yooncat

— Эй! Аккуратнее, блин, о себе не думаешь, о других подумай.       От прилетевшей с порога комнаты школьной сумки Юнги едва ли успевает увернуться в сторону, та прилетает прямо на кровать, которыми недавно соседи по комнате поменялись по прихоти Чонгука. К слову, он сумку и кинул, на ходу стягивая с шеи галстук и расстёгивая рубашку. — Ненавижу школу. — Ты только туда вернулся после каникул, — сбрасывая ногой сумку с кровати на пол, Юнги притягивает колени к груди. — Везё-ё-ёт тебе, — со вздохом падая на свою, более мягкую кровать, протягивает Гук. — На учёбу не ходишь, на работу не ходишь. Сидишь целыми днями дома и балду пинаешь. — Я только присел! Устаю не меньше тебя, между прочим, — в ответ юноша недовольно фыркает, опуская глаза в выуженную у мамы книгу по психологии. — Да? — Чонгук приподнимается на локтях. — И от чего же это?       С вызовом Юнги демонстративно захлопывает книгу, опускает ноги на пол и, уперевшись локтями в колени, начинает загибать пальцы. — Матушке с завтраком и обедом помогал, мелких со школы встречал, домашку с ними делал, вещи их вонючие в прачечную относил, в комнате прибрался. А это ещё не вечер, впереди ещё ужин. — Да ты прям маменькин сыночек.       На усмешку соседа Юнги закатывает глаза и кидает в него подушкой. Перехватив ту, Гук убирает её под голову, укладываясь удобнее, и упирается взглядом в окно, запоминая последние дни тепла. — Ты был в кафе?       Тишину нарушает сам Юнги, как бы то ни было странно. Но больше Гука удивил сам вопрос — про кафе юноша ни разу не обмолвился с тех пор, как отработал последнюю смену. — Не-а. Тэхён сегодня отдыхает, так что… — переведя взгляд на соседа, Чонгук замечает, что тот тоже смотрит в окно. — Если ты хочешь узнать про Хосока, то… — Нет. Просто так спросил. Забей. — Юнги. — М? — Он скучает.       Чонгук не рассказал, откуда знает, а Юнги и не спрашивал. Сначала думал, что ему не интересно, слышать ничего не хочет про кошачье кафе, сами коты стали красным словом, кнопкой зажигания, после которого полыхало ещё долго. Со временем смирился с тем, что Чонгук продолжает ходить в гости в заведение, предсказуемо из-за Тэхёна, с которым недавно приютские видели его в сквере с густыми деревьями, будто бы те могли их спрятать. Да и с Хосоком Гук поддерживает стабильный приятельский контакт. Узнаёт о делах, о работе, говорит про погоду, пока ждёт его коллегу с раздевалки, гладит подошедшего на знакомый голос Пуму, да и всё на этом. Ни больше, ни меньше. Но Юнги бы и этого хватило.       Ему бы с головой хватило, если бы Хосок предложил остаться друзьями, периодически устраивать вечер фильмов (даже без ночёвки) и перекусывать украденным с кухни чизкейком вместе со свежесваренным кофе. От последнего в горле всегда першит, а на языке остаётся горечь, но Юнги каждый раз терпел и не подавал виду. Кофе он больше не пьёт, а горечь осталась.       И зачем Чонгук вообще только сказал, что он скучает? Можно было об этом умолчать, принять всё, как есть, и готовиться к прощанию с соседом по комнате, принимая вместо него дылду Наму или какого-нибудь братишку на пару лет помладше, ведь документы на усыновления Юнги почти готовы. Матушка время от времени об этом сообщает, то ли для того, чтобы держать в курсе, то ли для того, чтобы Юнги не расслаблялся и не забывал о реальности. А порой так хотелось забыть — вернуться в летние дни, даже когда жара стояла невыносимая и кошачья шерсть липла к рукам, а в чеке кафе были одни айс-латте и пудинги с лимоном. Вспоминая те дни, когда мяч по полю летал, кажется, как у олимпийской сборной по футболу, улыбки не спадали с лиц, а единственным переживанием был вопрос, как долго можно обнимать хёна, Юнги вдруг понял, что он вырос. Его уже не волнует то, что его, может быть, до сих пор ждёт девочка с Лунопарка, чтобы взять реванш в гонке на машинках, он уже не будет бежать в приют со школы, чтобы успеть поиграть с ребятами в настольные игры или мяч, не будет ложиться пораньше, чтобы хорошо встать на открытие кафе и проторчать там до заката. Его вдруг начали волновать совсем другие вещи. Но и много чего стало понятно. — Ты собираешься…? Мама ничего не говорила…       Однажды, вернувшись со школы, Чонгук застал Юнги за сбором вещей. Было их немного, если оставить то, что уже мало или совсем изношено, всё можно было вместить в один чемодан и небольшую дорожную сумку. Юноша тогда отреагировал крайне спокойно, кинув взгляд на вошедшего, и продолжая аккуратно складывать рубашки. — Просто убираю лишнее. Оставлю то, что ношу чаще всего, чтобы потом не тратить время на сборы. — Как это… Рассудительно.       