Во имя Отечества и красоты

      В себя я пришел резко, и не с самым приятным чувством по всему телу. Мышцы болели так, будто старшина приказал делать приседания и отжиматься по сто раз. Горло саднило, будто я наглотался стекла, запивая лишь своей слюной, а голова болела и пульсировала, как наковальня после работы кузнеца.       Попытавшись подняться, я не сдержал стона и схватился за голову.       — Молодой человек, я бы не советовала вам делать резкие движения. Как минимум в течение ближайших дней пяти. — В проходе стояла молодая женщина в одежде медсестры.       — Где я? — Голос был настолько сиплым и хриплым, что я даже не узнал его.       — Как можете видеть, вы в больнице. Так как вы пришли в себя, я обязана провести небольшой опрос. Чистая формальность, — ответила медсестра, доставая медицинский планшет.       В ответ я кивнул, медленно моргая.       — Вы помните кто вы?       — Рядовой Беляков Сергей Владимирович. Петроградская гвардия, вспомогательный полк при жандармерии, — без запинки ответил я.       — Долговременная память не повреждена, это радует, — делая пометки в планшете, ответила врач. — А почему вы в больнице, вы помните?       — Точно не отвечу. — Покачал головой я. — Последнее, что помню: как вытащил пацана из воды и решил передохнуть немного. Что с ним?       — У вас было переохлаждение и вода в лёгких. Когда прибыла карета скорой помощи, вы уже посинели, — делая очередные пометки, ответила она, полностью игнорируя мой вопрос.       — Почему я в больнице? Наша санчасть оборудована достаточно, чтобы вылечить человека с моими симптомами.       Мне стало немного не по себе, когда девушка посмотрела на меня таким взглядом, будто я ляпнул самую несусветную чушь.       — На этом настояли родители мальчика спасённого вами.       — Я военнослужащий, — скептично протянул я, укладываясь удобнее, потому что шея начала затекать. — Много кто может на чём-то настаивать, но по уставу я должен проходить лечение в больнице, только в случае крайней угрозы моей жизни, с которой не справятся наши медики. И уж простите, но гипотермия не сходится с симптомами «крайней угрозы жизни».       На мою тираду врач лишь улыбнулась:       — Конечно, только вы учтите, что родители этого ребёнка очень влиятельны, — она сделала акцент на слове «очень».       Закончив разговор, она поправила мое одеяло и ушла, после чего я сам решил просто полежать и подумать.       В следующие дни мне стало легче и труднее одновременно. Пускай болезнь постепенно ослабляла хватку на моём организме и чувствовал я себя всё здоровее, выписывать меня не спешили. Это начинало раздражать до такой степени, что вызывало желание сбежать побыстрее. Через три дня я получил ответы на свои вопросы, но легче мне от этого знания не стало.       День начинался, как обычно, с подъёма и утренних процедур. После завтрака я ложился в кровать и читал принесенные мне книги. Именно за чтением меня и застал человек в парадной форме. Он постучал по косяку, привлекая внимание и проходя к кровати. Увидев звёзды полковника, я тут же подскочил и встал по стойке смирно, не обращая внимания на то, как он махнул рукой в попытке прервать мой душевный порыв.       — Ну здравствуй, боец. Я полковник Андрей Фёдорович Деникин, как зовут тебя уже почти всей Империи известно. Мария Лаврентьевна мне уже рассказала, что ты до сих пор не осознаешь, насколько велик твой подвиг. — Он чинно пригладил седеющую бороду и присел у кровати, указывая на неё, чтобы и я принял сидячее положение.       Говорил он быстро, но четко. По-армейски, если можно так выразиться, о полковнике. У него был глубокий голос и хорошо поставленная дикция, что волей-неволей заставляло вслушиваться в его слова.       — Здравия желаю, Ваше Высокоблагородие, — отдал я честь, присаживаясь. — Да, вы правы. Я не знаю — не только о величине своего подвига, но и о том, где именно я нахожусь. А по поводу подвига, есть ли какая то разница, кого я спас?       — Об этом я и пришел поговорить с вами, Ваше Благородие. — Сначала я не обратил внимания на оговорку, но потом было поздно прерывать. — Вы находитесь в Петергофе. В одной из прекраснейших усадеб этого чудесного места, хозяева которой в благодарность за спасение их единственного сына, решили, что лечение их семейного врача, поставит вас на ноги даже лучше, чем казарменные врачи.       От последней фразы про врачей мы оба с ним заулыбались, отчего сразу появилось впечатление, что Деникин заслужил своё высокое звание, а не заработал.       — Судя по вашему лицу, к которому хоть немного вернулся цвет, — ах да, обязательно нужно упомянуть мою бледность, — вы уже идёте на поправку. Звание, конечно, уже приписано, но церемонию награждения вам посетить всё-таки придётся. Она пройдет после полного выздоровления. Пока могу сказать лишь то, что в части знают о твоём местонахождении и проблем у тебя не будет. А, и ещё, — он улыбнулся и достал из-за пазухи кителя конверт. — Это просил передать тебе хозяин этого дома. Буду надеяться на твое благоразумие, ведь с этими людьми шутить не принято.       Закончив речь, он передал мне конверт и, по-военному отдав мне честь, развернулся кругом, проследовав на выход.       Я же в это время ошарашенно держал в руках конверт с печатью Императорского дома. Решив, что прочитать это письмо я всегда успею, отложил его на прикроватную тумбу и, подняв взгляд, увидел, что в дверях стоит спасённый мною юноша. Немного посмотрев друг на друга, я не нашел ничего лучше, чем сказать:       — Как прошёл ваш день, Ваше Высочество?       Если закрыть глаза на излишнюю бледность, парень выглядел вполне неплохо для человека, которого спасли от утопления. Волосы были собраны в короткий хвостик, а одет он был в футболку с гербовым орлом с латинской надписью RIVolta. До службы я увлекался музыкой и эту рок группу знал довольно неплохо. Её песни довольно часто пополняли список моих сборников.       Пока я размышлял о своем, посетитель решил войти и ответить на мой вопрос:       — Мой день прошел неплохо, а вот ваш, видимо, довольно скучно, — кивнул он в сторону тумбы с прочитанными книгами.       — Иногда после геройств наступают дни затишья, — развел я руками. — Не всё же нам спасать ребят, что после замечания предпочитают не уйти, а ещё и усугубить свое опасное положение.       От моего замечания он слегка зарделся, а я почувствовал себя стариком, читающим морали молодёжи, хотя мне и должно было исполниться лишь двадцать один.       — Меня Алексей зовут, если что, — как-то смущённо буркнул он. — А тебя…       — Как мне сказали, моё имя уже всей Империи известно, — прервал его я. — Алексей Александрович, вы пришли по конкретному вопросу или просто насладиться компанией?       — Для начала я хотел просто поблагодарить за спасение, и не нужно на Вы. Хоть я и выше положением, лишних глаз здесь нет, так что не нужно лишнего официоза.       Я улыбнулся и кивнул:       — Что ж, благодарность принята, но Ваше Высочество. Я бы попросил вас в следующий раз наблюдать за закатом с более безопасного расстояния. — Слова про официоз я намеренно пропустил мимо ушей.       Юноша потупил взгляд и сжал челюсть так сильно, что было видно, как гуляют желваки на скулах. Взяв со стола письмо и показав ему, я решил поинтересоваться:       — Мне ждать разговора с вашим отцом или же все обойдется просто письмом?       — Разговора с моим отцом, вам не избежать. — Он решил также разговаривать на вы, как мило с его стороны. — За заслуги перед нашей семьёй вам полагается награда.       — Спасённая жизнь— это уже лучшая награда, — я состроил невинность.       — Очень благородно с вашей стороны, но не вздумайте отказываться. Мой отец из тех людей, что отказ воспринимают за личное оскорбление. — Алексей нахмурился и отвёл взгляд.       — Не думаю, что всё настолько плохо… — начал было я.       — Если не знаете, то не говорите! — Резко растеряв все смущение и вежливость, прервал меня цесаревич. Тяжело вздохнув и возвращая самообладание, он махнул рукой. — Хотя ладно, не буду разрушать веру простых самаритян в то, что Царь хороший и всепрощающий.       — В вас играют гормоны, Ваше высочество, а ещё это переходный возраст, во время которого каждый подросток уверён в том, что он прав, а остальные против него.       — Если ты такой хороший психолог, то почему патрулируешь улицы, а не учишься на мозгоправа? — Выгнул бровь Алексей Александрович.       — Потому что воинскую обязанность пока не отменяли, Ваше Высочество.       — Не я решаю эти вопросы! — Прикрикнул на меня Цесаревич.       — Я просто отвечаю на ваш вопрос, Ваше Высочество, — холодно процедил я.       Да, разговор у нас с ним не клеился. Дело ли в разнице положений или же в разнице взглядов на мир — неизвестно. И пускай я старше его всего лишь на каких-то несколько лет, наши точки зрения уже кардинально разнились.       — Ты размышляешь как старик, — буркнул Цесаревич.       — Просто я живу вдали от столичного блеска и шика, — ответил я. — Я живу жизнью простых людей и знаю, что кормит их не вера и не гордость за одну из величайших империй мира. Человека кормит его труд и голова.       Цесаревич слушал меня с таким лицом, будто готов был достать блокнот и побежать к отцу, чтобы он тут же решил эту проблему. Устало потерев переносицу, я решил всё-таки перевести тему.       — Это с отцом вы разговаривали в тот вечер?       — Да, Сергей, я разговаривал с отцом, — кивнул он, стянув резинку с волос и распустив их, скрыл часть лица. — У нас с ним не самые лучшие взаимоотношения, как можете понять.       Он, видимо, успокоился, раз снова перешёл на «вы» в общении со мной.       — Не самые лучшие, но вместо благодарственного письма за ваше спасение он расположил меня чуть ли не во дворце, — весомо заметил я.       — На этом настояла матушка. — Махнул рукой Алексей.       — Вечно буду благодарен вашей матушке, но, право слово, не стоило.       — Покуда жизнь моя ценна и важна, родители будут награждать за её спасение всех, кто заслуживает этого.       — Любая жизнь по-своему ценна и важна, — ответил я. — Но не будем об этом, а то мы уйдем далеко в философские размышления.       — А как же жизни насильников и убийц?       — Их жизнь ценна их достижениями, а не проступками. Ежели у них не было никаких достижений, то и жизнь их будет ценна на каторге.       — А вы прагматик, Сергей. За весь разговор с вами я даже не зевнул, хотя люди часто нагоняют на меня тоску. Очень не хотелось бы покидать вас, но мне ещё нужно успеть попрактиковаться гитаре.       — Увлекаетесь рок музыкой, Ваше Высочество?       — Что же меня выдало? — Улыбнулся он, вставая.       — Ваша футболка. Довольно патриотично, хоть и несколько нонконформистски.       — Кто сказал, что цесаревич обязан слушать только Чайковского? — Усмехнулся Алексей, взявшись за ручку двери, он повернулся и спародировал армейское отдание чести. — Честь имею, Ваше Благородие, будьте готовы.       — Постойте, к чему мне быть готовым? — Но мой вопрос был заглушен закрывающейся дверью.       Я лишь усмехнулся и погрузился в воспоминания, когда и сам посещал концерты любимых групп. Даже однажды купил билет на перелет в Читу, чтобы посетить концерт RIVolt'ы. Было затратно, но я смог позволить себе такое развлечение. Сейчас же напоминанием о таких развлечениях послужил юный Цесаревич Алексей. В чём-то он прав. Кто сказал что Цесаревич обязан слушать лишь Чайковского? Как ни крути было довольно неожиданно, но приятно узнать что-то новое о царской семье, чего мало кто знает. Кто же знал, что это будет лишь малой толикой того, что я ещё узнаю о семействе Романовых.       Прошло ещё дня три. Ко мне время от времени забегал царевич, а я постепенно шёл на поправку. От моего воспаления лёгких не осталось и следа, а забитые мышцы пришли в норму ещё на четвертый день постельного режима. И вот настал день, когда я всё же решился прочесть-таки послание Его Величества, переданного мне Деникиным.       