Спасите мою трижды никчемную жизнь

Кажется, впервые за долгое-долгое-долгое время, его мольбы были услышаны. Руки уже почти коснулись острых коленей, когда в закрытую дверь настойчиво постучались. Прошло несколько мучительных мгновений, прежде чем тепло чужого тела пропало из зоны ощущения Ники, а следом раздалось сухое: — Слушаю. — Доктор Миллер, в приемной Вас ожидает мистер Лютер Хэммик, — мелодичный и слишком жизнерадостный для этого места голос, раздавшийся из-за двери, послал стаю мурашек по обнаженной коже. Женские голоса с недавних пор не только не привлекали, но и пугали — сколь иронично вышло при его-то причине лечения. — Он ушел больше часа назад, мы уже прощались, — слегка помедлив, ответил мужчина, и Ники вновь почувствовал хмурый взгляд на своем неподвижном теле. — Видимо, вернулся, — слишком беззаботный ответ. — Пригласить его в кабинет? — Не стоит, я сам к нему выйду. Ники не успел подготовиться к тому, что чужие пальцы внезапно коснутся его подбородка и поднимут голову вверх. Кожа взорвалась болью, будто ее прижгли раскаленным металлом, а вовсе не слегка коснулись теплой ладонью. Затошнило мгновенно, но суровый взгляд не позволил немедленно освободиться. — Мы продолжим наш разговор, как только я вернусь, Николас. Зеленые (слишком зеленые, чтобы оставаться незаметными) глаза предупреждающе прищурились, пальцы сжались, а на лбу образовались морщинки. За эти месяцы Ники уже успел запомнить, что обозначает это выражение лица. Он может молиться сколь угодно долго, но ужас скорого возвращения доктора был неизбежен. Воздух в легких пропал, пальцы на руках и ногах заледенели и, видимо, какое-то отчаянное смирение отобразилось на лице, потому что доктор улыбнулся и, наконец, отстранился. Голова Ники безвольно склонилась в привычном жесте раскаяния и повиновения. — Я не задержусь надолго, мальчик мой. И он ушел. Просто вышел из собственного кабинета, оставив Ники там одного. И даже дверь оставил закрытой. Впервые, за все время пребывания в лагере он находился в одиночестве и не чувствовал на себе ни единого взгляда. Вопреки всему, что в нем успели воспитать, голова поднялась вверх стремительно, а взгляд немедленно забегал по комнате, чтобы резко остановиться на единственно важном сейчас предмете. Телефон. Обычный стационарный грязно-белый телефон с проводами, скрученными в пружинку. Последний шанс Ники получить свободу. И ровно тогда, когда надежды уже почти не осталось. Он вскочил со стула слишком быстро. Голова закружилась, взгляд поплыл, а ноги подогнулись. Ники едва не повалился на пол, что наверняка привлекло бы к шуму в кабинете внимание. Удержало его только осознание — если он не сможет позвонить сейчас, то уже на следующей неделе умрет. Даже если тело выживет после безжалостного копания в его мозгах, сам Ники к жизни не вернется. Всего три позорно тяжелых шага, и вот трубка уже у уха, а трясущиеся пальцы набирают номер. Он выучил его давно — больше двух лет назад. Тогда старшие кузены навсегда покидали дом Хэммиков, и один из них всю ночь просидел в комнате с расстроенным Ники, вновь и вновь заставляя его повторять десять цифр. Они оба знали, что собственная память — единственный способ сохранить номер для связи и не позволить Лютеру отобрать его. Ники уже набирал его дважды. Сначала, когда родители только узнали о том, какой мерзостью стал их сын. Нелепое стечение обстоятельств, а затем короткий разговор, жесткое наказание и обещание скорого избавления. Лютер не уточнял, что именно его ожидает, но Ники достаточно хорошо знал непримиримость и консерватизм своего отца, чтобы спрятаться в туалете и набрать номер. Тогда ему никто не ответил, а перезвонить уже не было времени. Второй раз Ники попытался связаться с кузеном, когда ему сообщили о немедленном отъезде в конверсионный лагерь. До окончания учебного года еще было больше