Спасите мою трижды никчемную жизнь

Утро после срыва было странным. Ники проснулся от света – солнечный луч пробивался сквозь щель в шторах, ложился яркой полосой на пол, выхватывая из полумрака осколки стекла, перья, обломки стула. Комната выглядела так, будто здесь прошел ураган. И в каком-то смысле так и было. Он сел на кровати, чувствуя, как ноет каждая мышца. Руки болели – порезы напоминали о себе тупой пульсацией под пластырем. Голова была тяжелой, будто набитой ватой. Но внутри... Ники прислушался к себе. Тишина. Просто тишина. Голоса молчали. Или, может быть, он просто перестал их слышать – хотя бы на время. Он спустил ноги с кровати, пошевелил пальцами, проверяя, слушается ли тело. Послушалось. Тогда он встал и, стараясь не наступить на осколки, добрался до ванной. В зеркале отражался незнакомец. Осунувшийся, бледный, с темными кругами под глазами и спутанными волосами. Ники смотрел на него и пытался вспомнить, когда в последний раз видел себя другим. Не мог. Он умылся холодной водой. Почистил зубы – щетка лежала на раковине, кто-то (Рене? Аарон?) положил новую несколько дней назад. Расчесал волосы пальцами – расчески не было, она осталась где-то в разгроме комнаты. Потом он вернулся в комнату, нашел веник и совок – Эндрю оставил их у двери – и начал убирать. Медленно, методично, осколок за осколком. Перья собирал руками, они прилипали к влажной после умывания коже, разлетались при каждом движении. Пришлось смочить тряпку и собирать мокрой – так получалось лучше. Он не думал ни о чем конкретном. Просто делал. Руки двигались сами, заметая следы вчерашней бури. На это ушло больше часа. Когда последний осколок отправился в мусорное ведро, а последнее перо – в пакет, Ники выпрямился и оглядел комнату. Пусто. Голо. Но чисто. Он стоял посреди этого опустевшего пространства и чувствовал странную гордость. Маленькую, почти незаметную, но настоящую. Он сделал это сам. Убрал за собой. Не провалился обратно в бездну. За дверью послышались шаги – кто-то прошел по коридору, негромко переговариваясь. Ники замер, прислушиваясь. Голоса затихли – ушли дальше. Он посмотрел на дверь. Сломанный замок теперь не запирался – язычок болтался, не находя паза. Дверь закрывалась, но не защелкивалась. Это означало, что в любой момент кто-то мог войти. Ники должен был бы испугаться. Должен был вжаться в угол, насторожиться, приготовиться к худшему. Но вместо этого он вдруг подумал: «А если я сам выйду?» Мысль пришла неожиданно и тут же вызвала привычный страх. Коридор. Люди. Взгляды. Слишком много всего. Но комната давила. Стены, которые он только что привел в порядок, казались слишком близкими, воздух – спертым. Ники вдруг остро захотелось увидеть что-то другое. Хотя бы коридор. Хотя бы кусочек пространства за этой дверью. Он подошел к двери. Приоткрыл ее на ширину ладони. Выглянул. Коридор был пуст. Длинный, с несколькими дверями по бокам, в конце – развилка: направо, кажется, к кухне и гостиной, налево – к комнатам, которые Ники еще не видел. Он вышел. Сделал шаг. Второй. Прислушался – тихо. Только где-то далеко работал телевизор, и доносились приглушенные голоса. Ники двинулся налево. Не потому, что хотел именно туда – просто ноги понесли сами. Миновал две двери, остановился у третьей. На ней была табличка с именем – «Дэн, Эллисон и Рене» – и приклеенный скотчем смешной рисунок: лиса в очках. Ники смотрел на рисунок и чувствовал странное любопытство. Кто эти люди, которые живут так близко? Которые, кажется, совсем не боятся оставлять следы своего присутствия? Он двинулся дальше. Коридор поворачивал, выводил в небольшое помещение, которое Ники сначала принял за тупик, но потом понял – это гостиная. Он замер на пороге. Комната была большой, светлой, залитой утренним солнцем. Мягкий диван, несколько кресел, журнальный столик, заваленный журналами и чьими-то тетрадями. На стенах – фотографии. Много фотографий. Ники шагнул внутрь, не в силах оторвать взгляд от этих снимков. Люди. Молодые, смеющиеся, обнимающиеся. В спортивной форме, с клюшками, с дурацкими масками на лицах. На некоторых были слегка пьяные взгляды и колпаки – видимо, чей-то день рождения. На других – просто сидели в обнимку на этом самом диване, глядя в камеру с той расслабленностью, которая бывает только у по-настоящему близких людей. Ники смотрел на эти лица и чувствовал, как внутри что-то ноет. Зависть? Тоска? Он не знал. Он никогда не был частью такого. Никогда не знал, каково это – быть своим среди своих. Он подошел ближе к стене, разглядывая снимки. Вот высокая темнокожая девушка – по форме, кажется, капитан – сжимает в медвежьих объятиях светловолосую девушку, которая смущенно улыбается в камеру. Вот парень высокий с темными волосами и таким сосредоточенным лицом, будто его снимают для обложки журнала, хотя на заднем плане кто-то показывает ему рожки. Вот Нил и Эндрю – сидят рядом на трибуне, не касаясь друг друга, но так, что сразу ясно: они вместе. Неразрывно. Ники задержался на этой фотографии дольше всего. Эндрю здесь почти улыбался. Почти – чуть приподнятый уголок губ, расслабленные плечи, взгляд, устремленный не в камеру, а на Нила. Это был другой Эндрю. Не тот, которого Ники знал по дому Хэммиков, не тот, который читал вслух за дверью, не тот, который обрабатывал его раны прошлой ночью. Это был Эндрю, у которого было свое место. Свои люди. Своя жизнь. Ники вдруг остро почувствовал себя чужим. Лишним. Мальчишкой, который ворвался в чужую жизнь со своей болью и теперь не знает, как из нее выйти. Он отступил от стены, наткнулся спиной на журнальный столик, замер. На столике лежала клюшка – старая, потертая, с намотанной на рукоятку синей изолентой. Видимо, забыл кто-то. Ники протянул руку и осторожно коснулся древка. Гладкое, чуть шершавое от изоленты. Тяжелое. Он взял клюшку в обе руки, примерился, представляя, как это – выйти на поле, размахнуться, поймать мяч. Просто поймать. Без мыслей, без страха, без голосов. – Ого, ты нашел мою старушку! Ники подпрыгнул на месте. Клюшка с грохотом упала на пол, отскочила, покатилась под диван. Сердце заколотилось где-то в горле, перед глазами поплыли пятна – паника накрыла мгновенно, вытесняя воздух из легких. – Черт, прости! – голос был громким, но не злым. – Прости-прости, я не хотел напугать! Я Мэтт! Мы не знакомы, я просто... блин, я такой идиот. Ники вжался в стену, вцепившись пальцами в подоконник. Дыхание не слушалось, рвалось наружу короткими, судорожными всхлипами. Перед глазами все плыло, но он видел главное – большую фигуру в дверях. Высокий, широкоплечий, чернокожий парень, что был на фотографиях в обнимку с девушкой-капитаном. Мэтт замер на пороге, не делая больше ни шага. Руки поднял ладонями вперед – жест, который Ники видел в фильмах про полицейских, когда те пытались успокоить преступника. – Я не подойду, – сказал Мэтт, понизив голос. – Смотри, я даже с места не сдвинусь. Ты в порядке? Глупый вопрос, конечно не в порядке, я тебя напугал до усрачки. Прости еще раз. Я просто шел за клюшкой, вспомнил, что оставил ее здесь вчера, а ты стоишь, и я такой: «О, круто, кто-то нашел», и ляпнул, не подумав. Я вообще часто ляпаю, не подумав. Дэн говорит, это моя суперсила. Он говорил. Говорил без остановки, заполняя тишину словами, и это странно помогало. Ники слушал этот поток и чувствовал, как паника отступает. Потому что Мэтт не смотрел на него, как на больного. Не шептался с кем-то за спиной. Не делал тех осторожных, скользких движений, которые в лагере всегда предшествовали чему-то плохому. Он просто стоял и говорил всякую ерунду. – ...