Спасите мою трижды никчемную жизнь

Идея пришла неожиданно. Ники сидел на подоконнике в своей комнате – новое место, которое он открыл для себя несколько дней назад. Если отодвинуть штору и прижаться щекой к стеклу, можно было видеть кусочек ночного неба. Звезды здесь были бледными, засвеченными огнями кампуса, но все равно – звезды. Он смотрел на них и думал о том, что между ним и небом – только стекло. Тонкая прозрачная преграда. А за ней – воздух, ветер, запахи, звуки. Весь мир, от которого он был отрезан стенами, дверями, коридорами. Стекло. Всего лишь стекло. Ники провел пальцем по холодной поверхности. Запотело от дыхания. Он стер развод и снова уставился в темноту. – Хочу выйти, – сказал он вслух. Слова повисли в пустоте. Ники даже не сразу понял, что сказал это. Просто мысль оформилась в звук, вырвалась наружу. Испугался? Нет. Странно, но не испугался. Мысль уже жила в нем, пустила корни, и отрицать ее было бессмысленно. Он хотел выйти. Не навсегда. Не далеко. Просто – за дверь, за порог, под небо. Убедиться, что мир снаружи все еще существует. Что он не растворился в той темноте, которую Ники носил внутри. Эндрю сидел в коридоре. Ники уже не удивлялся этому. Эндрю вообще проводил там много времени – читал, сидел, просто смотрел в одну точку. Ники перестал спрашивать, зачем он это делает. Просто принимал как факт: Эндрю рядом. Всегда. – Эндрю, – позвал Ники, приоткрыв дверь. Эндрю поднял глаза от книги. – Я хочу выйти, – сказал Ники. – На улицу. Эндрю не спросил «зачем». Не спросил «уверен ли». Просто закрыл книгу, поднялся и кивнул. – Одевайся теплее. Ночью прохладно. Ники моргнул. Он ожидал вопросов, уговоров, может быть, сопротивления. А получил просто инструкцию. – Сейчас? – уточнил он. – Сейчас, – подтвердил Эндрю. – Или потом. Как хочешь. Ники хотел сейчас. Потом могло стать страшно. Потом могло передуматься. Сейчас была решимость, хрупкая, как мыльный пузырь, и он боялся, что если не выйдет немедленно, пузырь лопнет. – Я быстро, – сказал он и скрылся в комнате. Надел толстовку, что Аарон привез из дома Хэммиков. Большую, серую, с длинными рукавами, которые закрывали руки почти до кончиков пальцев. Сунул ноги в кеды – шнурки завязывались плохо, пальцы дрожали, но Ники справился. Вышел в коридор. Эндрю ждал. В руках у него была книга, которую Нил притащил откуда-то на прошлой неделе. – Я возьму, – сказал он, заметив взгляд Ники. – Буду делать вид, что читаю. – Зачем? – Чтобы ты не думал, что я за тобой слежу, – ответил Эндрю так, будто это было очевидно. – И чтобы прикрыть, если кто-то выйдет. Ники не понял, кого и от кого нужно прикрывать, но спрашивать не стал. Просто кивнул и пошел за Эндрю к лифту. Лифт спускался медленно. Ники смотрел на цифры этажей и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Страх был – старо-новый, почти забытый. Тот, что бывает перед чем-то важным. Экзаменом. Прыжком в воду. Первым шагом. Двери открылись. Вестибюль был пуст. Только дежурный за стойкой – пожилой мужчина в очках – поднял голову, кивнул Эндрю и снова уткнулся в газету. Ники выдохнул. Эндрю толкнул стеклянную дверь. Ночной воздух ворвался внутрь – прохладный, влажный, пахнущий травой и еще чем-то, чему Ники не знал названия. – Выходи, – сказал Эндрю, придерживая дверь. Первый шаг был самым страшным. Нога коснулась асфальта, и Ники показалось, что земля уходит из-под ног. Он схватился за дверной косяк, вцепился мертвой хваткой. Воздух. Он думал, что забыл, каким бывает воздух на свободе. В лагере пахло затхлостью, хлоркой и чужим страхом. В Лисьей башне – пылью, едой, чужими жизнями. Здесь, снаружи, воздух был другим. Чистым. Пустым. Ничьим. Ники вдохнул глубоко. Потом еще. И еще. – Тут скамейка, – голос Эндрю раздался откуда-то слева. – Можем посидеть. Ники разжал пальцы. Сделал шаг. Второй. Третий. Асфальт был твердым, неровным, с мелкими трещинами. Ники смотрел под ноги и считал шаги. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Скамейка. Он опустился на нее, не глядя. Дерево было холодным, чуть влажным от росы. Ники вцепился пальцами в край и поднял голову. Небо. Он не видел неба почти три месяца. В лагере окна в его келье были под самым потолком, узкие, грязные, в них виднелся только кусочек стены напротив. В Лисьей башне небо было – за стеклом. Но сейчас оно было настоящим. Огромным, черным, в звездах. Ники смотрел и не мог насмотреться. – Красиво, – прошептал он. Рядом, на другом конце скамейки, устроился Эндрю. Раскрыл книгу, уткнулся в страницы. Свет от фонаря падал на его лицо, делая его почти мягким. Ники знал, что Эндрю не читает. Слишком темно. Но книга была ширмой, за которой можно было спрятаться, давая Ники пространство. Сверчки стрекотали где-то в траве. Звук был ровным, монотонным, почти гипнотическим. Ники слушал его и чувствовал, как плечи расслабляются сами собой. – Тут есть газон? – спросил он, не поворачивая головы. – Справа, – ответил Эндрю, не отрываясь от книги. Ники посмотрел. Газон был небольшим, аккуратным, с подстриженной травой и одиноким кустом у забора. Обычный газон. Таких тысячи. Ники встал. Подошел к краю асфальта. Остановился. Трава. Простая, зеленая, с росинками на кончиках. Он не ступал на траву... уже сколько? Это было год назад? Два? В доме Хэммиков газон был только перед фасадом, и Лютер не разрешал на него заходить – «портишь вид». В лагере были только асфальт и бетон. Ники сделал шаг. Трава мягко пружинила под ногами. Кеды промокли почти сразу – роса была обильной, холодной. Ники прошелся по газону, чувствуя, как влага просачивается сквозь ткань, касается кожи. Странное ощущение. Непривычное. Но не страшное. Он опустился на корточки. Провел рукой по траве. Ладонь стала мокрой, холодной, к ней прилипли мелкие травинки. Ники поднес руку к лицу, понюхал. Земля. Свежесть. Что-то живое. Он замер так, на корточках, глядя на свои пальцы, испачканные зеленым. И вдруг почувствовал, как по щеке скатывается слеза. – Ты чего? – спросил Эндрю. Без упрека, скорее из интереса. – Не знаю, – честно ответил Ники. – Просто... я забыл, какая она. Трава. Эндрю молчал. Ники слышал, как за спиной шуршат страницы. – Там, в лагере, – начал Ники и осекся. Никогда не говорил об этом вслух. Ни с кем. – Там не было ничего живого. Только стены. Только запах... не знаю. Дезинфекции. Страха. Трава была только за забором, и на нее нельзя было смотреть. Считалось, что это отвлекает от молитвы. Он замолчал. Провел рукой по траве еще раз, сгреб немного в ладонь, сжал. Травинки хрустели, выпускали влагу. – Я начал думать, что, может быть, снаружи все такое же. Мертвое. А оно... живое. – Оно всегда было живым, – голос Эндрю звучал ровно. – Ты просто не видел. Ники кивнул. Встал, отряхнул руки о джинсы. Вернулся на скамейку, сел, подобрав ноги и обхватив колени руками. – Тут ветер, – заметил он. – Я забыл, какой он. – Какой? – Разный, – Ники закрыл глаза, прислушиваясь к ощущениям. – То теплый, то холодный. И пахнет по-разному. Сейчас – травой и еще чем-то... мокрым? – Река, – сказал Эндрю. – За стадионом. Вода. – А, – Ники кивнул, будто это все объясняло. Они сидели в тишине. Сверчки стрекотали. Где-то далеко, в городе, гудела машина. Ветер шелестел листвой – Ники только сейчас заметил деревья у забора. Высокие, старые, с раскидистыми кронами. – Я боялся, – сказал Ники тихо. – Когда выходил. Думал, что сразу начнется паника. Что я не смогу дышать. – И? – И сначала не мог. А потом... – он пожал плечами. – Просто перестал думать. Начал чувствовать. Эндрю кивнул, будто это было ожидаемо. – Так работает, – сказал он. – Тело умнее головы. Иногда. Ники посмотрел на него. – Ты поэтому сидишь тут? Чтобы я не думал? – Я сижу тут, чтобы ты знал, что есть куда вернуться, – поправил Эндрю. – Остальное ты делаешь сам. Ники сглотнул. Опять эти слова, от которых внутри становится тесно и тепло одновременно. «Сам». Он делает сам. Но не один. Они просидели на скамейке около часа. Ники смотрел на звезды, на деревья, на траву. Слушал ветер, сверчков, далекие звуки ночного кампуса. Вдыхал воздух, пахнущий рекой и свободой. В какой-то момент он откинулся на спинку скамейки, запрокинул голову и закрыл глаза. Ветер шевелил волосы, холодил кожу. Ники чувствовал себя маленьким – крошечной точкой в огромном мире. И впервые это не пугало. Это освобождало. – Эндрю? – М? – Можно я буду выходить иногда? По ночам? – Можно. – А если я один захочу? – Тогда будешь один. Ники помолчал. – А если я испугаюсь? – Тогда вернешься. Или позвонишь. Я приду. Ники открыл глаза. Повернул голову, посмотрел на Эндрю. Тот все еще сидел с книгой, но теперь смотрел не на страницы, а на него. – Ты серьезно? – Я никогда не шучу. Ники знал это. Эндрю действительно не шутил. Никогда. Если он говорил, что придет, – значит, придет. Если говорил, что можно выходить одному, – значит, можно. – Спасибо, – сказал Ники. – Уже говорил. – Еще раз. Эндрю хмыкнул. Отвернулся, снова уткнулся в книгу. – Еще час, – сказал он. – Потом спать. – А если я не захочу спать? – Тогда будешь сидеть здесь до утра. Но завтра Нил расстроится, что ты не пришел на печенье. Ники моргнул. Потом до него дошло. Короткий, сухой юмор Эндрю. Он почти улыбнулся. – Ладно, – сказал он. – Еще час. Они просидели еще полтора. Когда начали замерзать руки, Ники сам предложил вернуться. В лифте он смотрел на свое отражение в металлических дверях. Другой человек. Не тот, что выходил час назад. Глаза все еще впалые, круги все еще темные, но в них появилось что-то новое. Живое. – Эндрю? – М? – Завтра... завтра я хочу выйти днем. Эндрю повернулся к нему. Внимательно посмотрел. – Уверен? – Нет, – честно ответил Ники. – Но хочу попробовать. – Хорошо. Я буду рядом. – Не надо, – Ники покачал головой. – Я сам. Просто... можно я скажу тебе, и ты будешь знать? Чтобы кто-то знал? – Ладно. Лифт открылся. Они вышли в коридор. Ники остановился у своей двери. – Спокойной ночи, – сказал он. – Угу. – Эндрю? – Что? – Ты... ты хороший. Эндрю посмотрел на него долгим взглядом. – Ты уже это говорил Нилу. – Тебе тоже говорю. Пауза. – Иди спать, – сказал Эндрю и скрылся в своей комнате. Ники улыбнулся. Впервые за долгое время – настоящей, пусть и маленькой, улыбкой. Зашел в комнату. Лег в кровать. Закрыл глаза. Перед внутренним взором все еще была трава, звезды, ветер. Ощущение свободы, такое хрупкое, такое непривычное. Он уснул быстро. Без снов. Просто провалился в темноту, из которой вышел утром – отдохнувшим, почти спокойным.

