Армус

      Армус вышел на улицу, где, как он думал, его уже ждут. Но никто не пришёл спустя два часа. Тогда, пропустив тяжёлый вздох и уловив краем глаза автобус, готовый вот-вот отправиться с остановки, молодой человек не нашёл ничего лучше как дойти до вокзала пешком.       День был светлый, но пасмурный — обычное явление за последний месяц. Май, как и апрель, не баловал ясными днями. Впрочем, некоторые находили в этом особое удовольствие, потому что страдали светобоязнью, а солнце в тёплое время года бывает уж слишком ярким. Было душно. Армус ненавидел духоту; неотложных дел не было, но, тем не менее, уезжать из города он не собирался.       Когда он остановился на светофоре и засмотрелся в конец улицы, что-то влажное и невразумительное коснулось его плеча. Он сглотнул: оборачиваться не хотелось. Послышалась вонь. Запахло холодным и тёмным; сыростью, водорослями, канализацией. Невидимая конечность как будто сильнее сжала плечо Армуса, отчего его сердце немедленно съёжилось и кольнуло. Слабое было сердце. С одной стороны, хотелось исчезнуть прямо сейчас, провалиться сквозь землю, как будто его и не было вовсе, а стоящий на светофоре мужчина лишь условное тело, не реальный человек; но с другой стороны... врага нужно было хотя бы увидеть. Армус воображал себе гигантского, ростом больше него самого, таракана. Таракан смотрел ему в затылок заинтересованно и видимо ждал, пока тот обернётся, ибо хотел с ним поговорить. Но Армус не хотел разговаривать с тараканами; с людьми он, впрочем, тоже не хотел разговаривать.       Невидимая рука ослабила обруч на голове молодого человека, и боль отступила. Мол, ну что, будешь со мной говорить?.. Армус смирился и, хотя ему было дьявольски страшно, в знак благодарности сделал попытку повернуть голову. Не вышло: шею будто заклинило от парализующего страха. Дрожало сердце. Сохло во рту. Оставалось ещё двадцать секунд до переключения светофора, двадцать секунд (!) должен был он стоять наедине с вездесущим нечто, как будто он спутник этой твари, и они погулять вместе вышли, и вот-вот пойдут дальше за ручку, и будут смотреть друг на друга, может, даже заведут взаимно приятную беседу. В конце концов, приятно беседовать с тварью возможно. Но... Армус содрогнулся от созерцания подобной перспективы. Секунды тянулись долго, но, подумал он, уж лучше выдержать это время, чем сломаться, вступив в непосредственный контакт с ближним своим тараканом. Когда настал момент идти, существо отпустило свою жертву слишком легко, как будто его не существовало вовсе.       Народу на площади было немного. Все казались Армусу скомканными, размазанными, утратившими привычную текстуру, будто оловянными. Фрагменты олова сидели на картонных скамейках напротив игрушечного фонтана, укрытого деревянными плашками мемориала; из коробок через дорогу выглядывали строительные конструкции, словно кусочки проволоки. Зазвонил телефон, и на него ответили. Армус углубился в свои мысли настолько, что все эти звуки доносились будто бы с того света: слишком отчётливо, но по-прежнему нереально. Кусочек олова, напоминающий женщину, в старой, но приличной с коротким рукавом кофточке, треснул о поезде, прибывающем в шесть часов вечера; оттуда должен был выйти некто мужского пола, вероятно молодой, и привезти этой женщине радиоприёмник и маленький мешок картошки. Странные, подумал Армус. Давно не видел радиоприёмников, в деревне разве что... но тут-то не деревня. Картошку везти на поезде... из Москвы?.. шестичасовой поезд должен быть из Москвы. Абсурд.       Вокзал находился недалеко от площади. Рядом — продуктовый. Сегодня в нём особенно толпились; вернее, такое впечатление создавалось в крохотном пространстве, где перед прилавком едва умещались три человека, и, если бывала очередь, она всегда выходила на тротуар, мешая прохожим. Молодого человека не вдохновляло стоять в очереди. Несмотря на жажду, он прошёл мимо.       У вокзала жара и духота примешивались к пыльному облаку, зависшему над парковкой. Армус поморщился; и ещё больше — стоило ему вспомнить, к кому он сюда пришёл. Она предложила ему поговорить с глазу на глаз, но где гарантия, что он просто не уйдёт посреди разговора?.. Вот именно, гарантии нет. Даже велика вероятность, что он это сделает. А где гарантия, что она отреагирует адекватно? Здесь он вообще не знал, на что следовало рассчитывать.       