а еще я, когда нервничаю, начинаю нести околесицу, вот как сейчас, и Дэн говорит, что это мило, но я не уверен, что ей можно верить, потому что она моя девушка и обязана так говорить, но вообще-то она не обязана, она у меня та еще штучка... Ники выдохнул. Длинно, шумно, почти с хрипом. Мэтт тут же замолчал. Посмотрел на него внимательно, но без того масляного сочувствия, от которого хотелось провалиться сквозь землю. – Лучше? – спросил он просто. Ники кивнул. Не смог бы сказать, лучше или нет, но кивок вышел сам собой. – Отлично. – Мэтт осторожно, очень медленно, опустил руки. – Я сейчас медленно нагнусь и достану клюшку. Можно? Ники снова кивнул. Мэтт наклонился, запустил руку под диван, вытащил клюшку. Поднялся так же медленно. Показал ее Ники, будто предъявляя доказательство. – Вот она, беглянка. Дэн говорит, что я с ней как с ребенком ношусь, но это моя первая клюшка, понимаешь? Еще с того года, когда я только пришел в команду. У нее характер. Ники смотрел на клюшку, потом на Мэтта. Парень говорил о ней с такой теплотой, будто о живом существе. Ники вдруг вспомнил, как сам в детстве таскал за собой плюшевого мишку, пока Лютер не сказал, что это недостойно мужчины. Мишка исчез. Ники тогда долго плакал по ночам, прижимая к себе подушку и представляя, что это все еще он. – Ты... – голос сорвался. Ники прокашлялся. – Ты ее любишь. Это не было вопросом. Просто наблюдение. Мэтт улыбнулся – широко, открыто, будто Ники сказал что-то очень правильное. – Люблю, – согласился он. – И клюшку, и игру, и команду. И Дэн. И эту дурацкую гостиную с продавленным диваном. И даже Кевина, хотя он иногда бывает невыносим. Ники моргнул. Любить так много всего – как это вообще возможно? – Ты, наверное, Ники? – спросил Мэтт, все так же мягко. – Эндрю рассказывал. Ну, не рассказывал, конечно, Эндрю вообще не рассказывает, но Нил сказал, а я уши развесил. Ники напрягся. Сейчас начнется. «Бедный мальчик», «как ты там», «мы все тебе поможем». Он уже видел это сто раз. – Приятно познакомиться, – сказал Мэтт. И протянул руку. – Я Мэтт. Ники замер. Смотрел на протянутую ладонь, потом на лицо Мэтта. Тот не улыбался ожидаемой фальшивой, жалостливой улыбкой. Он улыбался обычно, будто ничего особенного не происходило. Будто Ники был просто новым знакомым, с которым можно поздороваться. – Я... – Ники сглотнул. – Я Ники. Он протянул руку в ответ. Пальцы дрожали, ладонь была влажной от пота, но он протянул. Мэтт пожал ее осторожно, но крепко – так, как пожимают руки нормальным новым знакомым. Одно движение – и отпустил. – Приятно познакомиться, Ники, – повторил Мэтт. – Ты давно здесь? Хотя какой там давно, я знаю, что недавно. Просто спросил. Люблю задавать тупые вопросы, да. Ники почувствовал, как уголки губ дергаются вверх. Сам не заметил, как. Это еще была не улыбка, но что-то очень близкое. – Неделю может, – ответил он. Голос все еще звучал хрипло, но слова складывались в предложения. – Я... не считал. – Это правильно, – серьезно кивнул Мэтт. – Счет – зло. Вот у нас в команде есть Кевин, он все считает: голы, передачи, минуты на поле. И что? Ходит вечно недовольный. А я ничего не считаю и живу припеваючи. Ники хмыкнул. Коротко, почти беззвучно, но это был смех. Самый настоящий. Мэтт услышал. Глаза его вспыхнули радостью, но он сдержался, не стал комментировать. Просто продолжил говорить дальше: – А ты в экси играешь? Не обязательно отвечать, если не хочешь. Просто клюшку в руки взял так