Армус

      — Виноградов Семён Александрович?       Сержант покосился на него с недоверием, а тот только сдержанно кивнул. Он привык, что его воспринимают словно чужого. Он и выглядел как чужой: высокий, под два метра ростом, но худой, как скелет; бледный, перевёрнутый треугольник лица напоминал обтянутый кожей череп; взгляд серо-голубых глаз как будто отсутствовал, и когда молодой человек смотрел на собеседника прямо, тому казалось, что взгляд направлен в пространство сквозь него; черты лица неправильные, но красивые; волосы, у корней светло-русые, ближе к кончикам становились почти белыми, в некоторых местах прослеживалась седина. Молодой человек был одет во всё чёрное.       Семён поправил очки. Неловко.       — Вы с сестрой вместе живёте? — продолжал сержант, нахмурив свои толстые брови и по-прежнему глядя недоверчиво на человека перед собой.       — Нет, раздельно, — ответил он.       — А видитесь часто?       — Не очень. К чему это?       — Вы понимаете, что это уже не первый привод? — не унимался сотрудник полиции, игнорируя мину неудовольствия на лице молодого человека. — Конечно, разница в возрасте и всё такое, но Вы кажетесь мне приличным человеком... ну, вроде как. Как-то... поговорите с ней, повлияйте на неё что ли.       Наш герой почувствовал, что ему становится жарко.       — Да, хорошо, я понял, — нетерпеливо отрезал он. — Мне дадут увидеться с ней или нет?       Сержант кивнул посетителю на свою руку, которая делала едва заметный жест пальцами. Это был уже не первый раз, так что Семён понял, к чему это. Без лишних слов он достал из кармана купюру и всунул её между пальцев полицая.       — Пройдите в коридор, её выведут.       Так он и сделал.       Это отделение полиции было хорошо знакомо нашему герою, однако он не любил там находиться. Он не осуждал сестру за проступки — тем более то, что она делает, было сущей мелочью, — однако он едва переносил давящую атмосферу отделения, эти душные коридоры, блевотного цвета стены, злую уборщицу. Да и сами полицейские были не особо приветливы. Единственное, чему он был рад, — так это тому, что сестре исполнилось 18: чудить она меньше не стала, и всё же теперь присутствие брата при освобождении было необязательно. Сейчас, как он предполагал, позвали его лишь затем, что у неё с собой не было денег.       Она увидела его с другого конца коридора и тут же с разбегу бросилась в его объятия. Он смущённо улыбнулся и обнял её в ответ. Вместе они вышли на улицу.       — Я думала, ты уже не придёшь...       — Почему?       — Ну, так вроде бы не обязан... — девушка замялась, силясь подобрать слова. — Я знаю, ты не очень-то любишь это место. Да и вообще...       — Всё в порядке, Алёш, — решительно подвёл Армус, взяв её за руку. — Не думай об этом. Ради тебя я могу потерпеть.       На губах Алёны появилась благодарная улыбка. Этой рыжей бестии льстило внимание двоюродного брата, тем более что обычно он так нелюдим. Тем более что её родной брат Игорь, хотя был ближе ей по возрасту, никогда не интересовался младшей сестрой, да и в его характере ей многое не нравилось: грубость, себялюбие, излишняя приземлённость. С ним отношения никогда не складывались, и она не понимала, за что его так любят. В Армусе ей нравилось всё.       Алёша была невысокой, плотного телосложения девушкой, со сбитыми коленями и костяшками пальцев. Рыжие кудри пребывали в вечном хаосе, огненно-золотистым облаком обрамляя круглое бледное личико с круглыми голубыми глазами. Пухлые губы складывались в зависимости от настроения то в подобие полуулыбки, то в грустную запятую. Порой, когда девушка смеялась — искренне, как ребёнок, — морщился вздёрнутый носик. Алёша носила джинсы, шорты и юбки-солнца, очень любила рубашки в клетку, колечки и плетёные браслеты на запястьях. Макияж не делала. Ходила всегда с рюкзаком. Училась в колледже.       С Армусом они начали общаться несколько лет назад, когда оба были школьниками. Он всегда был особенно мил с ней, хотя и отстранён — являлось ли это качество следствием робости, или осмотрительности, или существовало в нём само по себе, девушка не знала. Да, в общем, и не пыталась узнать: ей было достаточно, что у неё есть настоящий старший брат и что он с ней общается. Он интересный, добрый, у него даже нет друзей...       