Разломив печать и достав из конверта гербовую бумагу, я понял, что не ошибся, от кого это письмо. Сам Царь Александр писал эти строки:       «Мы Государь Вседержитель Всея Руси, Его Императорское Величество Александр IV Романов, благодарим Белякова Сергея Владимировича за спасение самого ценного, что имеет наша семья в частности и вся Российская Империя в целом».       Дальше шло уже более человеческим языком.       «Я благодарен вам за спасение моего сына. Надеюсь, что Вы идёте на поправку и будете готовы к официальной церемонии награждения. Какие бы слухи не ходили по Империи о моей жестокости и бессердечии, я щедро награждаю и очень ценю людей, которые добросовестно исполняют свои обязанности».       Эти строки я читал с улыбкой. Полгода я добросовестно нёс службу и исполнял свои обязанности, но Государь даже не догадывался о моём существовании.       «Ваш поступок неоценим для нашей семьи, и я хотел бы сделать вам одно предложение, о котором вы узнаете после официальной церемонии. Сейчас же могу сказать, что желаю вам скорейшего выздоровления и успехов в службе. Его Императорское Величество Александр IV Романов»       И снизу размашистая подпись, над печатью, чтобы точно удостоверить в том, что письмо подлинное и не подделка.       На следующий день пришла Мария Лаврентьевна, мой лечащий врач, и принесла с собой чехол для одежды и некий свёрток.       — Ну что же, молодой человек. У меня для вас хорошие новости. Анализы говорят, что вы полностью здоровы и готовы к выписке.       Это обрадовало меня не на шутку, и я чуть было не подскочил на кровати.       — То есть я могу возвращаться в часть?       — Неужели этот дом оказал вам настолько плохое гостеприимство, что вы так торопитесь его покинуть? — Мягко улыбнулась она. — Ну по поводу вашего возвращения вам объяснит ваш непосредственный начальник, я же пришла просто уведомить вас, чтобы вы избегали переохлаждений в ближайшее время.       После ее слов в палату зашёл мой замполит Могилин.       Разговор с ним у меня вышел коротким. Он вкратце разъяснил мне, что в часть мне возвращаться необязательно, потому что мне выписали увольнительное до самой церемонии. Так же он уведомил меня, что царевич предложил мне погостить у него до завтрашней церемонии. Могилин голосом намекнул мне, что отказываться не следует.       Я задумался, ведь с какой-то стороны замполит был прав. Отказ сыну императора — это репутационное самоубийство. Ведь практически все сразу будут считать тебя зазнавшимся или человеком, неуважающим императорскую семью. В общем, у себя в голове я уже решил, что не буду отказываться, и просто кивнул.       Прощались мы с Могилиным, как старые друзья. Как только он ушел, я сразу проследовал к вещевому шкафу, где ещё позавчера вешал свою форму. Открыв шкаф, я обомлел. О том, что это моя форма, говорили лишь бирки, пришитые к внутренней стороне, и некоторые места, что не смогли спасти даже лучшие портные.       — Неужели в этом доме вам оказали настолько плохое гостеприимство, что вы так спешите покинуть его?       Я обернулся и увидел царевича, что облокотился о косяк и скрестил руки на груди. Одет он был по-домашнему, но в глаза всё равно бросалось, что качество вещей выше, чем у тех, что можно купить в простом магазине. Сразу видно, что шилось под заказ.       — Что вы, Ваше Высочество, — усмехнулся я, накидывая китель. — Гостеприимство было на высоте. Сразу уведомляю вас, что не отказываюсь от Вашего приглашения погостить, просто мне нужно сходить в город, чтобы привести себя в надлежащий вид.       — Что ж, раз так, то конечно идите. Но будьте осторожны. Солнце в самом разгаре, и было бы не приятно, заработай Вы солнечный ожог перед самым торжеством, — улыбнулся он, протягивая мне очки, доселе висевшие у него на вороте футболки.       — Премного благодарен, — кивнул я, в голове понимая, что надеть их мне не позволяет форменный устав.       — Буду ждать Вас вечером, Сергей Владимирович, — махнул головой Алексей и, развернувшись ушел, оставляя меня одного.       Окончательно одевшись, я все же нацепил подаренные очки и форменную фуражку. Посмотрев в зеркало, я был доволен увиденным. Форма сидела идеально, и если бы не рядовые погоны, можно было бы подумать, что в отражении виден молодой офицер, с крайне бледной кожей. Улыбнувшись отражению, я проследовал на выход, где меня ждала горничная, чтобы сопроводить меня до ворот.       На улице было не по-октябрьски солнечно и идея надеть очки оказалась всё-таки неплохой. Даже через них глаза довольно скоро начало резать. Лицо спасал козырёк фуражки, а остальное тело было надёжно защищено «мундиром».       Наконец дойдя до ближайшей парикмахерской, я снял фуражку и вошёл внутрь. То, как меня подстригали в роте, мне нравилось мне также, как мусор под окнами спальни.       Пока меня подстригали, парикмахерши переговаривались между собой:       — Слышала, Наташ? Завтра будут награждать того парня, что Алексея Александровича спас, — перекрикивая машинку, говорила свободная парикмахерша.       — Да вот по новостям видела, — ответила та, что стригла меня. — Я слышала бедняга слёг с пневмонией, представляешь?       — Оно и неудивительно.       Дальше я вслушиваться не стал и в разговор встревать тоже.       — Ну все, солдатик. Мы закончили, можешь полюбоваться, — потрепала меня Наталья.       А любоваться было на что: неаккуратный ёжик превратился в стильно выбритые виски, а на макушке красовался красивый начес, что компенсировал отсутствие длинны. После парикмахерской я посетил ателье и возвращался в поместье в Петергофе уже не только с свежей стрижкой, но и с новой формой, подходящей к случаю.       Подходя к воротам поместья, вернее нет, небольшого дворца, я задумался, а не нагло ли с моей стороны входить через главный вход, как какому-нибудь князю или помещику. Решив, что лучше не играть лишний раз с гостеприимством царевича, я решительно пошёл вдоль забора в поисках запасного выхода. Наконец найдя его, я постучал и был крайне удивлен, когда мне открыл не садовник или домоправитель.       — Как ожидаемо. Люблю предугадывать поступки людей, — довольно протянул цесаревич.       — Значит, Вы будете достойным правителем, Ваше Высочество, — сказал я, пряча удивление за равнодушным ответом.       — Говоришь прям, как мои учителя, — прищурился Алексей, отходя в сторону и пропуская меня внутрь.       — Кто сказал, что солдаты не обязаны заниматься саморазвитием? — Усмехнулся я, входя внутрь и на ходу снимая очки, подаренные мне утром.       — Оставь их себе. Удивляюсь, как тебя вообще на службу пускают с таким недугом? — Алексей махнул рукой и поманил за собой, показывая дорогу.       — Ну летом было тяжело. А сейчас же погода в основном пасмурная, так что полегче. — Я проследовал за ним, следуя на шаг позади. — Как вы вообще догадались, что я не пойду через главный вход?       — Пообщавшись с тобой, мне сразу стало понятно, что ты из скромных людей.       — Вы довольно наблюдательны, Ваше Высочество.       За подобными разговорами мы дошли до поместья, и в парадной я решил снять китель.       — Сергей, мы уже неделю общаемся, а ты продолжаешь выкать, как на светском рауте, — с лёгкой укоризной сказал царевич.       — Ваше Высочество, это Вам можно к кому захотите обращаться на ты. Я же человек простой и обязан соблюдать нормы приличия как минимум для того, чтобы не тыкать Вам в неподходящих для этого условиях и окружении.       Алексей насупился и хмуро смотрел на меня, явно подбирая весомые на его взгляд аргументы.       — Ладно, Алексей. Как прошёл твой день? А то мой довольно сумбурно. — Я решил, что следует всё-таки позволить себе такую вольность, раз царевичу так угодно.       Алексей сразу расслабился и улыбнувшись краем губ ответил:       — О, довольно обычно. Занимался с гитарой, а потом отвечал на письма поклонниц, которым до сих пор интересно, всё ли со мной в порядке.       — И правда, звучит довольно обычно, как для сына Императора, — кивнул я.       — Ну на официальные государственные заседания меня, слава богу, не берут. Иначе я бы задохнулся от скуки!       — Всё настолько плохо? — Улыбнулся я, следуя за ним.       — О, ты даже не представляешь насколько.       Мы проследовали в сторону столовой, разговаривая о самых обычных вещах: Алексея интересовала моя служба, а я же в свою очередь узнал, что цесаревич посещает частную школу. Учится само собой на отлично и увлекался рок музыкой. Волосы отрастил, как и выбрал столь неформальный стиль одежды, он на зло отцу, ведь он был довольно консервативных взглядов и был против таких увлечений сына.       — То есть, Сергей, ты альбинос, да? — Спросил Алексей, ловко отрезая кусок жаркого, пока я просто смотрел на то, какими приборами он пользуется.       — Именно так. Не думали же вы, что я постоянно ношу линзы? — Усмехнулся я, старательно повторяя движения царевича при нарезке.       — Господи, Сергей, ешь уже как тебе удобно, — не вынес моих мучений Алексей. — Это я с детства привык к этим приборам.       — О, спасибо за разрешение, а то не хотелось на твоём фоне выглядеть остолопом, что даже поесть правильно не может.       — Представь, что ты не у меня в гостях, а в кафе, а я не царевич, а просто… — Тут он задумался и, ехидно улыбнувшись, выпалил. — Твой младший брат.       — Легко тебе говорить, — пробурчал я. — Чем вообще обусловлен интерес к моему недугу?       — О, ничего такого. Сугубо личный интерес, — загадочно улыбнулся царевич.       Закончив с приемом пищи, было решено разойтись по комнатам. День был насыщенный, и хотелось просто отдохнуть.       Зайдя в «свою» комнату, я первым делом снял сапоги. Не зная, чем себя занять, я решил просто посмотреть новые видео в сети.       Прервал меня звук электрогитары в одной из комнат. Видимо, Алексей тоже не знал, чем себя занять, и решил просто поиграть. Какой-то одной мелодии не было, а царевич просто перебирал песни, что уже научился играть, выбирая, что ему по душе. Решив, что делать всё равно нечего, я обулся и пошел на звук. Дверь, из которой шла музыка, была «украшена» табличкой с надписью «не входить, хозяин зол и желает покоя». Забавно. Я постучал в дверь, ожидая, когда её откроют или хотя бы прогонят меня прочь.       Дверь открыл растрёпанный Алексей в ещё более домашней одежде: в шортах и растянутой футболке с принтом Арктиды.       — Я так смотрю, ты любитель оверсайза, — пошутил я, кивая на его футболку, что почти сваливалась с его плеча.       — Просто люблю свободу для тела, — улыбнулся он, приглаживая растрёпанные волосы. — Чем могу быть?..       — Мне просто было интересно послушать, как ты играешь, если Ваше Высочество не против.       — Заходи, но учти, что прислугу я сюда не пускаю, так что может быть небольшой беспорядок.       Первое, что бросается в глаза при входе в его комнату, это огромный императорский триколор, на белой полосе которого «живого места» не осталось из-за разнообразных подписей. Приглядевшись и увидев пару знакомых, я понял, что это коллекция автографов разных исполнителей. Жадно всматриваясь в знамя, я понял, что испытываю приступ зависти, ведь и сам давно хотел подобную коллекцию.       Следующим бросались в глаза плакаты и большой рабочий стол. На столе была вмонтирована подставка под медиаторы (коих у царевича тоже оказалась существенная коллекция) и нотные листы. На столе лежал блокнот, который Алексей поспешил убрать.       Гитара, на которой он играл, была подключена к усилителю и представляла собой отличный и дорогостоящий инструмент.       На компьютере была открыта страница социальных сетей, а на кровати валялись куртка и те самые штаны, в которых Леша чуть не утонул.       — Неплохое гнёздышко, — авторитетно заявил я, — но где обещанный беспорядок? Я думал подростки живут более бунтарски?       — Жизнь не позволяет мне особо бунтовать. Итак, — взял он в руки гитару и улыбнулся. — Что бы тебе сыграть?