Чонгук поморщился от своего же слова, обходя парня стороной. Аккуратно, словно в чужом доме, присел на край кровати, тихо опуская сумку, что в другой день бы полетела по всей комнате, роняя тетрадки по пути. — И ты прям по-настоящему готов к отъезду? То есть, прям всё? Даже не грустишь? — А чего грустить-то? — сдавленно усмехается Юнги, застёгивая чемодан. — Я прожил здесь пятнадцать лет, а за такой срок и вилла с личной яхтой могут надоесть. — То есть, мы тебе надоели?       Юнги снисходительно улыбается, уронив голову на бок. Со вздохом подходит к Гуку и присаживается рядом, понимая ещё кое-что в происходящем моменте — его сосед по комнате, порой до жути вредный и противный, мечтающий вслух поменяться с кем-нибудь комнатами, лишь бы не делить жилплощадь с Юнги, был таким же родным, как и все остальные дети в приюте. И, что бы он ни говорил, как бы не выкручивался и не морщил нос, но от объятий за плечи не отказывается, жмётся ближе, а потом и вовсе перехватывает за торс, прижимаясь лбом к плечу. — Я не хочу, чтобы ты уезжал. Без тебя будет не так.       Как истинный старший брат, Юнги гладит по волосам и кивает, продолжая улыбаться поджатыми губами. — Если бы меня не усыновили, я бы просто ушёл из приюта по совершеннолетию. Как и ты уйдёшь через какое-то время. Как и все, кто здесь живёт.       Вряд ли Чонгук когда-нибудь задумывался о том, что место, где они живут — настоящее колесо своеобразной Сансары. Дети уходят и приходят, реже меняются воспитатели, их истории — всего лишь один кусочек паззла среди всей долголетней и детализированной до жути картины, но для них самих целая жизнь в моменте. Если быть совсем честными, то Чонгук никогда не задумывался об уходе Юнги на полном серьёзе. И о том, что будет пачкать его плечо слезами, шепча, насколько сильно будет скучать — тоже.       Чтобы собранные вещи не мозолили глаза, Юнги убрал чемодан в шкаф. Но всё равно видел его каждое утро, как напоминание о неизбежном и уже принятом. С госпожой и господином Пак, то бишь, потенциальными будущими родителями, Юнги виделся ещё один раз. Они забирали его из приюта в свой выходной, водили в кафе-мороженое, где официанты не очень улыбчивые, а пломбир не достаточно сливочный. От господина Пак пахло лосьоном после бриться и табаком, а от госпожи — весенними цветами и шоколадным мороженным, которое она заказала. Их диалог не составлял ничего существенного, общение звучало так, будто они уже семья, а Юнги ещё не вышел из стадии переходного возраста, оставаясь замкнутым в себе и не рассказывая толком об учёбе, свободном времени и друзьях. — Ну, а девушка у тебя есть, Юнги?       Вопрос сыграл минорную ноту в голове юноши вкупе с ударившим в нос ароматом от наклонившийся к нему госпожи Пак, от чего ответ всплыл на поверхность сам. Но ответ совсем не на прозвучавший вопрос, да и вообще, вопроса, как такового, не было, Юнги вдруг ворвался в комнату приюта в своей памяти и проскочил прямиком к нижнему ящику комода, выуживая из завалов журналов с бойс-бендами и учебных тетрадок флакон парфюма. Его, самостоятельно купленного, парфюма. — Нет. — Ну и правильно, — вмешался господин Пак. — Рано ещё о девчонках думать. Как только переедем, займёшься учёбой. Нужно наверстать упущенное.       Наверстать упущенное. Сколько времени они не виделись с Хосоком? Сколько всего бы успели сделать за это время? Сколько раз ещё они могли обняться и поцеловаться, а сколько всего могли бы обсудить в тишине ночного города перед общим выходным? Времени осталось всего ничего, упущенное они не наверстают, обида всё ещё ворочалась изнутри, но Юнги взвешенно решил для себя — нужно попрощаться. — Да, я наверстаю… Знаете, мне пора домой. То есть, в приют. Я обещал там… Кое-что сделать. — О, да, конечно. Что-то мы засиделись. Идём, дорогой, отвезём ребёнка, — госпожа Пак хлопает супруга по плечу, намекая не на уход, а на оплату счёта за мороженое, и тормозит у двери. — И, кстати, Юнги… Ты можешь обращаться к нам на «ты». Мы твои мама и папа, а не госпожа и господин. Хорошо?       В ласковой улыбке юноша прочитал немного укора и лёгкого недовольства. Слабо кивнул, скорее опуская глаза, чтобы негодование в них не прочиталось в ответ. До приюта он ехал молча, а в комнату ворвался с неприличным для него шумом, падая на колени у комода. Короткие поиски с тремором в руках — вдруг нужной вещи не окажется на месте — и резкий выдох. Флакон, совсем новый, использованный пару раз, здесь.