Ей первой показал он карту звёздного неба, которую составлял собственноручно: от Софьи Сергеевны, своей матери, парень многое скрывал, она бы не поняла его увлечений. Алёша тоже не до конца понимала, но у неё это было совершенно иного рода. Как на старшего брата, так и на его творения — начиная от упомянутой карты и заканчивая многотомником, посвящённым красочным описаниям персонажей, которых он выдумал, — она смотрела с таким благоговейным трепетом, которого не испытывала ни к кому больше на всём земном шаре. Армус казался ей полубогом — единственным в своём роде, не от мира сего. Алёша была подвижной и разговорчивой, но стоило ей оказаться рядом с братом, как открывалась та её сторона, о которой многие не догадывались: чуткая, нежная, ранимая. И больше всего ей нравилось, как Армус делает вид, будто не замечает всех этих качеств, — оттого он ещё более производил впечатление полубога.       Когда они встречались на улице, на переходах Алёша смотрела по сторонам особенно пристально: знала, что брат иногда не замечал машин. В городе часть светофоров работала неисправно, где-то их просто не было. Армус смотрел по большей части перед собой или — если был не в настроении — себе под ноги. На путях напряжение возрастало, зимой особенно; впрочем, зимой они выходили редко.       Когда она свернули направо и зашли в сквер, небо потемнело. Потянуло ветром. На скамейках уже никого не осталось, так как все ожидали грозу. Брат и сестра пошли по главное аллее, и в какой-то момент взгляд Армуса остановился в конкретной точке, вдали...       — Что? — нахмурилась Алёша.       — Птица, — коротко ответил тот, не отрывая взгляда от колеблющейся чёрной точки на проводах, и кивнул едва заметно в её сторону. — Вон там.       Из-за ветра её было трудно рассмотреть, однако Алёша сделала над собой усилие и смогла. С земли казалось, что это ворона, хотя как будто неестественно маленькая, она и смотрелась странно. Птица сидела на проводах съёжившись, иногда раскидывая крылья, чтобы удержаться от порывов ветра, и курила. Она не поворачивала головы к нашим путникам, ей и не было дела ни до кого.       Армус осторожно опустился на скамью и тоже закурил, согнувшись в три погибели. Он выглядел немного несчастным — так казалось Алёше, — хотя прямо это не показывал, только молчал. Но он часто молчал: слишком закрытый, слишком далёкий от всех. Алёшка подсела рядом с ним и, придвинувшись ближе, положила ладошку ему на плечо. Он вздрогнул.       — Ты в порядке? — спросила она вполголоса.       — Плохо спал, — ответил Армус в тон сестре. — Не знаю... тяжело. И душно. Хотя, конечно, — добавил он, слегка улыбнувшись и подмигнув Алёше, — не так душно, как в отделении.       Девушка посмеялась, и на душе её стало теплее: раз шутит, значит, наверное, не так всё плохо.       — Ты же тоже видела ту ворону?..       Она взглянула на него снова. Пришлось отметить, как пугающе напряглось его лицо и едва видимо задрожало правое веко...       — Ну, да, конечно...       — Это хорошо.       — А что?       Армус вздохнул, покосившись на сестру с недоверием. В его голове заворочалась неудобная мысль.       — Она тебе не показалась странной?       — Да нет, — пожала плечами девушка. — Что в ней странного? Ворона как ворона.       — И сигарета не странная?..       Алёша напряглась и, замявшись на пару секунд, взглянула на сигарету в руках брата, которая к тому моменту почти догорела.       — Нормальная...       — Ну, ладно, — по-прежнему подозрительно произнёс он, догадываясь, что они имеют в виду разные вещи. — Тебе виднее.       — Слушай, — сказала Алёшка, взяв ладонь брата в свою и приобняв его со спины, — я тебе хотела кое-что сказать. Но это по секрету, хорошо?       — Не сомневайся.       Алёша благодарно улыбнулась.       — В общем, мне же теперь восемнадцать. И... ну, хотелось бы уехать от родителей. Мне даже есть куда, но это почти невозможно. Но очень нужно. — Алёша опустила взгляд и стала совсем грустной. — В общем... у меня появилась девушка.       