месяца, но он учился достаточно хорошо, чтобы Лютер счел пропуски незначительным ущербом во имя лечения. Тогда Ники спрятался на полу в своей спальне, втиснувшись в небольшое пространство между шкафом и рабочим столом. Он снова позвонил, и снова не получил ответа. Но в тот раз отец поймал его, отобрал телефон и остался гневно наблюдать за сыном. Он не сводил с Ники глаз до того самого момента, как передал его в обещающие избавление руки доктора Миллера. Будь в нем чуть меньше лишающей трезвости ума жажды выбраться из этого непрекращающегося Ада, он бы и не надеялся на ответ. Но, видимо, в Ники осталось чуть больше веры, чем он думал, потому что гудки слушались в искрящем ожидании. И уже во второй раз за день он был удостоен милости — всего через несколько секунд гудки прервались и знакомый голос холодно ответил: — Слушаю. Ники открыл рот, чтобы немедленно рассказать все кузену и попросить о помощи, но из горла не вырвалось ни звука. Глаза в ужасе распахнулись, он попытался еще раз, но и во второй, и в третий раз ничего не вышло. Его так долго и столь мучительными методами заставляли молчать, разрешая лишь зачитывать псалмы едва слышимым шепотом, что в самый важный момент, в свой последний шанс, он не мог попросить о помощи. — Кто это? — дурацкий вопрос, заданный таким же холодным тоном, что-то надломил внутри Ники. По щекам потекли слезы, он невольно хмыкнул. И похоже только этим удержал собеседника. Ники чувствовал, как заканчивается его время. Он пытался, так сильно пытался, но изо рта вырывались только жалкие всхлипы и хрипы. Видимо кузену наконец надоело все это выслушивать, потому что он резко приказал: — Остановись. А спустя еще два вздоха продолжил: — Либо говори кто ты и чего хочешь сейчас, либо бросай трубку. У тебя пять секунд на решение. Ужас поглотил Ники. Он не мог, не мог, не мог вот так сдаться — знал, что перезвонить шанса не будет. Не иначе чем чудом (подкрепленным той невероятной уверенностью, что кузен не бросит, что точно поможет) ему удалось выдавить невнятное: — Э~дрю… Хрипло, неясно, совершенно неразборчиво. Но похоже вполне достаточно, потому что собеседник отреагировал моментально: — Ники? Позже он еще долго, очень долго будет гадать, как именно кузен, который знал его чуть больше двух лет и даже тогда не слишком много общался с младшим, сумел узнать его только по одному произнесенному имени. Но Эндрю всегда удивлял и, наверняка, всегда будет удивлять своей настроенностью на тех людей, кого включил в свою семью. — Тебе нужна помощь, Ники? — мальчик отчаянно закачал головой в знак согласия, но не смог произнести новых слов. — Да или нет, Ники? — Д-д-да, Э~дрю… — Ты можешь сказать, где находишься? Слишком сложный вопрос, слишком длинный ответ, чтобы озвучить. К счастью, Эндрю быстро это понял и продолжил, не прерываясь: — Лютер знает, где ты находишься? — Д-да, — выдавил Ники. А потом, неожиданно для самого себя, выдавил: — Ст~ашно, помоги… — Я скоро буду. Сейчас же еду к Лютеру, — а потом новая пауза и слишком очевидно осторожный вопрос: — Ты сможешь меня дождаться? Ники не знал, сможет ли. Операцию назначили уже на следующую неделю, но кто знает, что еще они захотят сделать за это время. Но вот спасение в образе непоколебимо кузена, когда-то давно пообещавшего защитить, стоит только попросить, было совсем близко. Из последних сил Ники выдавил: — В~семь дней. — Понял. Я буду там. А потом Эндрю сбросил звонок, оставив младшего мысленно кидаться от неверия к всепоглощающей надежде. К тому моменту, как доктор Миллер вернулся в кабинет, Ники уже сидел на своем месте. Такой же полуобнаженный и покорно склонивший голову. К счастью, мужчина больше не прикасался к его лицу, а потому не заметил заплаканных глаз. Не заметил он и того, что телефоном на его рабочем столе столь успешно воспользовались всего несколько минут назад.