Спасите мою трижды никчемную жизнь

После ухода Рене в комнате осталась только тишина. Ники сидел на полу, все еще чувствуя тепло ее ладони на своей коже. Странное, почти забытое ощущение – прикосновение без страха. Оно пульсировало в кончиках пальцев слабым, угасающим сигналом, и Ники ловил его, пытался удержать, понимая, что оно уходит. А вместе с ним уходило и то странное облегчение, которое принес разговор. Тишина заполняла комнату медленно, как вода – тонущий корабль. Сначала исчезли слова Рене, потом тепло ее присутствия, потом даже воспоминание о том, каково это – чувствовать себя не одиноким. Последним смолк голос читающего Эндрю из-за двери. Осталась только пустота. И в этой пустоте, на самом дне, что-то зашевелилось. Ники почувствовал это сразу – знакомое покалывание в пальцах, тяжесть в груди, шум в ушах. Голоса возвращались. Он зажмурился, прижал ладони к ушам, но они были уже внутри, просачивались сквозь кожу, вползали в мозг. «Думаешь, она правда заботится о тебе? Просто жалость. Всегда жалость». «Ты рассказал ей? Нет. Потому что боишься. Боишься, что она увидит, какой ты на самом деле». «Мерзость. Грех. Слабость. Никчемность». Ники раскачивался вперед-назад, пытаясь сбить этот ритм, но голоса подстраивались, становились громче, настойчивее. Они всегда побеждали. Всегда. А потом что-то щелкнуло. Ники не понял, что именно произошло. Одна мысль – короткая, острая, как лезвие ножа, – пронзила сознание, разрезая вязкую массу голосов. «А если она права?» Мысль была не о Рене. Мысль была о нем самом. «Если я имею право злиться?» Голоса на мгновение затихли – то ли в изумлении, то ли в предвкушении. И в этой микроскопической паузе Ники вдруг услышал другое. Свой собственный голос – тот, что был похоронен где-то глубоко под слоями страха, вины и смирения. И этот голос сказал: «Я ненавижу их». Ники распахнул глаза. В комнате было темно, только полоска света из-под двери рисовала на полу длинный прямоугольник. Ники смотрел на эту полоску и чувствовал, как внутри поднимается что-то огромное, горячее, неконтролируемое. Ярость. Она обрушилась лавиной, сметая все на своем пути. Ники даже не успел испугаться. Просто в одно мгновение его тело перестало ему принадлежать, подчиняясь чему-то древнему и первобытному, что спало в нем все эти месяцы, годы, всю жизнь. Он вскочил. Ноги подкосились, но он даже не заметил. Схватил со стола первое, что попалось под руку – блокнот, кажется, с золотым крестиком, который ему выдали в лагере, – и швырнул в стену. Удар. Глухой, удовлетворяющий. Еще один. И еще. – НЕНАВИЖУ! – голос сорвался в хрип, но слово вырвалось, прорвало плотину. Книга упала на пол. Ники схватил стакан с водой, из которого пил несколько минут назад, чувствуя себя почти живым, и разбил его о дверцу шкафа. Осколки брызнули в разные стороны, сверкнули в полумраке. – НЕНАВИЖУ ВАС! ВСЕХ! Он не понимал, к кому обращается. К Лютеру, который подписал согласие на лоботомию, глядя сыну прямо в глаза. К матери, которая ни разу не приехала, не позвонила, не попыталась остановить. К доктору Миллеру с его зелеными глазами и ласковым голосом, которым он объяснял, что Ники – мерзость. К Богу, который молчал все эти годы, позволяя этому происходить. – ТЫ! – Ники задрал голову к потолку, к небу, к пустоте. – ТЫ ТОЖЕ! ГДЕ ТЫ БЫЛ? ГДЕ ТЫ БЫЛ, КОГДА ОНИ... Слова кончились. Остался только звук – дикий, надрывный вой, вырывающийся из груди помимо воли. Ники схватил стул – легкий, пластиковый, – и с размаху ударил им об пол. Ножка отломилась, отлетела в угол. Он пнул осколки, расшвыривая их по комнате. Кровь? На ноге? Неважно. Все неважно. Кровать. Он набросился на кровать, сдернул одеяло, разодрал подушку – перья взлетели в воздух, закружились белым снегом в полумраке. Ники рвал их, топтал, задыхался от собственного крика, от пыли, от ярости, которая выжигала легкие, не оставляя места для воздуха. Он не слышал, как открылась дверь. Эндрю вошел не сразу. Он сидел в коридоре, когда шум начался. Сначала просто глухие удары – может что-то упало? Потом крик. Не тот, сдавленный, полный боли, который Эндрю слышал несколько дней назад. Другой. Злой. Аарон выскочил из своей комнаты, бледный, растрепанный. – Что там? – выдохнул