Спасите мою трижды никчемную жизнь

Первые три дня Ники не выходил из комнаты. Аарон сбился со счета, сколько раз он подходил к двери, поднимал руку, чтобы постучать – и опускал, так и не коснувшись. Дверь была закрыта. Заперта изнутри. Ники не подавал признаков жизни, кроме редких шорохов, которые можно было расслышать, только прижавшись ухом к дереву. На четвертый день Аарон перестал подходить. Не потому что ему надоело. Потому что он понял: его присутствие ничего не меняет. Ники не откроет. Не заговорит. Не попросит о помощи. И это бессилие разъедало изнутри хуже любой злости. – Ты опять не спишь? – Кейтлин появилась на пороге его комнаты глубокой ночью, запахнув халат. Она приезжала каждый вечер после учебы, оставалась до утра, утром уезжала на лекции. Аарон не просил – она просто была рядом. – Не могу, – ответил он, не поворачиваясь. Сидел на подоконнике, глядя во двор, где горел одинокий фонарь. Кейтлин подошла, села рядом. Не спрашивала, не уговаривала. Просто положила голову ему на плечо. – Это не твоя вина, – сказала она тихо. – Я знаю. – Ты злишься не на него. – Я знаю. – Аарон... – Я знаю, Кейтлин. – Голос сорвался, хотя он пытался этого не допустить. – Я все, блядь, знаю. Знаю, что это не моя вина. Знаю, что я ничего не мог сделать. Знаю, что он не выходит, потому что не может, а не потому что не хочет меня видеть. Я все это знаю. Пауза. – Но легче не становится. Кейтлин молчала. Просто гладила его по руке, выписывая круги большим пальцем. – Я должен был позвонить ему, – выдохнул Аарон. – После того раза, когда он пытался связаться в первый раз. Я должен был проверить, узнать, почему он звонил. Но я был занят. У меня была тренировка, лекции, Кейтлин, моя девушка, моя жизнь... А он в это время... – Ты не знал. – Я должен был знать! – Аарон резко повернулся к ней, и Кейтлин увидела в его глазах то, что он никогда не показывал – настоящую, выжженную боль. – Он мой кузен. Он был ребенком, когда мы жили у них. Он таскал мне свои игрушки, пытался обнимать, лез в душу, хотя я постоянно его отшивал. А он все равно приходил. Снова и снова. Потому что... потому что он любил меня. А я... Он замолчал. Сглотнул. – А я даже не заметил, как он исчез. Кейтлин взяла его лицо в ладони. Посмотрела прямо в глаза. – Ты здесь сейчас. Ты приехал за ним. Ты сидишь под его дверью каждую ночь. Это не отменяет прошлого, но это значит, что ты делаешь все, что можешь, сейчас. Аарон хотел возразить. Хотел сказать, что этого недостаточно, что он должен сделать больше, что он провалился, как старший брат, как кузен, как человек. Но слова застряли в горле. Он просто кивнул и уткнулся лицом в ее волосы. Эндрю не сидел под дверью. Он садился напротив – в коридоре, прислонившись спиной к стене, так, чтобы видеть дверь. И читал. Книги были разными. Иногда детективы, которые Нил приносил из библиотеки. Иногда что-то по психологии, что советовала Рене. Иногда просто старые комиксы, оставшиеся от прошлых жильцов. Он читал вслух. Негромко, ровно, без интонаций. Просто проговаривал слова, позволяя им заполнять тишину коридора. Ники не открывал дверь. Ники не подавал признаков, что слышит. Но Эндрю знал, что слышит. Тишина за дверью была другой, когда он читал – менее напряженной, менее мертвой. На пятый день к нему присоединился Нил. Просто сел рядом, положил голову на плечо и закрыл глаза. Не спрашивал, зачем Эндрю это делает. Не предлагал помощь. Просто был. Эндрю читал дальше. – Думаешь, это помогает? – спросил Нил, когда Эндрю закрыл очередную книгу. – Не знаю. – Но ты продолжаешь. – Да. Нил кивнул. Ему не нужно было больше объяснений. Нил взял на себя еду. Рене показала, что Ники ел в первый день – сэндвичи, вода. После этого он перестал открывать дверь даже для того, чтобы забрать тарелку. Нил приносил еду каждые несколько часов. Оставлял у порога. Забирал вчерашнюю, если она оставалась нетронутой. Никаких записок, никаких уговоров, никаких стуков. Просто еда, которую можно взять, если захочешь. – Он не ест, – сказал Аарон, столкнувшись с ним в коридоре. Глаза красные, под ними тени. – Третьи сутки. Только воду пьет. – Знаю. – Это ненормально. – Знаю. – Мы должны что-то сделать. – Что? – Нил посмотрел на него спокойно, без осуждения. – Выломать дверь? Влить еду в него силой? Напомнить, как в лагере его кормили, когда он отказывался есть? Аарон дернулся, будто от пощечины. – Откуда ты... – Эндрю рассказал. Не подробно. Достаточно. Аарон сжал кулаки. – Мы не можем просто сидеть и смотреть, как он умирает. – Мы не смотрим. Мы ждем. – Нил помолчал. – Есть разница. Он развернулся и ушел, оставив Аарона в коридоре одного. Внутри комнаты время текло иначе. Ники не знал, день сейчас или ночь. Шторы были задернуты плотно, свет проникал только тонкими полосками по краям. Он сидел на полу в углу, между кроватью