Вокзальные часы показывали половину пятого; той женщине оставалось ждать долго, непонятно зачем ей понадобилось выходить из дома в такой час. Впрочем, неважно. Поезд, которого ожидал Армус, должен был прибыть на станцию через пять минут, спутница его выйдет ещё через десять — а значит, в общей сложности в пять часов они могут быть уже далеко отсюда. А значит, есть время покурить.       На вокзальных ступенях сидел краснолицый ханурик. Опустив тёмные заплывшие глаза в клетчатую сумку, костлявой лапой он ковырялся на её дне и медленно, едва слышно шевелил губами; невозможно было разобрать его бормотания. В сумке ворочались склянки. От человека несло перегаром... Армус не придавал этому значения, хотя не любил алкоголиков: один их вид навевал ему нехорошие ассоциации, пусть он не понимал до конца их происхождения. Должно быть, виноват отец, которого он не помнил. Или дядя, которого он помнил слишком хорошо; или дед, из образа которого он помнил всё — от захламлённой дачной веранды до пролитой на его домашнее задание банки с огуречным рассолом, — кроме, как ни странно, дедова лица. Предполагал только, что оно неприятное. С носом-картошкой, как у дяди.       Часы показали 16:35.       — Эмм-мээ... мэ... — донеслось до Армуса слева, он сразу не понял.       Алкаш глядел на него тупо, тяжело мигая веками, перебирая меж пальцев бутылочное горлышко. Молодой человек поёжился, но в целом воспринял подобное явление с готовностью: он привык.       — Что вы хотели?       Вновь от субъекта послышалось нечто невразумительное. Он покраснел ещё гуще, силясь выдать хоть слово так, чтобы собеседник понял, однако напрасно. На часах обозначилось время 16:37. Кончик сигареты нервно подрагивал: против воли, докуривая, Армус терял терпение.       — Я вас не понимаю, что вы говорите...       — Эммэм....       — Говорите внятно.       Алкаш вздохнул. Даже сумку столкнул от натуги.       — Эмм...мааладой человек! — Он даже хлопнул себя по коленке, и Армус вынужденно прислушался. — Вы посс... ступаете оччень... неправильно!       — В чём же мой проступок? — Наш герой наклонил голову, притом не меняя выражения лица.       Снова от краснолицего раздался хлопок, и на сей раз глаза его раскрылись шире обычного. Словно Армус должен был догадаться и покаяться самостоятельно. Без двадцати пять.       — Вы нарушаете закон!       — Вот как? — вскинул брови молодой человек, как будто удивлённо; на самом же деле в нём начало закипать крайней степени раздражение. — И какой, интересно знать?       Алкаш поднял вверх указательный палец, скорчив мину.       — Куренмние. На вокзале. Запрещено!       Армус не сдержался от едкой усмешки. Тоже мне, открыл Америку, подумал он. И вот же нашёл время и повод... и нравится же людям приставать!       — Да вы вокруг посмотрите, — сказал он, от усталости немного мрачно. — Кто следит-то за этим кроме вас? А вы на полицейского не похожи. И чьи права я нарушаю? Если кто и останавливается здесь, то только покурить.       Это была чистая правда. Тон голоса нашего героя постепенно повышался. 16:43.       — А вы сами, — Армус почти кричал, — не при делах что ли?       Ладонью он указал на пачку дрянных дешёвых папирос, выпавшую из сумки законопослушного алкоголика. Тот упёрся взглядом в свои колени. Устыдился.       — Так и я ведь не курю...       — Так закурите! — Армус притопнул ногой в увесистом ботинке. — Может, перестанете до людей докапываться.       Достаточно разозлившись, он бросил свою сигарету, растоптал её от души и нервно сглотнул: при такой жаре и жажде ему действительно не стоило курить. Язык напоминал подошву, гортань слипалась, он едва мог разговаривать. Да и на душе было как-то мерзко. Он вообще пожалел, что из дома вышел.       Краем глаза Армус увидел несмелые жесты своего бедового собеседника: как тот выудил из пачки пожёванную папироску, дрожащими руками, удерживая меж пальцев одновременно всё что можно, добыл из спички огонь и, разроняв между тем и пачку сигарет и спичечный коробок, посадил огонёк на кончик своей сигареты. На его лице показалось выражение удовольствия. Но наш герой видел всё это, словно через стекло, и в целом сцена показалась ему забавной. И стоило ли упираться, в чём-то обвинять других?..       