Армус был слегка удивлён, однако выразил это ещё более скупо, чем почувствовал.       — Я знаю, ты не осудишь, — продолжала сестра. — Мы с ней почти как подруги, она очень хорошая. Мне хотелось бы жить с ней...       — В чём подвох?       Алёша вздохнула и пропустила нервическую улыбку. Разумеется, подвох был.       — Она из Москвы.       — Да, жаль...       — Но меня это не останавливает! — воскликнула девушка. — Нет, конечно. Я поэтому и говорю тебе... Я подумала. Меня не пугает Москва, не пугает жизнь с этой девушкой, но уехать отсюда — страшно. Страшно оставить семью, тем более что меня не отпустят так просто. Страшно не вернуться, но ещё более страшно — не удержавшись там, вернуться сюда слишком скоро. Если так произойдёт, я не смогу жить нормально здесь. Понимаешь?       О да, он понимал это лучше всех на свете.       В жизни Армуса был эпизод, когда он почти уехал в другой город. Это произошло, когда ему исполнилось девятнадцать и стало очевидно, что жить с матерью невозможно. Над его головой сгустились тучи, и с чего-то он задумался: мать жадная, истеричная, въедливая, такие люди мешают ему жить нормально. Возможность уехать была. По окончании школы он хорошо сдал экзамены, хотя и не ходил последние два-три года, но поступать не решился. Какое-то время работал в магазине, считал гречку с пивом; многие ему говорили, что он умён и мог бы добиться большего. Чисто случайно взгляд зацепился за объявление в Интернете — вакансия программиста; но единственным требованием было уехать в Петербург или в Москву.       Армус не хотел ничего так сильно, как жить в одиночестве, но совсем не умел. Насчёт реакции матери он не был уверен; скорее всего, устроила бы спектакль, но только по своей вздорности, а не из любви к сыну. С годами он научился меньше бояться матери. Дело было не в ней.       Петербург... Москва... Не кажется ли это очередным сном? Хотя люди, которых он знал, уезжали туда реально, он всё не мог понять, как и зачем. Не постигал, что они там искали. Предложение работы казалось заманчивым, но и только, — а что дальше? Если ничего не изменится, зачем так делеко ехать, а если изменится — то где доказательства, что это к лучшему?.. Никто не давал ответа.       Откровенно говоря, Армусу было безразлично, чем зарабатывать на жизнь, лишь бы люди не мешали. Их он не очень любил. Была бы его воля — он бы вообще ни с кем, кроме Алёши, не разговаривал. Он не поехал ни в Москву, ни в Питер, несмотря на зарплату и кажущуюся единственной возможность оторваться от надоевшей матери. И с тех пор он окончательно замкнулся в себе, не видя больше ни мира за пределами своего маленького города, ни перспектив дальнейшей жизни, ни воздуха, ни света. Закрылся в комнате, сделал её своей, заполнил своими вещами и образами из своей головы. И остался там. И не жил нормально.       Сейчас, когда Алёша рассказала Армусу о своём желании уехать, образы встали из глубин его памяти — значительно более бледные, чем раньше, ибо находились далеко, — и он решил, что от сестры подобный шаг был ожидаем. Она была слишком живая, она не могла оставаться здесь, среди этих людей, в этой системе координат. Не в её природе было жить так, как жил он.       Армус, конечно, желал ей лучшего, но что-то не давало ему покоя. Если рассуждать логически: как Алёша скажет об этом родителям, если она едва находит с ними общий язык? что будет делать в Москве, не имея образования? что будет делать с тем образованием, которое уже начала здесь? кто эта девушка, и действительно ли на неё можно рассчитывать?.. Наш герой понимал, что предприятие опасное, но, тем не менее, одномоментное. Один шаг — и камнем в пропасть. Дорога назад будет, однако сама Алёша не хочет возвращаться. И кстати, зачем она рассказала ему о своих планах?..       — Алёш, — сказал Армус, глядя на сестру краем глаза, и она всмотрелась беспокойно в его лицо: очень страшно ей было, — а скажи честно, на что ты рассчитываешь?       Этот вопрос поставил её в тупик, хотя она подозревала, что он выдаст нечто подобное. Уж слишком неоднозначным был и его вид, и он сам.       — Я... наверное... в плане?       — Ну, в чём твоя цель, что ты едешь в Москву? Не отношения с девушкой, верно?       — Да, верно, — кивнула сестра. — Я жить хочу. От семьи подальше, где-нибудь не здесь... Они такие душные! особенно Игорь...       Игорь, Игорь... всегда Игорь! Не впервые он становился ей костью в горле. Началась их холодная война, когда ему исполнилось 15 лет — Алёше в то время было 10 — и он сдал её родителям с кражей. Кража была небольшая, пара сладостей из магазина через дорогу от школы: семья жила небогато, ограждая себя от всего "лишнего". А детям хотелось... Игорь не крал сам, так как водился с плохой компанией, где мальчики старше него совершали регулярные вылазки и прихватывали ему кое-что, взамен требуя им прислуживать. У Алёши же не было никого, кто мог сделать за неё всю грязную работу. Она попалась брату ненарочно и умоляла не говорить родителям; поначалу брат держал слово, но возможность получить приятности за уличение сестры сделала своё дело, и он предал её не моргнув глазом. И до этого бывшие натянутыми отношения после данного эпизода лопнули.       Между ними всегда была война, в которой Алёша всегда проигрывала. Нарциссичная мать, поощрявшая Игоря, и странный отец, что был на стороне Алёши, но едва ли оказывал ей реальную поддержку, — так или иначе, она выросла папиной дочкой. Не находя любви отца на деле, Алёша держалась за его вымышленный образ, который достроила на каркасе его очевидных черт, пока сам отец окапывался – в самой дальней комнате, спиной к двери.       Между ним и двоюродным братом было нечто общее, однако последний гораздо охотнее шёл с ней на контакт. Возможно, потому что для него она не была обузой. Когда брат поддерживал её во всём, она втайне надеялась, что отец бы тоже поддержал, будь его воля... будь его воля видеться с дочерью хоть иногда.       — Так вот, я не закончил, — сказал Армус, искоса поглядывая на лицо сестры, — что ты хочешь от меня? я-то тебе в чём помогу?       А знала ли она? Если бы. Может, ей хотелось услышать от него слова поддержки, каких она никогда не слышала от отца, но брат только задавал вопросы. Как будто он пытался ей сказать, что на самом деле она не хочет в Москву. Как будто и не поддерживал вовсе.       — Помоги мне, — сдавленно промолвила Алёша.       — Чем?       — Поговори с моей матерью.       — Почему просто так не уедешь? Тебе же восемнадцать.       — Не смогу...       Ворона бросила сигарету и стала усиленно ковыряться в своих перьях, так что несколько раз чуть не сорвалась с провода. Потеряла свои очертания, превратилась в копошащееся пятно. Провод затянулся обоими концами в её вращение. Ворона и провод стали водоворотом... Когда Армус опомнился, она уже исчезла.       — Сможешь.       Армус привстал, явно собираясь уходить. Он почувствовал, будто сестра хочет втянуть его в историю, к которой он сам не то что не имел отношения — а не хочет и не может таковое иметь. И даже ничего не объясняет. Хотя он видел, что от его дальнейших действий зависит её душевное равновесие как минимум на ближайшую неделю, а может, и на гораздо дольший срок, потакать смысла не было. Он знал, что, пожелай она уехать в Москву, никому бы в голову не пришло её удерживать. Знал, что обойдётся без его участия.       — Ты куда? — забеспокоилась Алёша, поглядывая на брата одновременно с выраенной тревогой и недоверием.       — Я домой, — бросил он с руками в карманах. — Завтра мать приезжает с утра. Ей не понравится, что в холодильнике пусто.       Девушка привстала, и оба они шагом двинулись по аллее в сторону большой дороги.       — А ты чего ешь? — спросила она погасшим голосом.       — Почти ничего, — сказал он. — Мне не хочется.       — Всем же хочется рано или поздно...       — Мне нет.       За оставшийся путь они разговаривали мало. Алёша боялась говорить брату что-либо, так как ей казалось, что он плохо себя чувствует, и в то же время к её горлу подкатывала обида за внезапный отказ в тот момент, когда принятие было ценнее всего на свете. Были ли у брата причины отказывать? Излагать их он не торопился, а допытываться, как уже было сказано, девушка не решалась.