Во имя Отечества и красоты

      — Я спрашиваю, кто выходил на четвёртый канал? — спросил сухопарый водитель УАЗика.       — Не могу знать, господин ефрейтор. Мы вообще по времени патрулировали.              В этот момент я думал, что без трёпки нам не уйти. Соседний маршрут уже получил своё, а нас даже обыскали. Наши сигареты уже курили сержанты, и всё, что мне оставалось, это надеяться, что получится отболтаться и уйти подобру-поздорову. Больше всего мне хотелось просто вернуться в расположение и лечь спать.       — А это тогда что? — снова спросил водитель, включая запись на телефоне.              Честно говоря, весь сегодняшний день мне перестал нравиться, ещё после последней проверки. Нет, в принципе, было весело, но почти весь день происходили всякие мелкие неудачи и неприятности. Хотя конечно же в основном на моё настроение повлияла моя усталость от всего в целом, и желание, чтобы всё закончилось поскорее в частности.       Мы эту запись переслушивали уже пятый раз, но всё равно не понимали, кто нёс всю эту чушь.       — Мы же вам говорим, что не знаем, кто это. — Мой старший подвижного наряда явно был напряжен, и я даже понимал его.              Я же толкнул товарища в бок и прошептал:       — Я же сказал, что Черкасов никогда не говорил бы по рации, что он уезжает. Это было конкретное палево.       — И так понятно, что это подстава. Ну что поделать, ты хоть «барбариски» скинул?       — Неа. Повезло, что он не ощупал перчатку. Иначе это был бы джекпот.              От того, как он закатил глаза, мне стало страшно за его зрение: как бы он косоглазие не заработал.       — Боже, ты серьёзно? А если он решит тебя сейчас дошмонать?       — Не ссы ты. Сейчас он отвернётся, и можно будет с легкостью избавиться от всего, что могло бы нас подставить, — от моей невинной улыбки у меня самого свело челюсть.              И правда. Стоило ефрейтору отвернуться, я быстро выкинул красный кулёк за спину и сделал вид, что просто укладываю крем для обуви. Сердце так стучало, что казалось, заглушило мотор машины, и по пустой улице раздавалось эхо от ударов пульса.       Внезапно из-за угла вспыхнули фары машины. Я думал, что это просто проездом, но когда машина остановилась напротив Черкасова, быстро понял, что это не спроста. Черная Тайга открыла двери, являя на свет низкого, худого человека.       — А что тут забыл Могилин? — спросил мой товарищ по несчастью. — Откуда мне знать? Может, внештатная проверка.       Могилин был замом командира, и его многие недолюбливали. Ко мне же он с самого начала был снисходителен и не строил из себя большую шишку, за что я его и уважал. Кроме того, он ещё ни разу не отказал мне в моих просьбах и ни разу не обманул. За время службы я понял: в армии трудно оставаться честным человеком. А он не только дослужился до старшего лейтенанта, но ещё и «не потерял человеческого лица». Также он никогда лишний раз не ругался и матерился лишь в крайнем случае. Оттого мне и было особенно стыдно за то, что Могилин приехал именно в момент, когда я находился в столь не презентабельной ситуации.       — Слыш, Андрюх. Мне кажется нам завтра хана. Если даже летёха приехал, то командир и подавно узнает. — И пусть я говорил с лёгкой улыбкой, внутри меня всё кипело от бури стыда и злости за всё, что произошло сегодня.       Андрей, он же второй патрульный, он же мой товарищ по большинству несчастий. Знал я его так же, как и большинство моих знакомых в Петрограде, каких-то полгода, но уже и так было понятно, что он простой, как три копейки, и от него можно не ждать никаких подстав. Это и послужило причиной нашего сближения и, можно сказать, дружбы. Вообще я старался поддерживать общение только с такими людьми, потому что и сам был довольно простым и не любил обманов.       — Да забей. Даже если и получим, то все равно мы не единственные, кто сегодня в косяках. — С его вечно жизнерадостного лица, даже в такой отчаянный момент не сходила улыбка.       — В принципе ты прав, но вот сигареты жалко.              На это он ответил простым кивком и тяжелым вздохом. В принципе, это и было наилучшим ответом в данной ситуации.              Что говорил Могилин, я толком не слушал. Хотя и так понятно, что он нас не хвалил. Да и не люблю я, когда меня отчитывают. Но, видимо, пронесло и лишнего полоскания мозгов получилось избежать.       — Я ещё раз повторяю, господа, если такое вновь повторится, разговорами вы уже не отделаетесь. Вы как-никак гвардейцы, а не школьники, которые нашкодят и стоят, потупив взгляд. В следующий раз вы будете мало того, что писать объяснительные, объясняться вы будете не передо мной и его благородием капитану, а военполиции.       У военполиции на нашу часть давний зуб. Видите ли, уж слишком «образцовая» у нас часть.       — Если вы дадите военполам повод, они вцепятся в эту возможность, как борзая в зайца, — Могилин обвел нас хмурым взглядом. — Я спрашиваю, вам это нужно? Вам осталось служить всего ничего, так зачем портить остатки службы себе и послужные дела командиров? Повторяю вопрос. Вам это так нужно?       — Никак нет, Ваше Благородие, — нестройным хором ответили мы втроем.       — Так носите же мундир с достоинством, а не срамите его честь своими детскими выходками! Иначе мне придётся, я повторяю, придётся найти козла отпущения. И поверьте, простым выговором здесь не закончится.              Выждав паузу и услышав в ответ на свою тираду лишь тишину, он продолжил:       — Черкасов, сворачивайтесь здесь. А вы, господа, проследуйте к машине и отправляйтесь в часть. Дежурство окончено. Надеюсь, вы вынесли урок из сегодняшнего происшествия.       — Так точно, Ваше Благородие, — сквозь зубы произнес дежурный и, сев в машину, специально проехал по луже возле нас.       — Вот урод, теперь форму из-за него стирать, — отряхиваясь, сказал Андрей.       — Хотя бы обошлось без воспитательной работы, — отряхивая шапку, ответил я.       — Мог бы хоть сигареты вернуть.       — Ага. Держи карман шире. Радуйся, что вообще пронесло.       — Ой, да забей, — хлопнул меня по плечу Андрей. — Ещё скажи, что будь ты старшим по патрулю, то ничего бы не произошло.       — По крайней мере, в прошлые разы всё было спокойно, — с лёгкой ноткой гордости ответил я, продолжая чистить сапоги. — Ладно, пошли уже, а то до точки полчаса идти.       — Да куда ты спешишь? Будто этот Урал не в батальон тебя привезёт, а ко двору его Величества. На что спорим, что на обед опять капуста?       На такой ответ я просто закрыл глаза на секунду и пошёл в сторону точки «заката».       — Ты завтра опять на «дворцовую»? Или всё же согласишься пойти со мной к набережной? — Ехидно улыбнулся Андрей. — Там такие мамзели гуляют, закачаешься!       — Волков, я хожу на службу не для того, чтобы пялиться на прохожих или гаситься от старших…       — Да-да, ты на службе его величества, — перебил меня друг и с хитрющей улыбкой протянул. — Врангель младший. Ты слишком близко воспринимаешь то, что тебе втирают в учебке. Ты как-никак отдаешь свою юность, так что хоть иногда пользуйся моментом и потакай своим хотелкам. Тем более все так делают.       — Андрюх, я уже сто раз тебе говорил, что я — не все.       — В стране не случится революции, если ты хоть раз позволишь себе расслабиться, Беляков!       Он насупился, и мы прошли полпути молча. Через время его натура взяла свое, и он опять затеял разговор.       — Ну вот ответь. Зачем тебе всё это? Тебя ведь через полгода здесь уже не будет. Уедешь отсюда и будешь, максимум, вспоминать прошедшие деньки. Хотя тебе и вспомнить-то будет нечего. Лишь очередного пойманного воришку да алкаша.       — Зато я принёс пользу.       — Со своими разговорами о пользе ты можешь идти в полицию, — усмехнулся Андрей. — Хотя о чем это я, тебя и оттуда попрут за излишнюю инициативность.              Так за спорами и перебранками мы и дошли до грузовика. Пока старший нашего наряда сдавал маршрут следующему наряду, мы с Андреем уже заняли свои излюбленные места и начали болтать с другими о том, что происходило у них, ожидая отправки.       И вот по своим местам расселись старшие. Двигатель грузовика взревел, и машина тронулась с места. За откидным бортом мелькали дома, осветительные столбы и машины простых людей, нагоняя лёгкую тоску. Ночной Петроград жил своей жизнью, а мы возвращались в свою часть, чтобы узнать: ждёт нас на ужин капуста или выволочка. Поток мыслей был прерван голосом сослуживца:       — Глядите, снег пошел!              И правда, на подъезде к части я заметил идущий снег, что крупными хлопьями начал укрывать землю. Постепенно всё стало отдавать белизной, и лишь Нева не давала так просто себя укрыть и оставалась сплошной черной полосой с яркими всполохами отражающихся фонарей.       — Красиво здесь всё-таки, — подперев подбородок, пробормотал Андрей.       — Что есть, то есть. — Кивнул я, глядя в сторону реки. — Есть в этом городе что-то притягательное.       — Притягательное есть в девушках, балда! А город может быть либо красивым, либо интересным.       Махнув на него рукой, я ушел в свои мысли и старался не разговаривать ни с кем.       Как бы не были прекрасны вечера и ночи Петрограда, утро в шесть пятнадцать было отвратительным. Поздний ужин давал о себе знать резью в желудке, а запоздалый отбой бил набатом в висках. Я стоял перед зеркалом и безуспешно пытался привести себя в более менее презентабельный вид.       С лёгкой долей сожаления я провел по белому ёжику волос и усмехнулся, вспоминая шевелюру, с которой ходил каких-то полгода назад. Прищурившись и глядя в зеркало, я покачал головой. Скулы заострились, а в глазах застыла какая-то усталость.       — Слыш Беляк, ты или умывайся, или от зеркала отойди уже, — раздался недовольный бубнеж у меня за спиной. О Ежов, главная жопа нашего взвода.       — Моя фамилия Беляков, если ты слишком туп, чтобы запомнить, то могу только посочувствовать.       — А мне не нужно сочувствие от поганки недорезанной. — Задрал подбородок Ежов.       — Зато я, в отличие от тебя, могу встать вовремя и не грызться за место в умывальнике.       — Слышь, гнида красноглазая. Ты за языком-то следи, а то будет в твоём организме на одну бледную конечность меньше, — злобно скалясь, попытался ухватиться за мою кисть он.              От сказанного стало немного неприятно, но виду я не подал:       — Не нашёл аргументов и решил снова довязаться до моего альбинизма?       — Свали уже. — Отошёл он к другому умывальника и, намазав щётку пастой, наконец замолк.       Переборов желание кинуть ему в след ещё пару фраз, я пошёл к выходу, на ходу затягивая ремень потуже. Из-за таких вот, как Ежов, я и понял, что жить, полностью соблюдая устав, мне не получится.              Из-под взвода вышел Андрей, и, увидев меня, подошёл, радостно хлопнув по плечу:       — Ну что, подумал по поводу маршрута? Выйдешь со мной на набережную или мне опять к Тохе напрашиваться?              Я закатил глаза и, надевая китель, ответил:       — Уговорил, уговорил. Только чур старшим по маршруту я буду. Мне и вчерашних проблемм хватило.       — Ой да пожалуйста, — легкомысленно отмахнулся он. — Всяко патрульным проще. На построения ваши ходить не надо, да и ответственности поменьше.       — Всё, иди уже, дай оденусь спокойно.       — Да зачем? — Состроив искреннее удивление, говорит Андрей. — Иди прям так. Думаю, старшина оценит.              Решив лишний раз не провоцировать его разговорами, я решил отмолчаться. Но, видимо, Андрей не собирался так просто от меня отставать:       — Слушай, Серёг, а у тебя белая нить ещё есть? А то сегодня смотр, а весь подворотничок чёрный, будто в шахте работал.       — А ты мыться пробовал? — Съехидничал я, доставая нить из кармана.       — Как только начнут давать нормальное мыло, так сразу шея моя будет чиста, как у младенца.       — То есть теперь я виноват в том, что ты не моешься?       — Ты такой догадливый, — состроив удивлённое лицо, ахнул Андрей. — Что ты вообще здесь делаешь, а не в Охранке? Расследовал бы сейчас дела, по типу «Баба Матрёна и украденный сервиз».       — Охранка не занимается подобной мелочью, бездарь. — Отвесил я ему подзатыльник.       — Вообще мало кто понимает, чем они там занимаются, — он внезапно перешёл на шепот. — Я слышал, они проводят эксперименты, чтобы сделать корону не просто символом самодержавия, но ещё и защитным оберегом.       — Ты хоть понимаешь, насколько абсурдно звучишь? — Я устало вздохнул. — Всё иди подшивайся. Все мозги мне проел.              Он подскочил и на выходе развернулся и крикнул:       — Жду на набережной этим вечером. Опять сбежишь на дворцовую и за сигаретами можешь не подходить.       — Иди уже, — отмахнулся я, а он ушел, раскручивая на пальце грязный подворотничок.       От яркого закатного солнца приходилось щуриться. На набережной и правда было красиво. Ровные линии газона, точёные статуи и мосты, делали свое дело, а их «потёртость» временем, делала их только интереснее. По тротуарам ходили люди, а по проезжей части ездили одни из лучших машин, встречаемых в Империи. Больше всего привлекали внимание молодые студенты университета искусства. Они могли сидеть прямо на газоне или же перилах, ведущих к воде и делали свои наброски в своих блокнотах и книжках для зарисовок.              