* * *

— Генеральная прошла на отлично, все молодцы! Отпразднуем это возвращением на свои рабочие места.       Изначальные вымотанные улыбки сменились жалобными стонами, пока на лице Саши сияла усмешка. Даже какой-то из котов подпел мяуканьем в стороне. — Да ладно вам, дам полчаса отдыха. Но потом возобновляем работу кафе!       Благодарности по очереди посыпались на девушку так же быстро, как сотрудники разбежались по углам. Тэхён заманил Хосока на перекур у заднего выхода, Юки спрятался в комнате с котами, а Бомгю засел за баром, пролистывая тетрадку с рецептами тёти Ан. — Ух, хорошая погодка. Сейчас бы на мо-о-оре, — затягиваясь дымом сигареты, Тэхён щурится от уже дающего не так много тепла солнца, важно поднимая к нему подбородок. — Детородный отморозишь на море. Поздно уже, — усмехается в ответ Хосок, слабо отворачиваясь от дыма. — Мелкий сегодня придёт? — Обещался. Говорит, новости у него там какие-то. Хотя, какие там новости у них, одно только усыновление.       В отличии от Юнги, Хосок интересовался им каждый день, когда приходилось к слову. Пару раз Тэхён даже рявкнул в ответ, говоря о своём незнании, но после сразу же рассказывал всё, что донёс ему Чонгук. Информация передавалась из уст в уста, не всегда достоверная, так однажды Хосок тихо похихикал с того, как Юнги перепутал зубную пасту с кремом для рук, а потом с улыбкой наблюдал за заливающимся гоготом Тэхёном, когда выяснилось, что растяпой оказался Чонгук. Не прошло ни дня, чтобы Хосок не вспоминал о Юнги. Ни одно его упоминание в разговоре не обошлось без чувства вины и желания извиниться. Но как подойти и реализовать свои мысли в реальность, не знал. И Хосок вдруг понял — он ещё не вырос.       Одиночная самостоятельная жизнь вдали от родителей, работа и учёба так рано и так внезапно поглотили его с головой, не давая возможности даже оглянуться. Хосока нагло обокрали, выдвигая угрозы, кому расскажет — пеняй на себя.       У него украли те годы, которые взрослые называют лучшими. Беззаботные, счастливые, ленивые. Украли возможности смотреть сериалы до четырёх утра и изображать спящего, когда родители встают на работу, а потом, поспав всего пару часов, с новыми силами бежать на улицу к дворовым ребятам играть в рыцарей на палках. Он ни разу не обменивался ни с кем наклейками из жвачек, не торопился домой, чтобы успеть на мультик по телевизору, не отпрашивался у мамы погулять ещё часок — всё было безвозвратно украдено. Его первые отношения начались скомкано, первый поцелуй вышел нелепым и постыдным в подъезде незнакомого дома, но даже за это Хосок пытался зацепиться пальцами, и всё равно упустил из рук. Он не наслаждался семейными вечерами, тусовками у одноклассников дома, стеснительными прогулками с человеком, подарившем валентинку на четырнадцатое февраля, а своё совершеннолетие встретил в полупустой однушке, в которой из мебели есть купленный на первую зарплату матрас и подаренный доброй соседкой стул на трёх ножках. Неустойчивый, шаткий, как и сам Хосок, вскоре вовсе забытый на той же квартире с очередным переездом.       К двадцати годам он привык, и в краже уже никого не обвинял. С появлением Тэхёна в жизни появилась и блеклая надежда прожить непрожитое, но редкая выпивка в барах и раскуренная на двоих сигарета в пять утра на чужом балконе под мурчание кота ощущались совсем по-другому. Хосок понял, что ту жизнь, которую он пропустил, ему уже не удастся прожить, а Юнги ещё может успеть. И его необдуманный, наивный и детский поступок, ставший тяжёлой ошибкой, давил на осознание куда сильнее непрожитых дней. — Скоро он уезжает? — Вроде, да. Хочешь попрощаться?       Иногда Тэхёна можно подозревать в чтении мыслей. Но, смотря на Хосока, всё становится более, чем очевидным. Его глаза опущены, губы искусаны, руки, сложенные на поясе, крепко сжимают локти. Слабый кивок головой и Тэхён кивает следом. — Я узнаю у Гуки о дате и скажу тебе. Придёшь в приют, хотя бы извинишься на последок. — Спасибо. — Пока не за что. Когда помиритесь, тогда поблагодаришь.       Тэхён предусмотрительно использует «Когда» вместо «Если». Хосок посчитал бы это глупой надеждой со стороны парня, но по нему видно — уверен он в своих словах больше, чем сам Хосок в собственных ногах.