Нахождение рядом с несостоявшимся спорщиком изрядно ему надоело, и молодой человек отошёл от него в тень ларька с мороженым, у которого, благо, не было в этот час никого. В холодильнике в ряд стояли яркие жестяные банки — их было меньше чем обычно, но всё-таки что-то осталось. Байкал по 50, Липтон по 60, Фантола по 75; энергетики ещё дороже. Неприятно.       — Не подскажете, а вода есть? — Он сказал это нарочито громко, обращаясь к полной черноволосой продавщице, уткнувшейся в сканворд.       Она подняла на него глаза, как на полоумного.       — Разобрали. Вот перед вами последнюю купили.       Молодой человек вздохнул с досадой. А впрочем... была бы вода дешевле чем тот же Липтон? Конечно нет. А пить хочется.       — Липтона одну бутылку будьте добры, — бросил он через плечо, краем глаза посматривая на часы и между тем доставая из кармана мятую сторублёвку.       — Возьмите. — Женщина нажала кнопку, так что Армус смог достать себе злополучную бутылку и тут же, без промедлений, открыть её и сделать внушительный обжигающе-ледяной глоток. Вероятно, он пожалеет об этом. Позже.       Он пересёк площадь, встав у дверей вокзала, — примерно там же, где курил. Алкоголика след простыл. Армус сам удивился, как пролетело время, но часы показывали без десяти пять. На площади по-прежнему не было ни души: ни ожидаемой им девушки, ни других пассажиров прибывшего поезда в помине не было, никого. Да и не слышно, чтобы состав вообще прибывал... Да и в расписании такого нет... Не мог ли он ошибиться?       Армус открыл диалог с той девушкой в мессенджере, пролистал. Вообще, диалог их носил неопределённый характер, как будто беседа ни о чём, да и сам по себе был довольно прерывистым. Молодой человек редко писал ей первым, но ловил себя на мысли, что, как ни странно, ждал её сообщений, и когда их не было по месяцу-полтора, начинал скучать. Он легко находил себе занятие и получше, чем переписка с малознакомой особой из мессенджера, но если какая-то вещь задерживалась в его жизни, от неё уже было непросто отказаться. Так произошло и с этой вещью. Порой ему самому было трудно поверить, что она не плод его воображения. Он легко мог описать её внешность до мельчайших деталей, вот только... каждый раз описывал по-разному.       Их первая встреча состоялась в один снежный день первой половины января. Под Новый год намело гигантские сугробы, но к концу праздников эти громады начали подтаивать под солнечными лучами, но новые крошечные хлопья не переставали опускаться на землю, теперь ленивее, чем в начале месяца. Она сказала, что гостит в этом городе у подруги, а сама работает и живёт в Москве. Может, у неё там есть муж... Кажется, она намекала на это, но Армуса это не смущало. Она была старше его года на три или больше. Он ничего от неё не ждал, и она от него, возможно, тоже.       В день их первой встречи на ней была искусственная норковая шуба до колена, узорчатый платочек цвета кофе с молоком, короткие сапожки и ярко-красная помада на тонких губах. Щёки были немного мокрые от упавших на них снежинок, острые брови изгибались и подрагивали слишком часто. "Подвижная мимика", — подумал Армус. У него самого была совершенно не подвижная. Девушка вела себя так, будто он ей чем-то понравился, постоянно заводила разговор, предлагала погулять по парку, послушать птичек, вместе выпить кофе... Армус чувствовал, что идёт у неё на поводу. И продолжает делать это даже после разлуки, и в переписке, и при следующей встрече. Его это озадачивало, но в то же время интриговало. Она же, в свою очередь, удивлялась, почему он безработный, почему у него нет друзей, почему он так сексуально холоден... Да если бы он сам знал, почему. Такой уж уродился. Он не давал ответа.       Строго говоря, смысла в этих отношениях, кроме взаимного любопытства, не было. И сейчас, стоя на привокзальной площади, не находя той, на встречу с кем он шёл через весь город, Армус осознавал это как никогда ясно. Он написал ей, что ждёт, — но она пропала. Ждать дольше, чем он уже ждал, ему не хотелось, поэтому он без зазрения совести повернул назад.

