Reasons Why Do I Love You

Когда машина останавливается возле здания их квартиры, Дазай заглушает двигатель, недолго смотрит на умиротворённое лицо своего лучшего друга-тире-спутника жизни; нежность накрывает его с головой, он тянется рукой к нему, чтобы заправить медные волосы за ушко. Но как бы всё это не было мило, ему нужно поухаживать за Чуей, уложить его спать, потом снова готовиться к экзаменам — очень много суеты. Он решает взять Чую на руки и донести до квартиры, потому что тихий Чуя — хороший Чуя. Остаток ночи пройдёт без приключений или взрыва мозгов. Когда Дазай открывает дверь машины с его стороны и уже готовится как-то взять жениха на руки, Чуя вдруг обвивает его всеми конечностями. Дазай даже падает на колени и неприятно проезжает ими по асфальту. Мгновенно возмущается, потому что на его любимых джинсах (подарок Чуи между прочим!) останутся пятна. Но Чуе всё равно. Он бодает его головой, утыкается носом в висок, дышит в ухо, обнимает руками за шею и тихо мурлычет, как кот. — Это конечно всё замечательно. Но мы попадём сегодня домой или нет? — Осаму-кун... — Чуя игнорирует его, немного отстраняется, чтобы взять чужое лицо в свои ладони. Дазай с удивлением обнаруживает, что голубые глаза полны слёз. — Ты же меня не бросишь, да? Ему удаётся устало фыркнуть: — Конечно нет, алкашня. Я добровольно связал себя этими оковами. Не обращая внимания на крайне очевидное раздражение, Чуя увлечённо щипает его за щёки, надувает губы и кривит брови домиком. «Бу-бу-бу...» — А ты знаешь, что ты чертовски красив, а? — вопрошает он, поворачивая голову Дазая то в одну, то в другую сторону. Дазай невольно думает, что ещё один резкий поворот — и ему можно свернуть шею. Умереть от рук возлюбленного не так уж плохо! — Ну-ка, подтверди мои слова. Даже если ему поскорее хочется всё это закончить, он поджимает губы, не в состоянии говорить о себе такие вещи. Словесный барьер. По большей части он себя ненавидит. — Лицо по проще сделай, — хмурится Чуя и заставляет посмотреть на себя, приподняв чужой подбородок. Его мутный взгляд говорит о том, что он по-прежнему пьян. Даже если немного подремал, кажется, он ведёт себя ещё более неадекватно. Дазай очень сильно хочет домой. — Ты у меня красавец до самых небес. Чё, в первый раз об этом слышишь? — Не в первый. Но Чуя как всегда ошибается. Он корчит мордашку. Может, не понял, что пытается пробурчать Дазай, когда его щёки всё ещё сжаты чужими ладонями; а может, потому что не согласен. — Чего? Херню несёшь. Давай перечислю. — Господи, Чу, пошли уже домой... — Волосы. Ты видел свои волосы? Кайфую каждый раз. — Предмет обсуждения попадает под цепкие пальцы. Дазай морщится от боли, когда Чуя неаккуратно тянет за прядки. — Мягкие, а при нормальном уходе ещё и кудрявые. Ты такой милый, когда они у тебя такие. Как барашек! — Его жених пьяно хихикает. — А ещё они у тебя смешно пушатся, когда ты просыпаешься. Люблю играться с ними, когда ты валяешься между моих ног. Теперь понимаешь? — Ну, типа... — Пойдём да-а-альше! — вещает Чуя голосом, будто собирается прочитать лекцию. Большие пальцы опасно попадают Дазаю прямо по ве́кам. — Глаза. Ох глаза... Цвет твоего любимого чая или виски... Чертовски красивый, глубокий и яркий. А когда ты возбуждён, они становятся такими чёрными, бездонными — буквально утонуть в них можно... Оу... — Небрежное касание пальцами по ве́кам достигает ресниц. Дазай жмурится и пылает от комплиментов. — Они у тебя такие длинные... Вообще-то, я всегда это знал, так что я не удивляюсь! Так вот, идём дальше. У тебя милый нос, который ты часто суёшь не в своё дело или в мою заначку, но он у тебя всё равно симпатичный. Нюх как у ищейки. Ой, у тебя красные щёчки, как мило! — Он снова хихикает и показательно тычет в них пальцами. — А губы... — Тут Чуя замирает, уставившись в одну точку. Конкретно — на упомянутые губы. Дазай не двигается, ему интересно, что будет дальше, но он всё же немного испуган. В прочем, опасения беспочвенны. Чуя просто тянется к нему, практически наваливается вперёд всем телом так, что Дазай чуть ли не падает на задницу, но ему удаётся удержаться. Он обнимает Чую, прижимает его к себе и покорно отвечает на поцелуй. Неловкий, потому что Чуя почти не следит за своими действиями: ёрзает на сидении и облизывает языком чужой рот. Дазай не сдерживается