он. – Он в порядке? Надо... – Нет, – Эндрю остановил его взглядом. – Не надо. – Но он же... – Аарон. Отойди. Аарон замер. Хотел возразить – Эндрю видел это по тому, как дрогнули его челюсти, как сжались пальцы на клюшке. Но он уже научился слушать брата в такие моменты. Отступил на шаг. Потом еще на один. Эндрю поднялся. Подошел к двери. Прислушался. Внутри что-то разбивалось, ломалось, Ники кричал нечеловеческим голосом. Звук был страшным – не потому, что угрожал, а потому что в нем было столько боли, сколько не должен выдерживать человек. Эндрю толкнул дверь. Она не поддалась – заперто. Он не стал ломать. Просто прислонился лбом к дереву и замер. Ждал. Прошло несколько минут. Шум не стихал – переместился, усилился, добавились новые звуки: треск разрываемой ткани, звон стекла, тяжелое, рваное дыхание между криками. А потом Эндрю услышал кое-что еще. То, что заставило его выпрямиться. Ники перестал кричать слова. Теперь он просто выл. Так воют звери, попавшие в капкан, – не надеясь на спасение, не прося о помощи, просто выражая боль единственным доступным способом. Эндрю нажал на ручку. Дверь не поддалась. Он нажал сильнее – и вдруг та сдалась, щелкнув сломанным замком. Дерево жалобно скрипнуло, открываясь внутрь. Ники не заметил его. Он стоял посреди комнаты, которая больше не напоминала жилое помещение. Сломанный стул, разбитый стакан, перья из подушки, медленно оседающие на пол, опрокинутая тумбочка, разбросанные вещи. Стены в нескольких местах были исцарапаны – ногтями? осколками? неважно. Сам Ники был бос, в футболке с длинным рукавом, которая порвалась на плече. Он трясся – крупно, неконтролируемо. Сжимал и разжимал кулаки, и с пальцев капало красное – порезался, конечно, порезался, не мог не порезаться среди этого стеклянного ада. Но он не останавливался. Схватил с полки последнюю уцелевшую книгу – Ники уже не видел, какую, просто что-то, что можно швырнуть, сломать, уничтожить, – и замахнулся. – Ники. Голос был тихим. Но в абсолютной тишине, наступившей между двумя всхлипами, он прозвучал как выстрел. Ники замер. Рука с книгой застыла в воздухе. Он медленно, очень медленно повернул голову. В дверях стоял Эндрю. Ники смотрел на него и не узнавал. Весь образ разбился на отдельные черты – светлый волосы, пустые глаза, безэмоциональность, которой он всегда боялся и которой восхищался. Но сейчас это лицо было другим. В нем не было осуждения. Не было жалости. Не было злости. Было только ожидание. – Отойди, – выдохнул Ники. Голос сел окончательно, превратился в сиплый шепот. – Не подходи. Я... я не... Он не знал, что именно «не». Не контролирую себя? Не хочу сделать тебе больно? Не заслуживаю, чтобы ты на это смотрел? Эндрю не отошел. Он шагнул внутрь – медленно, спокойно, будто комната была в идеальном порядке, будто Ники не стоял посреди руин с книгой в окровавленной руке. – Я не буду подходить, – сказал Эндрю. – Я сяду здесь. Он опустился на пол у самой двери, прислонившись спиной к косяку. Сложил руки на коленях. Посмотрел куда-то в сторону, не на Ники. – Продолжай. Ники моргнул. – Что? – Продолжай, – повторил Эндрю. – Я не мешаю. Ники смотрел на него и не понимал. Совсем. В лагере за любой вспышкой гнева следовало наказание. Чем громче ты кричишь, тем жестче тебя заставят замолчать. Чем сильнее злишься, тем дольше потом будешь молить о прощении. А Эндрю просто сидел на полу. Ждал. Не мешал. – Ты... – Ники сглотнул. Горло саднило. – Ты не будешь меня останавливать? – Нет. – Почему? – Потому что это твоя комната. Твоя злость. Твое право. Слова упали в тишину, как камни в воду. Ники смотрел на Эндрю, и книга в его руке дрожала – не от ярости уже, от чего-то другого. От непонимания. От неверия. – Меня... меня наказывали за это, – прошептал он. – Всегда наказывали. Говорили, что гнев – это грех. Что я должен смириться. Должен простить. Должен... – Кому должен? – Эндрю поднял на него взгляд. Пустой, ровный. Но в этой пустоте вдруг обозначилась твердость, о которую можно было опереться. – Богу? Лютеру? Себе? Ники молчал. – Ты никому ничего не должен, – сказал Эндрю. – Особенно сейчас. Особенно здесь. Пауза повисла в воздухе, тяжелая, как свинец. Ники стоял, и ярость внутри него билась, искала выхода, но что-то