе позволить. Тихий стон раздался в комнате, а за ним такая же какофония этих приятных для взрослого человека звуков. Приложиться к бутылке после обсуждения политических проблем, вот что успели сделать и Веймар, и Иван. СССР сжимал плечи Веймарской Республики. Матцельсбергер вжался носом в шею русского, вдыхая приятный аромат хозяйственного мыла. Русые волосы Ивана растрепались, а глаза чуть помутнели от чувств. Ноги подрагивали от приятных ощущений. Веймар тихо хихикнул, видя такое состояние русского.

***

06.05.1924 года. Г. Париж, Франция: Николаус глядел в решётчатое окно. Света в Париже сегодня не было. Прекрасную майскую ночь озаряла лишь луна. Сидеть в темноте Клаусу вовсе не нравилось. Не нравился этот город. Не нравилась эта страна. Пропади пропадом эти чёртовы французы, победители Великой войны. Адлер нахмурился. Он пропадал здесь, ничего, буквально ничего не делая для дальнейшего развития его идеи. Его цели. Резко встав из-за стола, он опрокинул стол и стул. Злость, бесчеловечная, всепоглощающая злость. Клаус вцепился в решётку на окнах, сильно её дергая, но она так и не поддалась. И не поддастся спустя хоть сотню таких выпадов. Парижскую ночь окутала луна. По бледным ладоням текла тёмная кровь, с глухим звуком падая на пол. В этом месте Клаус сходил с ума. Ненависть поглотила его, заставляя ненавидеть тех, кто сделал это с ним. Тех, кто сделал это с его страной...

***

27.09.1926 года. Г. Берлин, Веймарская Республика: Наверное, сегодня Иван впервые был сверху. Теперь даже сложно было сказать, что приятнее. Пьяный дурман делал из них зверей, возвращая к изначальному, первобытному. Веймар лежал лицом в подушку, тихо хрипя. Это не было любовью, это не было чувствами, это было алкоголем. Иван зализал волосы, облизывая губы. Пот тёк со лба по носу и капал на поясницу немца.

***

06.05.1924 года. Г. Париж, Франция: Утром на тренировке Клаусу было не сладко, совсем нет. Ладони перевязали бинтами и заставили тренироваться. — Клаус. — позвал своего кузена Венгрия. Рейх обернулся на Алмоса. — Что? — спросил он, убирая волосы, чтобы не мешали. — Что с руками?.. — всё-таки, как не крути, но Венгрия, кажется, переживал за своего младшего кузена. Клаус хмыкнул. Они никогда не были близки, все их встречи заканчивались приветствием и прощанием. Клаус, в принципе, из родственником ни с кем не был близок, кроме Австро-Венгрии. Но единственная встреча, на которой они с Алмосом общались, была около 12 лет назад. Алмос шёл по коридору своего огромного дворца, ища сестру. Он услышал знакомый строгий громкий с северным акцентом голос. Дитрих Шикельгрубер, Германская Империя. Алмос всегда восхищался братом своего отца. Сзади ГИ шли его два сына: Веймар и Николаус Шикельгрубер. Ни с кем из них Алмос не был в хороших отношениях. Мальчишку заботила лишь его сестра. Но всё же о Веймаре Алмос знал чуть больше, а вот в случае с Николаусом... То он знал исключительно его имя. Алмос притаился за стеной, поглядывая на Николауса. Какой-то отстронённый, худющий и вечно в чём-то недовольный парень. Одет как с иголочки, в отличие от немного растрёпанного Веймара. Он сильно бросался в глаза на фоне своих родственников. Блондин среди черновласых. Странный парень. Ещё и молчаливый. Усядется в беседке в саду вместе с книгой и будет сидеть молча, иногда поглядывая на Гели (это подбешивало Алмоса). Алмос и не заметил, как семейка Шикельгрубер скрылась из виду. А потом венгр нашёл младшего немца в привычном для него месте. Книга, беседка, цветы и Николаус. Алмос осмелился подойти... У них закрутился диолог. Слово за словом, и Клаус отложил книгу на лавочку, с интересом беседуя с кузеном. Потом Алмос, не стесняясь, отвёл Шикельгрубера-младшего посмотреть на достопримечательность австро-венгерского сада – чёрные розы. На этом и была построена личность Николауса. Чёрные розы, темные, будто уже увядшие, но ещё цветущие. — Ничего. Всё в порядке. — отстраненно ответил Клаус. А потом посмотрел в глаза кузена, видя в них... Непонятное чувство для самого себя. — Что-то ещё, Венгрия? — уточнил Адлер. Парень уже хотел что-то добавить, но в последний момент передумал и отрицательно покачал головой, уходя к турникам. Клаус на это никак не отреагировал, вновь возвращая взор к своим рукам. Он сидел на скамейке. Палило солнце. Май месяц. Цветёт сирень. Такой образ жизни потихоньку, но сводил с ума Рейха. Клаусу нужно было чем-то себя занять, как он думал – своим предназначением: поднятием Германии с колен. Подать апелляцию, только, чтобы отпустили раньше. Письма высылать запрещено, поэтому Виктор его не получит, Вильгельм тоже.. Отправлять письма Адлер имел возможность только своему брату. Вздохнув, Клаус поднялся со скамьи. Он совсем скоро высвободиться из этого треклятого Парижа.

***

Утром у Ивана болела голова, поясница и ягодицы. Чёрт. Он вздохнул, глянув на Веймарскую Республику, ещё мирно спящего на своей стороне кровати. СССР эта боль уже не пугала, он без проблем встал с кровати, уходя в ванную. Приведя себя в порядок, Иван как любой примерный любовник оставил типичную записку: «Es war eine schöne Nacht mit dir, Weimarer Republik. Ich hoffe, dass dies unsere politischen Beziehungen nicht verdirbt. — UdSSR (Iwan Rjabinin.)» И с чистой душой Иван ушёл прочь из комнаты немца, аккуратно закрывая за собой дверь.

***

Клаус потихоньку сходил с ума. С каждым днем, с каждой ночью всё хуже и хуже. Однотипная морока вводила в апатию и безысходность. Каждый день был ничем не отличающимся от другого. Такого состояния Рейх не знал даже в школе... Это была такая же школьная апатия, такое же безысходство, но увеличиные раз в десять. Клаус смотрел в потолок. В голову не шли ни сон, ни какие-либо идеи. Голова гудела, а у Рейха появилось чувство паранойи, как будто вот-вот что-то произойдёт, что-то плохое. Безысходность была слишком сильной. Пруссия подорвался с кровати, подходя к столу и еле находя спички, чтобы зажечь свечу. Рейх имел право писать только Веймару: «Lieber Bruder, ich kann nicht mehr. Dieser Ort, diese Menschen, diese Mauern, alles hier ist nur eine Last und eine Last für mich. Wir hatten vielleicht nie eine gute Beziehung, aber... Schließlich sind wir Brüder. Brüder väterlicherseits. Wie ich euch hasse, aber immer noch Brüder. Weimar, Sie wissen ganz genau, dass sich der Fall mit der Bierstraße wiederholen wird, und nicht nur ein einziges Mal. Es ist nur eine Frage der Zeit. Aber ich werde meinen Willen bekommen, und du musst nur einen von den hundert nehmen.» Но это письмо никогда не окажется в руках Веймара Матцельсбергера, ведь на утро оно будет сожженно в пламени свечи. Это – весомое доказательство целей Николауса, которые пока не должны быть известны миру. Не сейчас. "Он долго жил сказкой, которую сам выдумал, а когда жизнь разрушила сказку, решил, что рухнула жизнь."