и трясётся от смеха. Господи. Приплыли. Чуя отстраняется и непонятливо хмурится, держась за чужие плечи. — Чего ржёшь, скумбрия? По-твоему, это не горячо?? — Очень, — улыбается Дазай, поглаживая румяную скулу Чуи костяшками пальцев. — Ты невероятно горячий, Солнце. Буквально. Приняв это за комплимент, Чуя играет бровями и осматривается. — Тогда... трахнешь меня в машине? Начинается. Дазай пытается встать на ноги и отряхивает испачканные колени. Он тянет к Чуе руки и надеется, что его поймут правильно. Но Чуя не понимает: дёргает за руку к себе, отталкиваясь назад, прикусив губы. Дазай не врёт насчёт этого никогда: Чуя действительно горяч всегда. Даже когда пытается строить из себя порнозвезду. Но сейчас ему то ли от нервов, то ли от лица Чуи всё ещё смешно. Никто не знает, насколько он сам заведён даже таким пьяным поцелуем. Но принцип — это принцип. — Нет, Чуя. Я тебе всё сказал. Пойдём домой, уже поздно. Пару минут они смотрят друг на друга в молчаливой борьбе за первенство в решении их следующего шага. Чуя не отступит от своего, Дазай поступает точно так же. Это всегда между ними было. В итоге Дазай закатывает глаза и решает смягчить решение одним из компромиссов: — Я понесу тебя на руках. Даже если у него эти руки болят жутко. Чёрт с ними. Главное — довести Чую до дома и закончить это всё наконец. Чуя послушно тянется вперёд, Дазай, кряхтя, прижимает к себе его тельце и пытается разобраться с остальным: пакетом, повисшим лямками у него на локте, закрыванием машины с сигнализацией. Он чувствует себя героем, когда действительно справляется. В ладони звенят ключи, шуршит и бьётся о бок пакет с продуктами, Чуя вертится у него в объятьях, и Дазай пытается его не уронить. Он придерживает за бедро и спину, чувствует, как крепко Чуя вцепился ему в шею и шепчет какой-то бред в ухо. Хорошо, что на улице помимо них никого нет. Когда они входят в вестибюль и вызывают лифт, Дазай, слегка подкидывая свою ношу, тихо жалуется: — Ты не такой лёгкий, каким кажешься, чиби. — У него в самом деле болят мышцы рук с запястьем. Чуя тёплый, от него пахнет алкоголем и чем-то более привычным. Естественный запах тела с примесью геля для бритья и кремом для душа. Вместо того, чтобы обидеться, Чуя строит щенячьи глазки и небрежно чмокает Дазая в щёку, приговаривая: — Гордись собой, мой хороший. Если ты можешь носить меня на руках, то ты мой милый сильный-сильный принц. — Когда Дазай ощущает по телу волну смущающего жара, Чуя делает ещё хуже, наклоняясь и громко шепча: — Мышцы и физическая сила это сексуально, тебе ли не знать. Теперь я хочу, чтобы мы оба ходили в спортзал. Представь, каким ты будешь горячим, если начнёшь качаться... Когда они входят в лифт, Дазаю становится душно. Он слышит тихое «дзынь», когда двери сдвигаются. Тесная кабинка трогается по направлению на верхние этажи, цифры сменяют друг друга. Чуя, не ожидающий ответа, притирается губами к нему. И он отвечает, даже если дурно, но тем не менее, преследует чужие губы. Получает в рот пару возбуждённых вздохов и смиряется с тем, что эту борьбу ему уже не выиграть. Квартира наконец перед глазами, в коридоре темно, когда они заходят — хоть глаз выколи. Чуя не хочет слезать с его рук, Дазай по памяти ведёт их обоих в ванную и включает свет. Он усаживает бывшего парня на бортик ванны, пытается отойти, но Чуя хватает его за руку. — Куда собрался? — За твоей пижамкой. — Нахер она мне? — Будешь спать в своих ублюдских штанишках и моей футболке, которую ты как всегда у меня украл? Чуя, любящий воровать любую вещь Дазая — даже если она ему не по размеру, — опускает подбородок вниз и смотрит на свою грудь. Точнее на принт бордовой футболки, которая ему не принадлежала. Он поднимает взгляд на Дазая снова и криво ухмыляется ему: — Могу спать голым. Дазай пыхтит и вырывается из чужой хватки, выходит из ванны, бросая напоследок: — Конечно. Не то чтобы в словах Чуи было что-то постыдное. Все речи Чуи за этот вечер, его поведение — сплошная провокация. В этот раз никто из них без одежды спать не будет! Осаму поспешно возвращается назад с удобной мягкой пижамой, ибо оставлять Чую одного небезопасно. Дазай старается действовать со скоростью молнии. Так что он забегает в ванную; Чуя так и не сдвинулся с места — сидит на бортике ванны и теребит ткань футболки. — Давай, я тебе