и стеной, – единственное место, где спина была защищена. Голоса вернулись. Они пришли не сразу. Первые дни была только пустота – глухая, ватная, в которой тонули все мысли. Но потом пустота начала заполняться. Сначала голосом доктора Миллера. «Ты же понимаешь, что это необходимо, Николас? Ты же понимаешь, что не можешь и дальше хранить в себе эту мерзость?» Потом отца. «Либо лечение, либо смерть избавят тебя, сын мой, от той мерзости, которой ты позволил себе стать.» Потом – шепотом, множеством голосов, которые он слышал в лагере. «Мерзость. Грех. Нечистота. Божье наказание. Ты заслужил это. Ты сам виноват. Если бы не твои мысли, не твои желания, не твоя грязь...» Ники зажимал уши, но голоса не уходили. Они были внутри. Вросли в череп, в извилины, в самую суть того, кем он был. На шестой день он достал нож. Маленький, из канцелярского набора, который каким-то чудом оказался в кармане его старой куртки из сумки с вещами, которую Аарон собрал в доме Хэммиков. Лезвие блеснуло в полумраке. Ники смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается знакомая волна – тягучая, горячая, обещающая облегчение. В лагере это было единственное, что помогало. Единственное, что заглушало голоса. Единственное, что возвращало контроль. Он закатал рукав. Кожа на предплечье была испещрена старыми шрамами – тонкими белыми линиями, пересекающими друг друга. Свежих ран почти не было – в лагере доктор Миллер следил, чтобы Ники не мог причинять себе вред. Но сейчас доктора не было. Ники приставил лезвие к запястью. Голоса затихли в предвкушении. Он нажал. Нил принес еду в седьмой раз за день. Поставил тарелку, забрал вчерашнюю – нетронутую. Уже развернулся, чтобы уйти, когда услышал. Звук был тихим. Почти незаметным. Если бы Нил не стоял в абсолютной тишине коридора, он бы его не расслышал. Всхлип. Один. Короткий. Сдавленный. Нил замер. Второй всхлип – громче. И звук, от которого у Нила внутри все оборвалось – тихий, надрывный, похожий на вой раненого зверя. Плач. Нил не постучал. Не позвал. Он просто стоял и слушал, как за дверью кто-то разваливается на части, и ничего не мог с этим поделать. Через минуту он развернулся и пошел за Эндрю. Ники плакал. Он не плакал с тех пор, как попал в лагерь. Там плакать было нельзя – слезы считались слабостью, проявлением греховной жалости к себе. Его учили подавлять, сдерживать, заталкивать все глубоко внутрь. Но сейчас, сидя на полу в каплях собственной крови, глядя на порезы, которые только что нанес, он вдруг сломался. Это было не красиво. Не кинематографично. Не очищающе. Это было уродливо, больно, стыдно. Слезы смешивались с соплями, капали на руки, размазывали кровь. Горло раздирали хриплые, надрывные звуки, которые Ники не мог контролировать. Тело трясло крупной дрожью. Он ненавидел себя за эту слабость. Ненавидел за то, что не может быть сильным. Ненавидел за то, что снова сделал это, хотя обещал себе, что больше никогда. Голоса орали в унисон. «Мерзость. Грех. Слабость. Ты заслужил это. Ты всегда будешь таким. Никто не сможет тебя полюбить. Ты один. Ты всегда будешь один.» Но сквозь этот вой вдруг пробилось другое. Голос Эндрю. Из коридора. Он читал. Ники не разбирал слов – только ритм, только интонацию, только присутствие. Кто-то был там. За дверью. Не ломился, не требовал, не осуждал. Просто был. Ники закрыл глаза и попытался дышать в такт этому голосу. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Кровь на руках липко холодила кожу. – Прости меня, – прошептал Ники в пустоту. – Пожалуйста, прости. Он не знал, кого просит. Бога, который ненавидел его за то, кем он был. Эндрю, который спас его, хотя не должен был. Аарона, которого он подвел. Себя. Всех. Слезы не останавливались. Но голос за дверью читал дальше. И Ники слушал. Эндрю сидел в коридоре, когда дверь приоткрылась. Всего на пару сантиметров. Из щели показалась рука – тонкая, бледная, в крови. Поставила пустую тарелку и стакан. Забрала свежее и исчезла. Дверь закрылась. Эндрю посмотрел на тарелку. Потом на кровь, оставшуюся на кромке. Он ничего не сказал. Просто взял тарелку и отнес на кухню. Нил ждал там. – Он поел? – спросил тихо. – Нет. Пил воду. – Это уже что-то. Эндрю кивнул. Помолчал. – Он поранился. Нил замер. – Сильно? – Не знаю. Рука. Кровь была. – Нужно войти. – Нельзя. – Эндрю... – Нельзя. – Эндрю посмотрел на него. Взгляд был пустым, но Нил видел в нем то, что вратарь никогда не показывал другим. – Если я войду сейчас, он закроется навсегда. Он должен сам. Понимаешь? Нил не понимал. Но кивнул. – Что будем делать? – Ждать. – А если... – Тогда будем решать потом. Они сидели на кухне в тишине. Нил взял руку Эндрю в свои. Просто держал. Где-то в коридоре, за закрытой дверью, шестнадцатилетний мальчик учился жить заново. Это был долгий процесс. Но они были готовы ждать.