мешало. Присутствие Эндрю. Этот спокойный взгляд. Это неожиданное разрешение – быть злым, быть разрушительным, быть настоящим. – Я не хочу... – начал Ники и остановился. Он все еще не знал, чего именно не хочет. Не хочет злиться? Не хочет, чтобы Эндрю видел его таким? Не хочет останавливаться? – Тогда не останавливайся, – Эндрю говорил ровно, без нажима. – Круши дальше. Я подожду. Ники сжал книгу. Поднял ее, готовый швырнуть в стену. Но рука не слушалась. Вместо ярости вдруг нахлынуло что-то другое – усталость. Такая глубокая, всепоглощающая, что ноги подкосились сами. Книга выпала из рук. Ники осел на пол, прямо среди осколков, перьев, обломков. Сел, обхватил голову руками и замер. Эндрю не двигался. Просто сидел у двери и ждал. Прошло много времени. Ники не знал, сколько именно. Минуты? Часы? Время снова перестало существовать, осталась только пустота внутри и странное, почти забытое чувство – облегчение. Он выплеснул всю ту черную, гнилую ненависть, что копилась годами. И теперь на ее месте зияла дыра, но в этой дыре можно было дышать. Впервые за долгое время – дышать. – Я порезался, – прошептал он наконец, не поднимая головы. – Вижу, – ответил Эндрю. – Там стекло. Везде. Я сяду на него. – Сядешь. Ники поднял голову. Посмотрел на Эндрю сквозь слезы – он даже не заметил, когда начал плакать, просто текло по щекам, капало на руки, смешивалось с кровью. – Ты должен... должен сказать мне, что это неправильно. Что я не должен злиться. Что я должен... – Зачем? – перебил Эндрю. – Ты сам это знаешь. Ты не ребенок. Ты знаешь, что злиться на Лютера бесполезно – его здесь нет. Знаешь, что крушить мебель – глупо, потому что за нее платил Ваймак. Знаешь, что порезы заживут, а шрамы останутся. Ты все это знаешь. Ники молчал. Потому что Эндрю был прав. Он действительно все это знал. – Тогда зачем ты разрешил мне? – спросил он тихо. – Потому что иногда знать – недостаточно, – Эндрю чуть склонил голову, разглядывая его. – Иногда нужно выпустить ярость. Иначе сожрет изнутри. Ники смотрел на него и вдруг увидел то, чего не замечал раньше. Эндрю говорил не по учебникам. Не из жалости. Он говорил так, будто сам через это прошел. Будто знал, каково это – когда внутри столько ярости, что она начинает разъедать кости. – Ты... – начал Ники и осекся. Не решился спросить. Но Эндрю, кажется, понял. Кивнул куда-то в сторону. – Было дело. Коротко. Сухо. Но для Ники это прозвучало как откровение. Эндрю, непробиваемый, невозмутимый, всегда контролирующий себя Эндрю – тоже был там. В этой темноте. И выбрался. – Как? – выдохнул Ники. – Как ты... перестал злиться? – Никак, – Эндрю пожал плечом. – Не перестал. Просто выбрал, на что тратить эту ярость. Ники нахмурился, не понимая. – Злость – это топливо, – пояснил Эндрю. – Можно жечь его внутри, пока не сгоришь дотла. А можно использовать. Чтобы вставать по утрам. Чтобы идти вперед. Чтобы защищать тех, кто слабее. Он помолчал. – Я выбрал защищать. Слова повисли в воздухе. Ники смотрел на кузена и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Что-то новое, чему он еще не знал названия. – А если я не знаю, кого защищать? – спросил он шепотом. – Если я только и умею, что ненавидеть и прятаться? – Научишься, – Эндрю поднялся. Медленно, без резких движений. – На это тоже нужно время. Он сделал шаг к Ники – всего один, остановился на безопасном расстоянии. Протянул руку. – Вставай. Стекло соберем. Раны обработаем. Завтра будем думать, что делать с этой клоунадой. Ники смотрел на протянутую руку. Вспомнил, как несколько дней назад не мог заставить себя принять помощь. Как прикосновение вызывало тошноту и панику. Сейчас было по-другому. Рука Эндрю не требовала. Не угрожала. Просто предлагала опору. Ники протянул свою – порезанную, дрожащую, грязную. Эндрю сжал его пальцы – осторожно, но крепко. Потянул вверх. Ники поднялся. Ноги дрожали, в ладони неприятно запульсировало, но он стоял. Стоял и смотрел на Эндрю сверху вниз – кузен был ниже, особенно когда они оба выпрямились. – Я... – начал Ники и замолчал, не зная, что сказать. Эндрю ждал. – Я не знаю, что делать дальше, – выдохнул Ники. – Я не знаю, как жить с этим. С собой. С тем, что я... – Злиться – это нормально, – перебил Эндрю. Голос