помогу, Солнце. — Дазай подходит, чтобы попытаться снять с него одежду. Сам он не снял даже собственной куртки, но это подождёт. — И как ты только не замёрз? Хотя с содержимым в тебе бухлом и так понятно. Чуя послушно поднимает руки, глядя на Дазая так, словно собирается выжечь в нём дыру. Не обращая на него внимания, Осаму опускается ниже, чтобы снять с Чуи его ботинки — орудие убийства для всяких хулиганов и маньяков, но иногда они очень полезны. Справившись, он хочет добраться до ширинки на штанах, но упругие бёдра обхватывают его вокруг шеи и прижимают к себе. До ширинки он добирается, да. Своим лицом, ухая от неожиданности. — Хочешь побаловать меня? — Не то чтобы... — Он случайно хватается за член Чуи прямо через штаны: тот негромко вскрикивает и шипит, инстинктивно сжимая ноги. Дазай едва ли не задыхается: — Чуя! — Пытается выбраться, но запускает руки под слой одежды, на чужую задницу. — Перестань дурачиться! — Это ты меня лапаешь! — Я пытаюсь тебя раздеть! — Ну да! Естественно! — Но не для того, чтобы трахаться с тобой, ясно? Когда Чуя такой, это тяжело. В особенности, когда всё, чего в данный момент хочется — покоя и тишины, но он желает другого. Иногда это создаёт осязаемый стресс между ними двумя. Потому что Чуя... жадный. Дазаю удаётся выбраться. Он запыхавшийся, пылающий, его волосы взлохмачены благодаря интенсивному грубому массажу чужих пальцев. Накахара ведёт себя как непослушный похотливый подросток, не знающий ни о каких либо мерах приличия. Ему не стыдно, он просто хочет получить своё. Осаму лишь проводит рукой по лицу и включает кран, хватаясь за полотенце. Он устал, он устал, он устал. Онусталонустал. — Осаму-кун, почему ты не хочешь меня? Ты же любишь делать это в ванной. Особенно, когда я лежу на тебе. Любишь гладить меня, пока я откинусь головой тебе на плечо. Целуешь мою шею и вкусно пахнешь. Как... как шоколад. Тебя так и хочется лизнуть, но когда я так делаю — получается горько... — Придурок. — Дазай аккуратно проводит мокрым полотенцем по его лицу; нужно умыть это чудовище с коварными намерениями. — Ты пьяный и прекрасно знаешь, как я к этому отношусь. — Зануда. На кой ты мне сдался такой колючий? Я ж тебя люблю сильно, а ты меня отталкиваешь... Дазай не позволяет себе больше смущаться, или по крайней мере, старается. Он выжат — сидящий перед ним бухой кровосос высосал из него все соки. (И душу, наверное, если она есть.) Но даже если он слышит эти слова не в первый раз за сегодня, к такому не легко привыкнуть вообще-то! — Ты слишком любишь секс. — Согласившись на данное замечание, Чуя самодовольно скалится. Дазай прекращает мучить его лицо и протягивает зубную щётку. — Ты, как сахарная вата, Осаму, тебя всё время хочется... — Чуя затыкается, когда его заставляют почистить зубы. Но не то чтобы он делает это самостоятельно — основную работу всё равно делает Дазай,— зато так спокойнее. У него немного дрожат напряжённые руки, он нервно дышит и хочет прикрыть глаза, чтобы не видеть лица, выражающего полную покорность, доверие и... желание, блять. Чуя выглядит так, будто во рту у него не собственная зубная щётка, а член. Дазай кривит уголки губ, и, кажется, у него в глазах накапливается влага. Ему одновременно хочется и плакать, и смеяться. Что за сюр: они оба в их ванной, Чуя раздет до нижнего белья, буквально искрит от страсти, строит глазки абсолютно одетому Дазаю, который тоже невольно заражается ею. Но его основной задачей, рыцарским долгом является поскорее угомонить похотливое животное и усыпить его хоть на несколько крепких и здоровых часов. Сколько уже времени прошло? Такое ощущение, что вот-вот на горизонте засветит солнце. Когда чистка зубов с горем пополам, но заканчивается, Дазай уже на автомате, применив немного силы, натягивает на Чую его спальные штаны и решает забить на попытку надеть остальную часть пижамы. Накахара уже клюёт носом, что считается хорошим знаком, предвещающим конец всего и начало нового. Дазай от радости даже не ленится ещё раз взять ненаглядного на руки и лично донести до их спальни. Там по-прежнему темно, циферблат показывает второй час ночи, солнце ещё не появилось. Он откидывает одеяло и располагает на матрасе Чую, который открывает глаза и со всей силы обхватывает его за шею. — ...