* * *

      Последние дни в приюте проходили спокойно. Сильно младших детей не предвещали об отъезде Юнги, наперёд знали старшие, совсем недавно сказали средним. Накануне его отъезда планировали украсить общую комнату, приготовить большой торт и отпраздновать, хотя сам Юнги готов был устроить прощание в виде похорон. Даже в чёрное облачился, если не считать то, что это оставшаяся не убранная по сумкам одежда. Время шло нескончаемо долго. И, чтобы хоть как-то себя занять, Юнги принял решение осуществить задуманное.       Подходя к Чонгуку с просьбой узнать график работы Хосока так, чтобы они ничего не заподозрили, Юнги не верил своим же словам. Гук похлопал глазами в тот момент, вскочил на ноги и завалил соседа по комнате в объятиях на кровать, сжимая до боли в плечах, тараторя о радости, пока Юнги кряхтел. Обещая сделать всё в лучшем виде, юноша тут же убегает из комнаты, не услышав о том, что дело-то не срочное, может потерпеть до завтрашнего дня, а сегодня уже вечереет. Но прыткий мальчишка уже убежал, оставляя хмурого Юнги потирать передавленные конечности, и нервно жевать нижнюю губу в попытках перевзвесить своё решение. Два раза он набирал и стирал сообщение для парня, в общей сумме около десяти минут смотрел в телефонную книгу и уже собирался убрать мобильник, пока сам Чонгук не вышел на связь. — Юн, Хосок уходит сейчас домой, беги срочно сюда! — тихое шиканье в динамике телефона и Юнги встаёт с кровати слишком резко, сразу же оседая обратно от потемнения в глазах. — Он хочет увидеться, Юн!       Неизвестно, что двигало им, но Юнги бежал. В запасе у него ещё было некоторое время, несколько дней, как минимум, если документы не придут раньше, и он мог спокойно, неторопясь, рассудительно либо самостоятельно прийти в кафе, либо переиначить всё и оставить, как есть. Незавершённой частью, открытым финалом в конце, вроде бы законченным, но всё ещё возможным в дополнении, как тетрадка с рецептами. Своей рукой Юнги заносил в неё новые вещи. И логичный конец всему решил положить тоже — своей рукой.       Обгоняя людей на пешеходных переходах, сбивая в плечи клиентов, Юнги залетает в кафе, привлекая к себе немало внимания. Чонгук, болтающий у барной стойки с Тэхёном, улыбается, но тут же угасает, со вздохом качая головой. Юнги опускает руки, напряжённо держа флакон в одной из них, чтобы не выпал из кармана во время бега, и неловко осматривается, стоя посреди заведения, пока к нему не подходит Тэхён. — Он ушёл минут десять назад. Знаешь его адрес? — в ответ Юнги торопливо кивает и старший достаёт телефон. — Я напишу, что ты пришёл, чтобы он вернулся. — Не надо возвращаться, — сразу отрезает юноша, сбрасывая закатанный рукав толстовки до пальцев, чтобы скрыть вещь в руке. — Я пойду ему навстречу.       