уверенно, я подумал, может, пробовал. Ники посмотрел на клюшку в руках Мэтта. – Нет, – ответил он. – Вернее я играл раньше… в школе. Но недолго совсем. Стоял в защите, пока Лютер... отец... не запретил. Сказал, это для бездельников. Мэтт присвистнул. – Сурово. У нас тут половина команды – бездельники, и ничего, чемпионами становятся. – Он покрутил клюшку в руках, ловко перехватил, сделал вид, что замахивается. – Хочешь, как-нибудь покажу пару приемов? Если захочешь, конечно. Я с удовольствием. Ники смотрел на него и не понимал. Почему этот чужой человек, который видит его впервые, так легко предлагает что-то? Не требует, не уговаривает, просто предлагает – как вариант, как возможность, которую можно взять или не взять. – Я не знаю, – честно ответил Ники. – Я... мне трудно с людьми. – Бывает, – Мэтт пожал плечами так, будто Ники сказал «я не люблю брокколи». – Дэн вон тоже не сразу привыкла ко мне. Полгода бегала, как кошка дикая. А теперь нас не оторвать друг от друга. Ники моргнул. Сравнение с Дэн – сильной, уверенной девушкой-капитаном с фотографий – было таким неожиданным, что он снова почувствовал тот странный импульс в уголках губ. – Я пойду, наверное, – сказал Мэтт, будто прочитав его мысли. – Тренировка скоро, Дэн убьет, если опоздаю. А ты... ты заходи еще. В гостиную, имею в виду. Тут кофе есть, чай, печенье иногда. Рене печет, у нее обалденно получается. И телевизор можно смотреть. Или просто сидеть. Он двинулся к выходу, но на пороге обернулся. – Эй, Ники? Ники поднял голову. – Рад, что ты здесь, – сказал Мэтт просто. – Правда. И вышел. Ники остался один в залитой солнцем гостиной. Смотрел на дверь, за которой только что скрылся этот странный, слишком громкий, слишком добрый человек. Держал в памяти его слова: «Рад, что ты здесь». Не «бедный мальчик». Не «как ты там». Не «мы поможем». Просто – рад, что ты здесь. Будто Ники имел право просто быть. Не заслуживать, не оправдывать, не доказывать. Он опустился на диван. Провел рукой по обивке, чувствуя под пальцами миллионы следов чужой жизни. Кто-то сидел здесь, смеялся, пил кофе, плакал может быть. И диван все это впитал, но не осуждал, не требовал, просто был. Ники закрыл глаза. Солнце грело лицо. Где-то далеко, на кухне, зашумел чайник. Кто-то крикнул: «Мэтт, твою мать, опоздаешь!» – и хлопнула дверь. Жизнь текла своим чередом. Обычная, повседневная, негероическая. И Ники вдруг почувствовал, что ему в этой жизни есть место. Пока – просто на этом диване, в этой гостиной, в этом солнечном пятне. Но уже – есть. Аарон видел эту сцену. Он стоял в коридоре, за углом, прислонившись спиной к стене, и смотрел, как Мэтт выходит из гостиной, насвистывая какую-то дурацкую мелодию. Смотрел, как Ники остается один, как расслабляются его плечи, как лицо – впервые за все это время – теряет выражение загнанного зверя. Внутри кольнуло. Резко, неожиданно, кисло. Аарон не сразу понял, что это за чувство. Слишком знакомое, чтобы ошибиться, и слишком стыдное, чтобы признать сразу. Ревность. Он ревновал. К Мэтту. К тому, что этот посторонний человек сделал за пять минут то, что Аарон не мог сделать больше недели. Просто подошел. Просто заговорил. Просто спросил имя. Аарон сжал кулаки. Хотелось врезать во что-нибудь. Или провалиться сквозь землю. Или сделать и то, и другое одновременно. – Подглядывать нехорошо. Голос Кейтлин раздался за спиной так неожиданно, что Аарон подпрыгнул. Обернулся – она стояла, прислонившись плечом к стене, и смотрела на него с тем выражением, которое он ненавидел и любил одновременно. Понимающим. – Я не подглядываю, – буркнул Аарон. – Я просто... иду мимо. – Ага, – Кейтлин улыбнулась краешком губ. – Уже