Спи, Чуя. — Спать... — Укладывая свой подбородок на чужое плечо, закрывает глаза и обнимает Дазая крепче. — Если бы ты только со мной спать ложился, но не-е-ет. Ты ж у нас, блять, Инштайн грёбанный... — Эйнштейн, наверное. Его мысли вновь уплывают в непонятные дебри, потому что в ухо Дазай слышит не внятную родную речь, а мотив какой-то странной песни на английском языке, и он может понять, о чём она: — Не хочу спать, не хочу спать, не хочу спать без тебя... — Как всегда прекрасно, голос шикарен — всё такое, но блядский боже. Как может из своего вынужденного положения, он задумчиво бросает взгляд на свой рабочий стол. Выглядит он страшно: бесформенная куча всего — канцелярского мусора в основном, а там уже несколько тетрадей, валяющихся друг на друге; несколько толстых учебников, опилки от карандаша, ручки, линейка, пара маркеров, липкие закладки, футляр от очков, бумажные смятые шарики и много много файлов с распечаткой. От этого вида даже ему, помешанному педанту колит сердце, если только представить себя в ближайший час за этим кошмаром. Он вдруг задумывается о том, что именно так проводил неделю — не думая ни о чём, кроме как удачно сдать тупую сессию. Не обращал внимания на Чую. Даже на свидании, наедине с ним, он гулял в своей голове, рассуждая над вопросами для экзамена. Брал за руку, а мысленно репетировал речь перед преподавателями, рассчитывая на высокие баллы. Слушал вполуха рассказы возлюбленного, а сам ломал мозг над запутанной задачей. В последние дни он был погружен во все эти тексты перед глазами. Не замечал, как болели пальцы, которые очень долго держали ручку или карандаш; как кожа пачкалась грифелем и чернилами. Не обращал внимания даже на то, что Чуя ставил перед ним чашку чая или что-то из еды и также относил, потому что тарелку просто не трогали. Может, у него проблемы?.. В конце концов, разве адекватный человек должен себя так вести? Тем более, когда живёт не один? Чуя касается его шеи, продолжая что-то напевать. Добирается пальцами до каштановых волос и жарко выдыхает. Дазай, словно очнувшись, поворачивается к его лицу, которое находилось к нему так близко. Глаза — глубокий океан в один момент, в другой — прозрачный лёд, такая вот особенность. Длинные светлые ресницы, высокие скулы. Еле заметные точки симпатичных веснушек в большей части расположены на носу и чуть-чуть на щеках. Чуя называл Дазая красивым, и сам прекрасно знает о собственной красоте, но, наверное, это вообще не важно? Ты просто смотришь на своего человека и не думаешь о том, правильной ли формы у него подбородок, насколько полные у него губы и какого цвета кожа. Ты блять не на экзамене. Даже во время сессии нужно отдыхать. Его мозг перегружен. Осаму пытается сдвинуться, и когда Чуя протестует, успокаивает: — Я только переоденусь и выключу свет, чиби, всё в порядке. И он правда так делает, забив на собственные планы. Утром он должен похвастаться об этом Одасаку и сделать замечание Чуе, потому что, если он рискует таким образом завалить экзамены, то виноват будет именно Чуя. (И да, отмазка — так себе — нельзя никого винить в своих проблемах). Думая об этом, он открывает шкаф и старается вести себя естественно, оказавшись под наблюдением. Чуя, развалившись на кровати, глазеет на него. Едва ли не свистит, когда Дазай стягивает куртку, а после — футболку. А вообще, да, он свистит с таким воодушевлением, будто получил самое элитное место в стриптиз-баре и теперь наслаждается шоу. Дазай не помнит, что когда-либо смущался так много раз за один день. Даже если они видят друг друга обнажёнными практически постоянно, не стесняются переодеваться друг перед другом; раздеваться, когда Чуя в пьяном угаре, и ведёт он себя слишком непристойно, это... Даже Дазаю, который сам порой забывает базовые нормы морали, становится не по себе. — Я тут вспомнил наш первый поцелуй, — хихикает Чуя. Он наблюдает за тем, как медленно, будто бы нехотя, Осаму подкрадывается к часам, заводит будильник (отдых отдыхом, но...), щёлкает выключателем лампы и опасливо располагается на своей стороне матраса. Чуя тут же поворачивается на бок, подперев рукой голову и широко улыбаясь. Дазай пялится в потолок. — Как же это было? Ммм... Кажется, это был очень солнечный четверг. Наш класс написал контрольную, и ты не мог есть, потому что слишком переживал. — Ага. — Тебе надо заканчивать с этим, —фыркает