Поджимая губы в плохо скрываемой улыбке, Тэхён кивает и отправляет коллеге сообщение, пока за его спиной оказывается Чонгук, своевольно облокачиваясь на плечо парня. Он одобрительно улыбается, ловя приподнятые уголки губ от Юнги в ответ, тот выходит из кафе, переходя обратно на бег по пути к дому Хосока, не подозревая о том, с какой растерянностью старший смотрел на пришедшее от Тэхёна сообщение, стоя у порога своей квартиры. Судорожно открыв заедающий замок, наспех кидает сумку в коридоре, даже не посмотрев, куда та прилетит и какой бардак останется от выпавших вещей, нарушая всю идиллию его квартиры. Хосок торопится обратно, перепрыгивая через ступеньки лестниц, с силой толкая двери и перебегая на красный, пока машин рядом нет. Юнги бежит до боли в лёгких, пересохших губ и трясущихся коленок, на которые упирается в кратковременной передышке, смотря на оставшуюся уже почти плывущую перед глазами дорогу, вытирая со лба пот и реагируя моментально на звонок Чонгука. — Юн, не по той дороге!       Происходящее казалось шуткой, издевательством из ситкома, что заставило жалобно простонать в воздух и развернуться, понимая, что побежал не прямым путём и с Хосоком они, по пояснению юноши, разминулись. Их передвижения контролировали Чонгук с Тэхёном, стоя на улице у кафе и высматривая приближающихся прохожих, оповещая по переписке местонахождение друг друга, хотя казалось бы — Юнги просто мог позвонить Хосоку или наоборот. Но что один, что второй и думать не могли о простейшем решении для своей встречи, резкой и спонтанной, тайно и открыто желанной, торопились, будто был шанс потерять всё снова, если замедлиться хотя бы на минуту.       Оказываясь на одной стороне улицы, Юнги видит Хосока на противоположной. Они недалеко от кафе. Видны и Тэхён с Чонгуком, нервно смотрящие в телефоны и по сторонам, словно два флигеля. Дыхания совсем не осталось, слюны не хватает для того, чтобы промочить язык и горло, а голос звучит надрывно, но, собравшись с силами, Юнги всё равно кричит на ту сторону улицы: — Хоба! Я здесь!       Хосок оборачивается моментально, словно только этого и ждал, готовился всю жизнь именно к этому моменту. Мимо проехавшие машины завершают шеренгу из шума с дороги, но вокруг будто бы затихает всё. Голоса прохожих, звон колокольчика над дверью кафе, птиц и шум города. Он замолк, давая возможность как можно лучше распознать биение сердца, как можно чётче услышать голос Юнги ещё раз.       Осматриваясь по сторонам, Хосок перебегает на его сторону трусцой, ближе подходя уже шагом. Парни, наблюдающие у кафе, стоят в немом напряжении, оно же должно быть здесь, но напряжения Юнги не ощущает совсем. Вместо него лёгкость, несмотря на забитые от бега мышцы, воодушевлённость, забыв про обиды и горечь, расслабленность, не обращая внимание на улицу. Хосок кратко улыбается в знак приветствия. Юнги улыбается в ответ. — Скоро я уеду. — Да, я… Знаю. Тэхён рассказывал.       На упомянутого Юнги бросает краткий взгляд, делая последний вдох перед тем, как полностью восстановить дыхание. Руки предательски дрожат, и, опусти взгляд, юноша протягивает флакон. — Я купил их себе, чтобы чувствовать твой запах, пока тебя нет рядом. Но хочу отдать их тебе. На память.       С осторожностью Хосок принимает в руки флакон и рассматривает этикетку, сразу же узнавая свой привычный парфюм. Из заднего кармана джинс достаёт сложенную вдвое тетрадку, протягивая её в ответ Юнги. — Там твои записи и рецепты. Они могут пригодиться… В новой жизни. Возьми. На память. — Это ведь тёти Ан, я не могу взять… — А это твои духи. Их я тоже не могу взять.       Юнги поджимает губы, снова размышляя над своим поступком. Он бы сохранил парфюм, открывал бы его в особенно тягостные моменты, чтобы вспомнить, как пахнет одно из лучших воспоминаний, как пахнет лето, как пахнет любовь. Но умом понимал, насколько сложно будет прощаться с запахом позже, чем сейчас. — Прости. За те слова. Я не должен был их говорить.       Руки с тетрадкой и флаконом опускаются. Хосок смотрит привычно на Юнги, чьи глаза опускаются со слабым кивком. — Ты прости, я неправильно поступил с Бомгю. Просто хотел… — Чтобы тебя любили.       