был все так же ровен, но в нем появилось что-то новое – может быть, усталость, может быть, что-то похожее на тепло. – Долго злиться – глупо. Он помолчал, глядя Ники прямо в глаза. – Выбери что-то одно. Ники моргнул. – Что выбрать? – Что угодно. – Эндрю отпустил его руку, убедившись, что Ники твердо стоит на ногах. – Жить дальше. Мстить. Стать священником. Завести собаку. Неважно. Просто выбери. Злость сама по себе никуда не ведет. Нужна цель. Он развернулся и направился к двери. На пороге остановился. – Я принесу аптечку. Сиди, где стоишь, не двигайся, пока я не уберу стекло. И вышел. Ники остался один посреди разрушенной комнаты. Смотрел на разбитый стакан, на перья, на исцарапанные стены, на кровь на своих руках. Час назад он хотел умереть. Полчаса назад хотел убивать. Сейчас... Сейчас он просто стоял и пытался понять, что значит «выбрать». Выбрать жить. Выбрать попытаться. Выбрать – несмотря на то, что голоса внутри все еще шептали, что он недостоин, что он сломан, что он никогда не станет целым. Эндрю вернулся через несколько минут. С аптечкой, веником и совком. Молча поставил все это на пол, включил свет (Ники даже не заметил, что комната все это время была в полумраке) и начал собирать осколки. Ники смотрел, как кузен методично, спокойно, без лишних слов убирает за ним. Как будто это было в порядке вещей – приходить посреди ночи и выметать последствия чужой истерики. – Я могу сам, – прошептал Ники. – Можешь, – не споря, согласился Эндрю. – Завтра. Сейчас садись, будем руки обрабатывать. Ники послушно опустился на краешек кровати – единственное, что уцелело более-менее, если не считать разорванной подушки. Эндрю сел рядом на корточки. Взял его руку, осмотрел порезы. Кивнул сам себе – кажется, ничего критического. – Будет щипать. Он лил перекись, не спрашивая разрешения. Ники зашипел, дернулся, но руку не отнял. Смотрел, как пузырится белая пена, смывая кровь, и думал о том, что всего несколько дней назад любое прикосновение вызывало у него рвотный спазм. Сейчас было больно. Но это была другая боль – чистая, физическая, не имеющая отношения к тому, что творилось у него в голове. Эндрю обработал обе руки, заклеил самые глубокие порезы пластырем. Поднялся. – Спать ложись. – Здесь... – Ники обвел рукой комнату. – Здесь бардак. – Утром уберешь. – А если я не усну? Эндрю посмотрел на него. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то – может быть, тень усталости, о которой он никогда не говорил. – Тогда сиди и думай о том, что выбрал. Он вышел. Прикрыл дверь – она теперь не закрывалась плотно, замок был сломан. Но Ники знал: никто не войдет. Эндрю будет сидеть в коридоре, как сидел все эти дни. Охранять. Ники остался один. Он сидел на кровати, смотрел на свои заклеенные руки и пытался придумать, что выбрать. Жить. Слишком страшно. Слишком больно. Слишком непонятно – как? Мстить. Лютер далеко. Доктор Миллер – еще дальше. Да и чем он сможет им отомстить? Он просто шестнадцатилетний мальчишка, который полчаса назад крушил собственную комнату, потому что не справлялся с эмоциями. Стать священником. Горькая, нелепая мысль. Ники хмыкнул вслух – впервые за долгое время это не было похоже на всхлип. Завести собаку. Вот это... это было странно. Ники вдруг представил собаку. Маленькую, лохматую, которая будет тыкаться мокрым носом в ладонь и вилять хвостом, когда он входит в комнату. Которая не будет спрашивать, почему он молчит. Которая просто будет рядом. Он закрыл глаза. В коридоре за дверью послышался тихий шелест страниц – Эндрю снова читал. Ники не разбирал слов, только ритм, только присутствие. Он выбрал. Пока – просто попытаться уснуть. А завтра – посмотреть на разрушенную комнату и решить, с чего начинать уборку. Это было мало. Смехотворно мало. Но это было начало. Ники лег на кровать, поверх разорванного одеяла, поджал ноги к груди и закрыл глаза. Впервые за долгое время он засыпал не в пустоте, а в тишине, заполненной голосом, который не требовал, не осуждал, не наказывал. Просто читал вслух, обозначая границы мира, в котором можно было существовать. Утром он разгребет осколки. Утром он подумает о собаке. Утром он, может быть, даже решит, что хочет жить. А пока – достаточно было просто дышать.