Чуя, переворачиваясь на спину. — Со своей хернёй в «Идеальность». Ты себя так перегрузишь — вытаскивай тебя потом из дурки. Чего только добиваешься?.. Без своих недостатков ты не будешь идеальным, Осаму. Так что не нужно стараться что-то исправить в себе. Ты такой какой есть, я же принял твоё предложение. Дазай поворачивает голову к нему, чтобы вглядеться. Лицо напротив нелегко разглядеть в темноте, но чувствуется, как Чуя продолжает глупо лыбиться. У него щемит сердце, и ему трудно дышать. Наверное, Чуя прав, как и всегда. — Так вот, — продолжает парень подняв руки. — Когда я пытался тебя накормить, ты начал рычать на меня. А ещё меня псом постоянно называешь. И я... — Ты сказал мне, что способен сделать кое-что такое, из-за чего я забуду о своих переживаниях, но от новых впечатлений упаду в обморок. — Ты хоть не упал, но в транс точно погрузился, — уже громче смеётся Чуя, даже хрюкнув пару раз, он заглушает заразительный смех в своих ладонях. — Как вспомню, постоянно угораю! Какой же ты был красный, твои глаза такие большие и ты, казалось бы, замер от ужаса. Ну... Первый поцелуй должен быть запоминающимся. — Так и есть, — улыбается Дазай в ответ, продолжая смотреть в лицо Чуи сквозь темноту. Внезапно он чувствует, как чужие пальцы подкрадываются к его ладони. — Реакция мне твоя не понравилась. Насколько ты казался испуганным. Они были подростками, обычными школьниками, а Дазая на тот момент не волновали странные отношения между ним и его одноклассником. Он думал о будущем, о высоких баллах на экзаменах. Спустя года ничего не изменилось — он по-прежнему продолжает портить Чуе жизнь и заставлять его сомневаться в себе. Но он прекрасно помнит этот поцелуй. А именно то, насколько он был неожиданным в обычный школьный день, на обеденном перерыве. Где-то за столом в саду с пахнущей свежей листвой — тот март выдался довольно тёплым, весна пришла раньше, чем обычно. Он переживает над итогом контрольной работы. У него сводит живот от нервов так, что его стошнит, если он возьмёт в рот хоть кусочек еды. А потом Чуя просто целует его. Прижимается губами к его и не двигается, но и не отстраняется. Дазай помнит, как в то мгновение ему стало жарко, а сердце забилось как бешеное, будто ему надоело находиться в грудной клетке и оно просто: «Окей, я сваливаю». Может, тогда у Осаму в самом деле случился сердечный приступ или типа того, но наверное, он действительно выглядел испуганным, когда Чуя отстранился от него. Поцелуй в самом деле вышел запоминающимся. С тех пор прошло чуть больше десяти лет. Дазай сжимает тёплую руку в своей и придвигается ближе к Чуе. — Это было взаимно, не сомневайся. — Надеюсь, что ничего не поменялось. И у нас взаимно то самое, ну знаешь... Любовь и всё такое. — Всё такое, — вторит Дазай, глубоко вздыхая. — Я люблю тебя. — Ага. — А ты как всегда не веришь. Подними свою самооценку, она у тебя под ногами. — Я лежу, Чуя. — Да какая разница, блять? Вообще-то... Дазай смутно сожалеет о том, что потерял бдительность, когда Чуя резким движением седлает его бёдра и пялится на него с искренним возмущением. Сидит и шатается немного. Балансирует, упираясь одной ладошкой о бедро, другой о его живот. Тяжёлый и ощущаемый. Дазай напрягается и хочет то ли скинуть с себя, то ли оставить его в таком положении. — Вообще это, это ты должен кланяться мне в ноги, придурок. Извиняться и забрасывать меня цветами, чтобы искупить свою вину. — У тебя же аллергия на цветы... — Ну забросай меня чем нибудь другим, чё мне там нравится... — Он ненадолго закрывается, явно серьёзно задумавшись. — Так вот, это ты должен передо мной извиняться, боготворить меня за то, что я терплю такого мудилу. За то, что игноришь меня, когда я проявляю заботу. За то, что люблю тебя, идиота... — Чуя... — Ну пытаешься ты быть идеальным. Зачем? Чё в этом прикольного? Добьёшься ты вершины и станешь безвольной куклой без чувств и эмоций. Зациклишься на одном единственном, и тогда тебе никто нужен не будет. А мне ты будешь! Не хочу расставаться, Дазай, не хочу встречаться и выходить замуж за кого-то другого. Ты слышал о родственных душах? Это в самом деле существует. Типа, люди созданные друг для друга самой судьбой, и мы с тобой такие же! Знак нашей связей это обручальное кольцо, оно как красная нить — будет связывать нас. Или отталкивать всяких тупых