Так как технически они нарушали правила безопасности, мы обязаны были подходить к ним и делать замечания. И, конечно же, каждый раз на нас смотрели, как на идиотов, оправдываясь «прекрасным ракурсом». Честно, мне всё равно. Просто если они свалятся, то прыгать и спасать их придётся нам. А меньше, чем выговор от командира, я хочу лезть в Неву в конце октября. Не то, чтобы река была такая уж грязная, но как-никак с деревенской речкой не сравнится.       — О смотри, ещё один «самоубивец». — Ткнул пальцем Андрей в сторону.       — Да что же им все не сидится спокойно, — тяжело вздохнул я, сворачивая к набережной.       — Ага, вот сидели бы как раньше с мольбертами да рисовали закат. А то им, то истории снять с ракурса поопаснее, то эскиз только отсюда красивый получится.              Молча кивнув, я поправил форму и подошёл к очередному нарушителю общественной (хотя скорее своей) безопасности. Отдал честь и представился:       — Здравия желаю, Старший подвижного наряда, рядовой Беляков. Уполномочен попросить вас спуститься с перил, так как находясь на них, вы подвергаете опасности свою жизнь и безопасность граждан, что могут броситься вам на помощь, в случае вашего падения вниз. — От сухости моего голоса можно было подавиться, а от того насколько заученно звучала просьба, хотелось спать.              И пускай сначала человек, к которому я обращался был похож на девушку, повернувшись стало видно, что это парень лет шестнадцати. Имел он каштановые волосы, небрежное каре, и светло-серые глаза. Одет он был в модные заграничные штаны, позволить которые себе мог далеко не каждый. На спине кожаной куртки был выдавлен герб империи, а от взгляда на его обувь я невольно поёжился. В поздний октябрьский вечер его конверсы выглядели как минимум неуместно. В общем, выглядел он как типичный представитель «золотой молодежи», что предвещает возмущения по типу «Да вы знаете кто мой отец?» и тому подобное. Самый мой нелюбимый тип людей.              Повернувшись ко мне, он сменил меня усталым взглядом и, спрыгнув с парапета, поправил съехавшую с плеча куртку.       — Я вас услышал, господин рядовой. Теперь я могу продолжать любоваться закатом или я ещё что-то нарушаю? — Голос его, видимо, заканчивал ломаться и звучал уже по-взрослому, но с высокими детскими нотами.       — Нет, вы больше ничего не нарушаете, но я надеюсь, что вы вернётесь домой вовремя, иначе нам придется сопроводить вас в опорный пункт для дальнейших разбирательств.              На мое замечание он лишь иронично улыбнулся и отвернувшись продолжил устало смотреть на заходящее солнце, свет которого делал его каштановые волосы почти что рыжими. Я же решив, что на этом разговор окончен, развернулся к дороге и, вернувшись к патрульным, продолжил следовать по маршруту. И так из-за задержки придётся поторопиться, потому что по времени я должен быть в совершенно другом месте.       — Ты действительно проведёшь его к полицейским, если он будет здесь на следующем кругу?       — Да, — сухо ответил я. — За эти полгода ты мог бы и заметить, что я не разбрасываюсь такими словами.       — Да сдался он тебе? — Недовольно протянул Андрей. — Ну зачем тебе разбирательства с его предками?       — То есть ты предлагаешь закрыть глаза на него, только потому что он, возможно, выше нас с тобой по положению? — Загорелся я праведным возмущением. — Его Императорское Величество всегда говорил, что закон един для всех. Будь то хоть сам Великий князь, он обязан подчиняться законам и распоряжениям Императора.              Андрей устало махнул рукой, но быстро взбодрился, увидев на горизонте стайку девушек, бодро машущих нам руками. Когда мы подошли ближе, он оглянулся по сторонам и, почти подбежав, обнял одну из них. Я на это лишь закатил глаза и, сверившись со временем на часах, мотнул головой в сторону дворов, в которых нас не видело бы столько глаз. Поняв мой намек, Андрей нырнул в арку, а я пошел за ним.       — Знакомься Сергей, это Наташа. Я с ней познакомился почти в первый же день, когда вышел на этот маршрут.       — Приятно познакомиться, — кивнул я, поправляя фуражку. — Я в принципе догадывался, почему ты частишь на маршрут, но теперь хоть уверен, что не ошибся.       — Как видишь, причина довольно веская. — Улыбнулся мой друг, обнимая свою Наташу.              