Столкнувшись с снисходительной, понимающей улыбкой, мысленно Юнги возвращается в свой первый рабочий день. Губы с силой поджаты, глаза вновь опущены, два частых кивка друг за другом и ноги сами делают шаг навстречу чужой груди. Хосок беспрепятственно обнимает, зарываясь носом в макушку, от чего понимает — Юнги использовал парфюм совсем недавно. Его волосы, капюшон от толстовки пахнут знакомо. Как тоска по неисправленной ошибке, как незабытые разочарованные глаза, как искреннее признание, оставшееся без ответа. — Знаешь… Я знаю одну пару, которая жила на разных концах страны. Они познакомились на концерте в одном городе, влюбились, а потом разъехались. Как думаешь, что они делали?       Слабо улыбаясь, Юнги пожимает плечами в ответ, потирая пальцами щиплющие глаза. — Они созванивались каждый вечер, рассказывали о своих днях, по возможности виделись на праздники и каникулы, безумно скучали друг по другу.       Юнги слушает, будто пересказ их возможного будущего, от чего глаза поблёскивают слезой, а усмешка затрагивает губы. — И что с ними стало? — Они долгое время были на расстоянии, пока у парня не появилось достаточно денег, чтобы переехать в город к девушке. Они встретились снова, не отлипали друг от друга ни на день и зажили счастливо. — Как романтично, — усмехается юноша, принимая поглаживания по загривку. — Это были мои родители, — слабо кивает Хосок, опустив взгляд на флакон с духами. — Они развелись, когда мне было четырнадцать. Отец уехал обратно на свою родину, а мама с головой ушла в работу, чтобы обеспечить меня. Но знаешь…       Медленно улыбка теряется с лица младшего, за окончанием истории он наблюдает с трепетным интересом и лёгким страхом услышать плохой финал, автоматически выставляя их с Хосоком на место главных героев. Но Хосок не выглядит грустным. Вернув духи в руки Юнги, он снова улыбается. — Я ни разу не слышал от них сожалений об этой встрече.       Сжимая в пальцах флакон, Юнги закусывает щеку изнутри. Перекладывая ладони с плеч на скулы, льнёт к губам, принимая взаимность, пока со стороны кафе раздаётся писк от Чонгука, усмешка от Тэхёна, что принимает радость юноши, повиснувшего на его шее, оставляя краткий чмок в уголке губ. Ни Хосок, ни Юнги не видели, как ярко краснел юноша, прикрывая лицо руками и ругая улыбающегося хёна за его действие.

* * *

      Юнги уехал через два дня. Этого не хватило, чтобы вдоволь напитаться Хосоком, едва ли хватило, чтобы попрощаться с приютом, но с головой хватило для того, чтобы ощутить спокойствие.       Через два дня, стоя в аэропорту, Юнги по очереди обнимал всех прибывших его провожать. Чесал Чонгука по макушке казанками, долго обнимал маму-воспитательницу и позволил Хосоку украсть мягкий вежливый поцелуй в перерыве между обещаниями позвонить, как доберётся. Новые родители пригласили юношу к ним в гости на ближайший праздник, чтобы получше познакомиться. Тетрадка с рецептами осталась в отдельном отсеке чемодана Юнги, парфюм на запястьях и шее Хосока, теперь напоминающий юношу, а первую слезу он проронил только в самолёте, смотря в иллюминатор на вату облаков. Госпожа Пак, сидящая рядом, аккуратно накрыла его ладонь своей, привлекая внимание, ласково улыбаясь и позволяя Юнги уронить голову на своё плечо для удобного сна.       Переехав в другой город, покинув стены, в которых вырос и людей, которые стали родными, Юнги переживал о том, что потеряет всё. Но, заходя в новый дом, личную спальню, слетая с лестницы в объятия родителей и получая сообщение от Хосока, понял, что обрёл гораздо большее. И не измерить никакой величиной, не пересказать всеми имеющимися словами его эмоции от фраз, забавно совпавших и из уст родителей, и из сообщения Хосока. — Добро пожаловать домой, котёнок.