подальше. Представь, к тебе клеится какой-то мудазвон, а ты ему: — смотри, я ЗАМУЖЕМ, вот кольцо, слепой утырок. Отвали. Вот как я говорил в баре. Думаешь, ты такой самонадеянный и никто меня не отнимет? А вот нет, я и уйти могу, если что. Бойся и дрожи. Мало ли, я передумаю. А если я ещё не передумал, значит, кроме тебя мне никто не нужен. Даже если ты меня отталкивать будешь, дурак эдакий, сволочь бестактная. Кто тебя кроме меня терпеть-то будет. С твоими тараканами в симпатичной башке... — Как же ты так налакался-то... — Ты такой эгоист! Я тут, блять, распинаюсь перед ним, а ты... На самом деле Дазай хочет не просто провалиться сквозь землю, а буквально умереть. Ну, или по крайней мере, облить себя холодной водой, потому что пережить это уже нет возможности, как и вести себя адекватно. Присутствие Чуи, жар тела и его тяжесть только подливает масла в огонь. Кроме того, он всё не затыкается. Говорит-говорит-говорит. Всякую чушь о любви, которая вовсе не чушь, но очень смущающая штука. — Я даже пил вискарь, потому что он напоминал о тебе. Как ты только пьёшь эту дрянь... Из-за этого весь мой весёлый день с друзьями по пизде пошёл. Кажется, я только о тебе и говорил... О том, какой ты мудак. И они поддержали меня. Говорили, мол, найди себе другого. Дазай кривит улыбку, смотря снизу вверх. — Нахуй мне другой? — вопрошает Чуя, забираясь пальцами под подол чужой футболки. У Дазая непроизвольно втягивается живот, сто́ит только почувствовать прикосновение сухих тёплых ладоней, до сбившегося дыхания. — Красная нить — понятие «навсегда», и пошли они все. Я могу справиться с любым видом проблем. Я знаю тебя всю жизнь. — Господи... По сути ответить хоть как-то ему не дают. Слишком молниеносно Чуя наклоняется к нему и атакует его губы, мстительно кусается. За сегодня Дазай, по-честному, уже устал рассуждать. Устал пользоваться мозгом. Поэтому просто позволяет Чуе делать всё, что он захочет. А Чуя на эмоциях и с алкоголем в собственной голове хочет всегда и всего. Очень скоро, довольно резко, чтобы без всяких попыток остановить, с Дазая слетает домашняя футболка. Горячие губы вскоре оказываются на бешено бьющейся жилке под кожей шеи. Осаму остаётся лишь прикрыть глаза, расслабиться и перестать сопротивляться. Сколько бы вместе в одной постели они не делали разные вещи, это будет навсегда приятно. Чуя массирует его грудь, проводит мокрую дорожку от уха до впадины ключиц, обхватывает губами сосок, и только этими ласками вызывает дрожь по всему телу. Дазай слегка ворочается, тихо стонет и сгибает ноги в коленях. Чуя падает на него, но так даже лучше — можно обнять сразу двумя руками, прижать это тельце к себе и не отпускать до тех пор, пока они не начнут задыхаться. В какой-то приятный миг он выпадает из реальности, думая лишь о том, что никакого мира, кроме их тёмной спальни и Чуи, больше не существует. Только они вдвоём. Живут, объединившись душами, по правилам и нормам, известным только им. Ругаются и ссорятся, когда эти нормы нарушаются кем-то из них, но после ссор обязательно мирятся. Вот так — лёжа в постели, изводя до криков и мольбы получить больше. Признания в любви с языка вырываются с невероятной лёгкостью, автоматически. Нет труда сказать такое вслух, потому что слова не имеют вес, но имеют огромную значимость. Их тела бесконечно будут двигаться вместе. И в этом всём есть то, что нужно им обоим для существования в их личном мирке. При всей своей замечательной личности Чуя выбрал человека, который оказался полностью его противоположностью. В этом его сила духа — он не бросит и не испугается. Так что их нить будет крепкой навсегда. По крайней мере, Дазай, мысленно пообещавший себе поработать над собой хотя бы ради Чуи, надеется на это. Потерявшись в мыслях, он хватает рукой Чую за талию и переворачивает их, оказавшись сверху. Раскрасневшийся, тяжело дышащий Чуя смотрит на него с очевидными намерениями. Его глаза блестят даже в темноте, он призывно раздвигает ноги и тихо стонет, когда чужое бедро проезжается по нему. Побеждённый тем, что не смог стоять на своём, Осаму наклоняется к его рту, хрипло бормоча: — Я тоже тебя люблю. Чуя сильно жмурится, интенсивно кивает и крепко обнимает за шею. — Я вечно по тебе скучаю, Осаму. Будь со мной всегда... — Всегда, Чуя. Когда Чуя выпьет, он становится сильно