полчаса «идешь мимо» одного и того же места. Аарон хотел огрызнуться, но слова застряли в горле. Кейтлин подошла ближе, взяла его за руку. Пальцы у нее были прохладные – она всегда мерзла, даже в тепле. – Пойдем, – сказала она тихо. – Посидим где-нибудь. Они зашли в пустую комнату – кажется, чью-то, но Аарону сейчас было все равно. Кейтлин закрыла дверь, прижалась спиной к стене, утягивая его за собой. Он уперся руками по обе стороны от ее головы, навис, пытаясь спрятаться от этого взгляда. – Ты злишься на себя, – сказала Кейтлин. Не спросила – констатировала. – Нет. – Аарон. – Ну хорошо, – он дернул плечом. – Злюсь. Довольна? Кейтлин промолчала. Просто ждала. – Он... – Аарон сглотнул, подбирая слова. – Мэтт. Он просто вошел и заговорил с ним. Как с нормальным человеком. Спросил имя. Просто имя, Кейтлин. А я... я все эти дни торчу под дверью, как придурок, и не могу выдавить из себя ни слова. Он замолчал. Отвернулся, чтобы не видеть ее жалости. – Почему? – спросила Кейтлин мягко. – Потому что я не знаю, что говорить! – выплеснул Аарон. – Потому что я виноват перед ним. Потому что я должен был быть рядом, должен был заметить, должен был позвонить, приехать, спасти, а вместо этого... – Вместо этого ты приехал и спас, – перебила Кейтлин. – Вместе с Эндрю. Вы его вытащили. – Но не я, – Аарон покачал головой. – Это Эндрю он позвонил. Эндрю поехал. Эндрю сидел у двери. А я просто... был. Бесполезно существовал рядом. Кейтлин взяла его лицо в ладони. Посмотрела прямо в глаза. – Ты был рядом, – сказала она веско. – Ты думаешь, этого мало? Ты думаешь, он не замечает, что ты рядом? Что ты спишь в коридоре, что таскаешь ему еду, что не лезешь, когда он не готов? Аарон молчал. – Он замечает, – продолжила Кейтлин. – Может, сейчас не осознает. Может, подумает потом. Но это важно. Ты просто есть. Ты не исчез. Не отвернулся. Ты здесь. С ним. Аарон закрыл глаза. Прислонился лбом к ее лбу. Дышал глубоко, стараясь успокоиться. – Мэтт просто сделал то, на что у меня кишка тонка, – прошептал он. – Подошел и поздоровался. Как с человеком. А я... я даже этого не могу. – Сможешь, – Кейтлин погладила его по щеке. – Когда будешь готов. И Ники будет готов. Не надо спешить. – А если я никогда не буду готов? Если он меня возненавидит? – Не возненавидит, – улыбнулась Кейтлин. – Он твой кузен. Он тебя любит. Ты просто пока этого не видишь. Аарон хотел возразить, но не нашел слов. Вместо этого просто обнял ее, уткнулся лицом в волосы и стоял так, слушая, как бьется ее сердце. Где-то в гостиной, на продавленном диване, Ники все еще сидел в солнечном пятне. Не думал ни о чем. И впервые за долгое время этого было достаточно. Когда через час Аарон наконец вышел в коридор, Ники уже ушел в свою комнату. Дверь была прикрыта – не заперта, просто прикрыта. Аарон подошел, замер на мгновение. Поднял руку. Постучал. Тишина. – Ники? – позвал он тихо. – Это Аарон. Я... я просто хотел сказать, что если тебе что-то нужно... ну, ты знаешь. Пауза. Аарон уже развернулся, чтобы уйти, когда услышал: – Спасибо. Один звук. Тихий, почти неслышный. Но Аарон замер. – За что? – спросил он в дверь. Новая пауза. Длиннее. – За то, что ты здесь, – донеслось из-за двери. Аарон стоял в коридоре, смотрел на деревянную поверхность и чувствовал, как в груди разливается что-то теплое. Что-то очень похожее на надежду. – Я здесь, – ответил он тихо. – И я никуда не денусь. За дверью молчали. Но Аарон почему-то знал, что его услышали. Он развернулся и пошел на тренировку. Солнце светило в окна, коридор был залит светом, и впервые за долгое время Аарон чувствовал, что все может наладиться. Не быстро. Не легко. Но может. И этого было достаточно.