Я лишь угукнул и отошёл в сторону, чтобы не мешать их общению. Закурив сигарету, я просто молча наблюдал, как причудливо завиваются клубы дыма, смешанные с паром изо рта. Иногда я поглядывал на время и прислушивался к рации, чтобы примерно понимать, где сейчас проверяющие.              Внезапно меня прошибло дурным предчувствием, которое ещё ни разу меня не подводило, почему я и бросил сигарету, свистнув Андрею.       — Выдвигаемся, что-то мы засиделась.       — Серёга, так ещё же много времени, — недовольно протянул Андрей.       — Проверяющие рядом, — соврал я, чтобы он быстрее вышел.       — Да ё-моё. Ладно, Наташ, на следующем кругу встретимся. — Отчего-то у меня было чувство, что этого не случится.              Шли мы ускоренным шагом, иногда оглядываясь по сторонам, как и было положено при патрулировании. Проходя по набережной, я заметил того же пацана, которому сделал замечание час назад. Заметить его было не так уж и сложно, учитывая, что народу под вечер становилось всё меньше, а он все так же сидел на перилах и что-то писал в телефоне со злобной улыбкой. Дописав, он откинул телефон в сторону и, запрыгнув на парапет, встал в полный рост, подняв лицо к небу, на котором проступали первые звёзды.              Осенний ветер трепал полы его куртки и развевал волосы, что каштановой копной иногда закрывали лицо.              Внезапно раздался громкий гудок клаксона, из-за которого я нервно подскочил и оглянулся. Это оказался грузовик доставки, перед которым выскочила черная «Ласточка» с государственными номерами. Моё дурное предчувствие вновь дало о себе знать, и, оглянувшись к парапету, я обнаружил, что резкий звук заставил подскочить не только меня.       Чёртов парапет был пуст, как и тротуар вокруг; только отброшенный телефон сиротливо лежал у подножия, напоминая, что секунду назад там кто-то был.              Чертыхнувшись и матерясь, я побежал к злосчастному месту и, свесившись через край, увидел лишь круги на воде. Скидывая ремень и рацию, я крикнул:       — Андрюха, вызывай Черкасова. Его позывной триста четырнадцатый. Сообщи о происшествии.              Андрей кивнул и, взяв рацию, протараторил:       — Триста четырнадцатый, я сто пятидесятый, триста четырнадцатый, приём.       — На связи, — раздался вальяжный голос дежурного.       — На пересечении улицы… — Далее я не слышал, так как остервенело дёрнув форменную шинель и оборвав пуговицы, сбросил её и, не раздумывая, прыгнул в воду.              Если бы в момент моего прыжка меня видели судьи, то они бы точно поставили мне десятку. Набравшись смелости, я раскрыл глаза и почти сразу пожалел об этом. Вода была грязной, и глаза нещадно начало жечь. Почти ничего не было видно, но через резь в глазах я продолжил высматривать хоть что-то напоминающее человека. Буквально мгновения спустя я увидел барахтающееся пятно. Подплыв поближе, я успокоился — это и правда оказался «горе утопленник», что барахтался, пытаясь высвободиться из куртки, что тянула его на дно. Доплывя до него, я схватил его за воротник и, потянув к верху, ожесточенно начал грести ногами, стараясь вытащить нас обоих на поверхность. Парень уже перестал барахтаться, да и у меня уже жгло лёгкие от недостатка воздуха. Хоть я и никогда не считал себя верующим, в тот момент я молился, чтобы он просто потерял сознание, а не захлебнулся окончательно.              Внезапно вода закончилась, и я, вдохнув полной грудью, осознал какой же прекрасный воздух в Петрограде. Подтянув свою ношу повыше, чтобы он не нахлебался ещё больше, чем успел, я поплыл к берегу, экономя силы, боясь выдохнуться и уйти на дно уже окончательно.              Подплыв к берегу, я еле как залез на причал для лодок, держа одной рукой этого недоутопленика. Положив его на спину, я сразу же начал надавливать ему на грудь, дабы выгнать воду из лёгких. Спустя секунд десять-двадцать, он сложился пополам, отплевывая воду и кашляя. Наконец очистив лёгкие, он откинулся на спину, сипло втягивая воздух. Убедившись, что помирать он не собирается, я лег на спину рядом с ним и, резко вздохнув, внезапно осознал, насколько же много сил отнял мой внезапный порыв героизма. Прикрыв глаза рукой и нервно рассмеявшись, я подумал, что от минутной передышки мне хуже не станет.              Последнее, что я помнил тем вечером: звук сирен и яркие огни синего цвета.