прилипчивым. Но сейчас Дазай, обливаясь собственной похотью и безграничными чувствами к человеку под собой, думает, что эта самая милая и привлекательная в нём черта. Чуя молод и красив. И он любит того, за кого собирается выйти замуж, вовсе не сожалея об этом. Как и Дазай, который сделал ему предложение руки и сердца. Возможно, в дальнейшем им будет нелегко, но конкретно сейчас никого это не волнует. Чуя пьян, он нуждается в нём. А у Дазая есть свои принципы, которые он может и отбросить в некоторых случаях, но... Принцип — это, в конце концов, принцип. Он не даёт Чуе снять с них штаны, пригвождает его запястья к матрасу и впивается в его губы новым глубоким чувственным поцелуем. Вторгается в рот языком, сплетается с Чуей страстно, слишком горячо, крепко обнимая. Руки Чуи, сжатые его ладонями, в протесте дёргаются, но он никогда не вырывается. Охотно отвечает на поцелуй. Ощущается очень горячим. Легко касается губами его шеи, выгибает спину и сводит их бёдра вместе, пару раз двинувшись. Их простынь смята, норовит вовсе упасть с кровати. Тишину спальни нарушает шорох одежды и возбуждённые вздохи. Дазай не может открыть глаза, даже если должен. Как и должен остановить Чую, вцепившись пальцами ему в поясницу, но по итогу получается наоборот — он поощряет чужую настойчивость и притирается поближе. Чуя снова набрасывается на его рот, пытается двигать руками, чтобы добраться до чужого тела, но не дают — хватка пальцев на запястьях слишком сильная. Его жених тихо хнычет: — Иногда мне тебя так не хватает, что хочется умереть... Дазай даже замирает. В уголках Чуи правдоподобно сверкают капельки слёз, а щёки красные. Дазай освобождает его руки, несколько раз проводит ладонью от шеи до низа живота, затем, возвращаясь наверх, продолжает целовать, сделав плавный толчок. Глаза Чуи распахиваются, он невольно стонет от ощущения того, как бёдра Осаму трутся прямо по его промежности, такие твёрдые сквозь мягкую ткань штанов, чертовски жаркие. Дазай не даёт ему отстраниться, сжимает руками его бока, целует так нежно, но в то же время дерзко и глубоко. Посасывает его язык, кусает за губы и устанавливает темп — медленный, но чёткий. Проезжается собой по паху Чуи и так же стонет, когда через штаны их члены касаются друг друга. Толкается и чувствует, как Чуя прижимается ещё ближе, чтобы усилить трение между ними. Они начинают двигаться вместе, постанывая друг другу в рот, после чего Дазай опускается губами к его шее, прячется лицом за завесой рыжих волос и наращивает темп, видя звёзды под закрытыми веками. Слышит сбитое дыхание, стоны вместе с неразборчивым шёпотом. Ускоряет темп и усиливает нажим, притирается к нему вплотную тяжёлыми движениями бёдер и получает ответное действие. Чуя опрокидывается головой назад, стонет имя Дазая и прижимается к нему изо всех сил, вцепившись пальцами ему в плечи. Сам он не сдерживается в собственных хрипах, задыхающихся слогах «Чу-чу-чуя...» Тянет того к себе для нового влажного поцелуя, запускает пальцы в волосы. Горячие ладони судорожно проводят по коже живота, двигаются ближе к груди и останавливаются на талии, впиваясь в кожу до синяков. Чуя разводит ноги шире, стонет громче, когда ощущения их сведённых вместе тел становятся ярче, хотя больше некуда. Буквально всё плывет у него перед глазами, но то, каким взглядом Дазай смотрит на него, он видит чётко. Ну, Осаму сексуален. Так приятно чувствовать его под своими руками, слушать его сбившееся дыхание и возбуждённые хрипы, тяжёлые руки на своем теле, тепло и приятный запах, мягкость волос, привлекательный голос.. Если представлять кого-то рядом с собой, но тот не будет Осаму, это... Это больно, и представить невозможно. Всю его жизнь это был только Осаму и никто больше. Чуя мельком думает о смысле любви, об истории их отношений или о том, насколько у него искрит в паху, пока Осаму остервенело трётся об него. Это всё, пожалуй, немного не то, чего он хотел на самом деле, но это... Это блять... — Хорошо... — шепчет он, когда имеет возможность глотнуть воздуха, утыкаясь носом в чужой висок. Тёмные прядки щекочут ему щёки. — Я л-люблю тебя, да? Ты ведь знаешь это, Осаму? — Да, знаю, — хрипят в ответ. На какой-то момент они оба сильно вздрагивают и вскрикивают, а затем замирают. Долгое время лежат, обнявшись, пытаясь правильно дышать. Невероятно