Иначе

— Ты не можешь меня уволить. — Я тебя нанял, — рявкнул Цукаса, — я тебя и уволю! Ген демонстративно прикрыл зевок кулаком, откинувшись в кресле гримёрной. — Душа моя, видишь ли, в чём загвоздка, у вас на мне всё держится… — Во-первых, блядь, не называй меня так, — крылья фактурного носа раздулись, на лбу запульсировала гневная венка, и любой адекватный человек предпочёл бы сейчас с Цукасой не связываться. — А во-вторых, с чего ты это вообще взял?! Не только ты умеешь петь, Менталист! Но Ген Асагири не был адекватным человеком, поэтому он ехидно улыбнулся. — Но только я умею петь так, что «Empire of strength» собирает стадионы… Напомни-ка, с чьим появлением в группе вы сорвали свой первый куш? Цукаса швырнул в стену стакан. Благо, он был пластиковым, потому что стекло к ним в гримёрку уже давно не приносили. Укё вздохнул. — Цукаса, Менталист не прав, но ничего критического ведь не случилось. Выдохни. Давайте обойдёмся без увольнений. — Из-за него мне пришлось общаться с этим хреном из «Nanami Corporation», и я, блядь- — С каким хреном и в чём опять не прав Менталист? — В гримёрку вошла Хомура, залпом вливая в себя бутылку воды. Она явно запыхалась — на их концертах девчонка отжигала на сцене активнее всех их вместе взятых. — В том, что чуть не сорвал нам выступление? Ген закатил глаза. — Да ничего я не срывал! Что за хрень? Быть королевой драмы — это мой хлеб, не лишайте меня последнего удовольствия на этом несчастном плоту жизни в бушующем море бытия… Хомура расхохоталась, Цукаса злобно плюхнулся на диван, а Укё примирительно развёл руками. — Пусть Ген и опоздал, зато спел отлично, даже лучше, чем на репетициях, правда? И тебе, Цукаса, удалось так запугать Рюсуя Нанами, что он нам даже больше заплатил, чем было оговорено! Хорошо ведь всё! — Укё Сайонджи был слишком мил для этого мира, подумал Ген. И вообще, их звукач был неким буфером между едва уживающимися выразительными характерами музыкантов. Цукаса играл на барабанах и уважал всех, но требовал, чтобы все всё делали по его правилам, которые, как казалось Гену, не всегда были адекватными. Басистка Хомура была ласковой, но очень ехидной лисицей, из тех людей, что любили поджигать вещи и смотреть, как они горят. И Ген сейчас не про вещи. И только гитарист Хьёга тихо и флегматично презирал их всех, кроме, кажется, Хомуры, неизменно стабильный в своих настроениях, и обычно вообще не вовлекался в их общие социальные процессы. За это Ген был ему благодарен, поскольку их отношения с Хьёгой были… сложными, за неимением лучшего слова. Однако на этот раз Хьёга решил-таки включиться в назревающий конфликт. — Могу я надеяться, что хотя бы сегодня ты опоздал не потому, что ловил приход? — Он сощурился поверх чёрной маски, прикрывающей половину его лица, из-за которой почти невозможно было идентифицировать его эмоции. Ген сощурился на него в ответ. — Ты намекаешь, что хоть когда-то я выходил на сцену не трезвым? — Я не намекаю, я спрашиваю, — голос Хьёги был вкрадчивым, тягучим, как патока, но арктически ледяным. Ген, кажется, упомянул, что их отношения были сложными? О, нет. Пожалуй, лучше было сказать, что Ген его почти ненавидел. Хьёга был одной из причин, почему Ген предпочитал больше никогда не видеться с теми людьми, с которыми однажды спал. — Хьёга-чан, у тебя есть причины думать, что я, как ты выразился, ловил приход? — Ген уточнил мягко, но при этом неуловимо угрожающе. Кажется, температура в комнате упала куда-то сильно ниже нуля. В воздухе витало напряжение. — Я знаю, как ты выглядишь в таком состоянии, — сладко, так сладко, что можно было заработать кариес, сказал Хьёга. — Такие огромные зрачки у тебя бывают или от наркоты, или когда тебя хорошенько- Вот, вот поэтому Ген вычеркивал своих мимолетных партнёров из жизни сразу же после. — Ах ты-! — Так, прекратите оба! — Цукаса был импульсивным, своеобразным в принципах и взглядах, но искренне добрым и с острым чувством справедливости. Потому Ген и мог работать под его, так сказать, руководством. Хотя, конечно, будь у них с Хьёгой хотя бы просто нейтральные отношения, работать было бы куда приятнее, но тут уж Ген сам виноват, пьяный