Спасите мою трижды никчемную жизнь

Ники там не было. Его тело было — сидело на жестком деревянном табурете и старательно удерживалось в покое. Но самого Ники не было — его, казалось, вообще уже давно не существовало. Чужие руки зависли над его острыми плечами, спрятанными по скучно-серой футболке с длинными рукавами. Его тело молило о прикосновении, но что-то в голове отчаянно этого боялось, кожа горела от предвкушения, но в горле набухал отчаянный комок нервов — Ники знал, что его вырвет сразу, как только чужие руки опустятся вниз. За последние месяц этот рефлекс в нем как следует выработали. — Ты же понимаешь, что тебе это необходимо, Николас? Ты же понимаешь, что не можешь и дальше хранить в себе эту мерзость? Рот открылся, но из горла не вырвалось ни звука. Понадобилось три секунды, чтобы взамен голова качнулась в утвердительном кивке. Ники по-прежнему там не было. Только его тело, его голова, его кожа, его кости, его мозг. Мозг, в котором будут копаться уже на следующей неделе — всего несколько минут назад отец подписал согласие на лоботомию. Ужасно, бесчеловечно, почти незаконно. Ники все еще там не было, но его уши были. И в них звучали дикие отцовские слова: — Риски уже не имеют значения. Либо лечение, либо смерть избавят тебя, сын мой, от той мерзости, которой ты позволил себе стать. Ники было больно, было страшно, было противно от своего тела, своих мыслей… Поэтому Ники ушел, поэтому его там больше не было, поэтому и на спасительной операции его тоже не будет. — Это спасет тебя, Николас, вернет в лоно Божие, — продолжал звучать голос за спиной, сливаясь с иллюзорным отцовским. А руки спускались все ниже по спине. Они не касались его, но кожу жгло-жгло-жгло так неизменно сильно. И больно. И страшно, невыносимо страшно. Ники не хотел быть вылеченным. Ники не хотел умирать. Впрочем, Ники и жить уже не хотел. Но он должен-должен-должен оставаться живым, потому что еще не прощен Им за грешные мысли, за грешные слова, за грешные действия. Руки над бедрами. Тело неподвижно, но внутри все трясет, все горит, все мучается. — Ты очнешься здоровым мужчиной, Николас. И Бог простит тебя, когда ты покаешься перед Ним. Ники молил о прощении день за днем. Он молил о спасении снова и снова. Зачитывал псалмы тихим шепотом, проговаривал беззвучно, сидя в закрытой келье. Прописывал строки в новенькой тетради с золотым крестиком на серой обложке, которую ему на первом же сеансе выдал местный психотерапевт. Ники молил и сейчас, хотя его больше там не было. Руки застыли над пахом, и его обнаженные колени послушно раздвинулись. Свежие ранки на коже вновь закололо. Руки дернулись, едва ли не коснувшись вялого члена. Голова закружилась, а на языке взорвался вкус желчи. — Ты снова наказывал себя, Николас? Он делал это. Делал только вчера вечером, когда перед сном мысли завели его во грех. Тогда успокоиться помог только маленький нож, тонко разрезающий кожу на бедрах. Этот нож из дорогого канцелярского набора был единственной вещью, которую ему разрешили оставить при себе, когда Ники только приехал в лагерь. Тогда он еще не понимал, почему. Тогда Ники не понимал, а сейчас его больше здесь не было. Но были десятки тонких порезов, наносившихся на тело с такой частотой, что давно перестали бесследно зарастать. Все чаще взгляд опускался на свежие рубцы, и вся бесполезность попыток спастись накатывала с болезненной неизбежностью. Ники был неизлечим, поэтому он не хотел больше лечиться. Тот Ники, которого там больше не было, хотел только свободы. Как бы эта свобода не выглядела.