душно. Осаму морщится от влажности между ног и с сожалением думает о том, что теперь их штаны придётся бросать в стирку, но до ванной нужно ещё доползти. — Какой же ты упрямый козёл... — А ты подлый лицемер. Строишь из себя недотрогу. «Я не дам, я не дам», а сам... Твердеешь только от моего голоса, и кончил ты со мной одновременно! К тому же! —Длинный палец сжимает его губы, Чуя злобно зыркает на него. — Ты обманул меня. Думаешь, мне такого будет достаточно? — Угомонись, ковбой. Как у тебя только сил хватает... — Ох, я очень сильный. — Верю. — Осаму целует его в нос и падает с него, на свою часть кровати, как можно быстрее снимая с себя испачканные штаны. Не отказывает себе в удовольствии снять их и с Чуи, но так, чтобы тот не совершал лишних движений. Обматывает его одеялом и обхватывает всеми конечностями, блаженно улыбаясь. — Придурок, — тихо фырчит рулетик из одеяла в его руках. — Я разведусь с тобой. — Мы ещё не женаты. И да, это я с тобой разведусь, если ты заставишь меня тебя изнасиловать. — Причём тут это? — Ты прекрасно знаешь, как я отношусь к сексу с пьяным тобой. Он по сути не имеет взаимного согласия, Чуя! — Твои принципы меня доконают когда-нибудь, ну что за идиотизм... — Тебе бы пора к этому привыкнуть. Спокойной ночи. В последний раз он целует в рыжий висок, обнимает крепче и позволяет себе закрыть глаза. Слишком устал. Следующим утром Чуя забавно избегает его. Не смотрит в глаза, всё время молчит и старается вовсе не попадаться, путешествуя с одной комнаты в другую, как только Осаму появляется в поле его зрения. Так они неловко встречаются в полдень на кухне, когда помятый Чуя с мокрыми волосами помешивает что-то в кастрюле. Дазай замечает стакан воды и пару блистеров с таблетками на столе, пакет томатного сока, и скрещивает руки на груди. — Голова болит? Конечно болит — так пить. — Уже нет. — Тебе нужно рассказывать... — Отвали. В ответ Дазай издевательски хихикает, и, словно хитрая лиса на охоте, подбирается ближе к своей жертве. Чтобы взять её в охапку и уткнуться носом в шею. Его ладони замко́м расположены на животе Чуи. Тот пахнет шоколадным гелем для душа. Чуя не сопротивляется, но неумолимо краснеет. Ещё немного, и взорвётся. Так и происходит: — Бля-я, — выдыхает он, ощутимо шлёпнув себя ладонью по лбу. — Я вёл себя как дебил, да? Сколько я тебе наговорил. — Достаточно. Ты такой болтливый, это не новость. Но вот динамить меня, потому что у тебя есть жених, это как-то... — Блять! — повторяет Чуя, ударившись затылком о ключицы Дазая, с позором закрывая глаза. — Возможно, мне всё-таки сто́ит контролировать себя... — Не сто́ит, это довольно-таки весело. — Чтобы ты мог надо мной издеваться. — И это тоже, но Чуя, — он аккуратно поворачивает его к себе, взгляд у него самый что ни есть нежный, любящий и открытый, — если ты не будешь помнить даже половины того, что сказал, я этого не забуду. В пьяном угаре ты несёшь не чушь, а гонишь правду. Так что я без всяких сомнений теперь уверен, что Чуя любит меня и никогда не бросит. А ещё Чуя простил меня за то, что я так отвратительно себя вёл. В молчании, его жених долго рассматривал что-то у него на лице, но в конечном счёте всё же с облегчением улыбается. — Если ты не будешь вечно мне припоминать о том, как я лоханулся, то тоже пообещаю сильно не доставать тебя. В конце концов, я тоже не прав. Нужно иногда всё же оставлять тебя в покое. Я эгоист... Дазай крепко обнимает его. — А я постараюсь не быть таким упрямым и принципиальным. Чуя кивает в его объятьях и отстраняется. Перед тем, как вернуться за учебники, Дазай с чистой совестью позволяет себе побыть наедине со своим женихом, разделить с ним общий обед и просмотр телевизора. И только когда он собирается снова заниматься, задумавший проехаться по магазинам Чуя останавливает его в коридоре: — Кольцо мне моё верни. Дазай с улыбкой приближается к нему, чтобы крепко поцеловать в губы. — Подумай ещё раз и ответь, согласен ли ты... — Согласен, зануда. — Чуя закатывает глаза, но он рад видеть, как золотой маленький обруч возвращается на своё законное место. На безымянный палец руки, которую Дазай бережно держит в своей ладони. — Устроим медовый месяц, когда закончу сессию. Закроемся дома и будем трахаться до тех пор, пока то похотливое в тебе животное не успокоится... — Боже, да заткнись уже.