***

Днем Ники и правда вышел. Солнце было ярким, почти слепящим. Ники надел ту же толстовку, хотя было тепло. Просто она давала чувство защищенности – длинные рукава, закрывающие шрамы. Он спустился во двор. Сел на ту же скамейку. Огляделся. Днем все было по-другому. Люди – студенты, преподаватели, просто прохожие – сновали по дорожкам. Кто-то спешил на лекции, кто-то болтал по телефону, кто-то смеялся в компании друзей. Ники сжимал край скамейки и пытался дышать. Слишком много. Слишком громко. Слишком ярко. – Привет. Голос раздался сбоку. Ники вздрогнул, обернулся. Рядом стояла Рене – в легком платье, с книгой в руках и мягкой улыбкой. – Можно присесть? Ники кивнул. Рене села на другой конец скамейки. Достала книгу, открыла, начала читать. Совершенно обычное действие. Ники смотрел на нее, потом на людей вокруг. Постепенно дыхание выровнялось. – Я думал, будет страшно, – сказал он тихо. – А на самом деле? – спросила Рене, не отрываясь от книги. – Страшно, – честно ответил Ники. – Но меньше, чем я ожидал. – Это хорошо. – А вы... ты часто так сидишь? – Иногда, – Рене подняла глаза. – Здесь хорошее солнце. И люди не пристают, если видят, что человек читает. Ники кивнул. Посмотрел на книгу в ее руках. – О чем? – Псалмы, – просто ответила Рене. – Не пугайся. Я знаю, что для тебя это слово... – Нет, – перебил Ники. – Можно? Посмотреть? Рене протянула книгу. Ники взял ее осторожно, будто боялся обжечься. Открыл наугад. Пробежал глазами строки. «Господь – свет мой и спасение мое: кого мне бояться? Господь – крепость жизни моей: кого мне страшиться?» Он смотрел на слова и чувствовал странное спокойствие. Не то, которое вдалбливали в лагере, полное страха и вины. А другое – будто кто-то говорил ему, что он не один. – Можно, я почитаю? – спросил он. – Конечно, – Рене улыбнулась. – Это моя, но я могу дать тебе такую же. Если хочешь. Ники кивнул. Вернул книгу. Посмотрел на небо, на солнце, на людей. – Я, наверное, пойду, – сказал он. – На сегодня хватит. – Хорошего дня, Ники. Он поднялся, прошел несколько шагов к двери. Остановился. Обернулся. – Рене? – Да? – Спасибо. За то, что просто сидела. Рене улыбнулась – тепло, невесомо, не требуя ответа. – Всегда пожалуйста. Ники зашел в лифт и поехал наверх. Внутри было странно. Страх еще жил, пульсировал где-то в груди, но рядом с ним поселилось что-то еще. Гордость? Нет, рано. Просто знание: он вышел. Он сделал это. И мир не рухнул. Вечером на кухне Нил, как всегда, ждал с печеньем. – Ну как? – спросил он, пододвигая две пачки. – Страшно, – вновь повторил Ники, беря шоколадное. – Но я вышел. Днем. – Молодец, – просто сказал Нил. Ники посмотрел на него. На печенье. На чай, который уже успел остыть, пока он собирался с мыслями. – Нил? – М? – А ты... ты боялся? Когда только приехал? Нил помолчал. Откусил печенье. Прожевал. – Боялся, – ответил он наконец. – Каждую секунду. Думал, что не выживу. Что все это – ловушка. Что Эндрю... что он... Он замолчал. – А теперь? – А теперь это дом, – Нил пожал плечами. – Странно, правда? Бежал всю жизнь, а прибился тут. Ники кивнул. – Я тоже, кажется, прибился, – сказал он тихо. – Это хорошо, – Нил улыбнулся уголками губ. – Прибиваться полезно. Они сидели в тишине. За окном была ночь. Где-то вдалеке стрекотали сверчки. – Завтра опять выйду, – сказал Ники. – Может, днем. Может, ночью. Посмотрю. – Хорошо. – Ты не спрашиваешь, зачем? – А надо? Ники подумал. – Нет, – ответил он. – Наверное, нет. Он допил чай и пошел спать. В коридоре было тихо. Только свет горел у комнаты Эндрю. Ники прошел мимо, бросил взгляд за приоткрытую дверь. Эндрю снова сидел на подоконнике, смотрел на звезды. Ники остановился. Хотел что-то сказать, но слова не шли. Просто постоял секунду и пошел дальше. В своей комнате он подошел к окну. Отодвинул штору. Посмотрел на небо. Где-то там, за облаками, были звезды. Те же, что он видел ночью. И завтра он выйдет и увидит их снова. Маленький шаг. Еще один. И еще. Ники лег в кровать и закрыл глаза. В ушах все еще звучали сверчки, на губах – вкус шоколадного печенья, в груди – тепло от того, что есть куда возвращаться. Засыпая, он подумал: может быть, счастье – это не что-то большое и яркое. Может быть, это просто умение замечать маленькие вещи. Траву под ногами. Ветер на коже. Чью-то руку, протянутую без требований. Может быть, он сможет научиться. Когда-нибудь.