***

      Спустя полчаса он оказался дома. Подъезд был сомнительный, тёмный, а впрочем, судя по обрывочным воспоминаниям из раннего детства, когда-то Армус жил в куда худших условиях, в городе ещё меньшем, чем этот. Лифт отсутствовал. Под низким потолком ютилась лампочка, худой свет которой едва освещал узенькое пространство от входной двери до первого пролёта с окном во двор. По правую руку от лестницы висели почтовые ящики, рядом с ними — почти преграждая к ним путь — выброшенный кем-то письменный столик, поломанный в двух местах. На нём сидел плюшевый заяц, под ним — спала кошка в детской люльке. Молодой человек настолько привык к своему подъезду, что даже взгляд его не цеплялся за находящиеся там предметы.       Он поднялся на свой этаж, открыл дверь и погрузился во тьму. Мать находилась в отъезде, чему он был несказанно рад, а значит, он мог устраивать всю квартиру, как ему заблагорассудится, а не только свою комнату. Солнечного света наш герой не любил. В его спальне шторы были тяжёлые, светонепроницаемые, чтобы он мог запахивать их когда угодно, даже в самый ясный день, — как он, впрочем, и делал. С остальной квартирой оказалось сложнее; Армус, однако, старался по максимуму.       Он снял с себя уличную одежду и лёг в постель. Он безумно устал. Краем глаза глядя на карту звёздного неба (она висела у него на стене над кроватью), но уже не вполне сознавая себя в реальности, наш герой провалился в тягучую дрёму. Голова тяжелела. За окном — сквозь занавес звуки проникали удивительно отчётливо — ссорились мужчина и женщина; они кричали друг на друга, как будто бы даже на русском языке, однако ни слова невозможно было разобрать. Обрывки их речи проваливались в бескрайний вакуум и завязали в нём, как в болоте, и отдавались на поверхности колючками белого шума, и тогда даже самые громкие возгласы вытягивались в тоненькую длинную ниточку, становились монотонными, глухими, полыми... Армус видел, как тень от угла отделилась и ступила шаг к нему. Он не сопротивлялся.       Иногда он видел тени и в целом привык к ним: досаждая, они не причиняли вреда, хотя производили ужасное впечатление. Впрочем, как и всё вокруг. Тень из угла увеличилась в размере, форма её исказилась, и корявый отросток протянулся прямо из её центра и обвился вокруг Армусовой обнажённой лодыжки. Он ощутил тяжесть, как будто гирю привязали; тем не менее, ногу было не освободить, она его не слушалась. Ему стало всё равно. И всё-таки он почувствовал, как сердце жалобно ухнуло, стоило демонической культе сжать его ногу чуть сильнее и провести когтем по пятке, отчего вверх по голени поползли уродливые нервные спазмы.       Армус лежал, почти не дыша, и дышать не хотел. Прежде чем провалиться в беспамятство, он ощутил тень, полностью придавившую его к кровати. Так закончился день его рождения.