секс с новоявленным коллегой крепко вошёл в топ-3 его худших решений. Но, боги, вы видели этот пресс? Как он мог устоять? — Ты, — Цукаса тем временем ткнул пальцем в Гена, — если ты ещё раз опоздаешь, я тебя уволю без всяких церемоний, понятно? — Ген меланхолично кивнул. Цукаса перевёл хлёсткий взгляд на Хьёгу. — А ты прекрати быть мудаком. Менталист давно завязал. Правда ведь? Ну, технически, не так, чтобы прям давно, и не так, чтобы прям совсем, но, да, в каком-то смысле, Ген, определённо, завязал. Поэтому он снова кивнул, слегка поджав губы. — Так точно. Укё бросил на него обеспокоенный взгляд. Ген улыбнулся ему самыми уголками губ и, выдохнув, растёкся в кресле, прикрыв глаза рукой. Это был долгий, долгий вечер. Он, вообще-то, не планировал опаздывать за кулисы. Он приехал задолго до начала и даже успел распеться. Но, чёрт возьми, в их гримёрку не занесли колу. Да, это Цукаса вычеркнул её из райдера, потому что утверждал, что холодная кола плохо влияет на его голосовые связки, но, эй? Знаете, что ещё плохо влияет на его голосовые связки? Неудовольствие от того, что колы нет! Да, в жизни Асагири Гена были определённого рода зависимости, но конкретно от этой он точно не собирался избавляться. И вообще, разве можно жить, если запрещать себе хотя бы такие мелкие слабости? Это ведь и не жизнь вовсе! Поэтому Ген отправился в бар, чтобы выпить колы. Даже без виски. Просто колы. От виски ему всё равно было плохо, он по-азиатки отвратительно переносил алкоголь. И всё было бы нормально, он бы просто выпил свою чёртову газировку и вернулся в чёртову гримёрную, если бы не почувствовал вдруг, уже там, в баре, как его пронзил острый взгляд удивительных красных глаз. Хотя, «пронзил» — это не то слово. Тут больше подошло бы «препарировал». Этот парень одним своим взглядом словно разбирал Гена на составные кусочки, так, что это ощущалось едва ли не физически. О, этот парень… Сэнку, кажется? Так, он сказал, его зовут? Ген ещё глубже стёк в своём кресле, помотав головой, отчаянно зажмурившись. Не думай о нём. Не думай. Не думай. Не думать было невозможно. Он, вообще-то, не планировал с ним спать, но, как выяснилось, с планированием у Гена дела обстоят так себе. Он бы не сорвался. Может, чуток пофлиртовал бы с ним, поболтал, болтать с ним было забавно — тот парень казался умным и довольно интересным, но… Во всём виновата привычка распихивать по карманам саше с лубрикантом и презервативы. А привычку эту внедрил кто? Укё. Получается, виноват Укё? Ген украдкой приоткрыл один глаз, взглянув на своего лучшего друга и, по совместительству, звукорежиссёра их группы. Нет, винить Укё было глупо и даже жестоко — он был слишком милым, слишком добрым, он подобрал Гена, как бездомного кота, и заботился о его здоровье… Да и вообще, искать виноватых было… странно. Ген сделал этот выбор сам. Ген не чувствовал вины. Какая уж тут вина? Он отлично потрахался, зарядился окситоцином и, как следствие, феерично выступил. Они сорвали все овации, и на волне посторгазменной эйфории Гену даже удалось легко и беззаботно общаться с публикой, отмачивая шутки, поддразнивая, почти флиртуя. Обычно это давалось… куда сложнее. Но сегодня у него было ощущение, что он красуется. Не перед толпой — перед тем парнем. Он ведь точно смотрел на сцену — все смотрели. Он не знал, кто такой Ген, когда они, сбивчиво и торопливо, запирались в туалетной кабинке, но после, очевидно, всё понял. Он ведь совсем не глупый мальчик — профессор Токийского, как никак. Ген мысленно усмехнулся, вспоминая эту неловкую попытку флирта у бара. Такой забавный профессор. И такой чертовски симпатичный — с этими его острыми чертами лица, изящным носом и умными глубокими глазами. И бровями врасхлёт. И красивыми жилистыми руками. И такими аппетитными губами, которые Гену так отчаянно хотелось поцеловать, и которые так неистово, до мурашек, до скулящего хныканья и «ну же, давай, я уже готов» целовали его шею, ключицы, пальцы… Ой, кажется, Ген планировал о нём не думать. Всё-таки, планирование — не его конёк. Вспомнилось, как эти красивые жилистые руки сжали его зад. Как прижали к стене, подхватывая под ягодицы, усаживая к себе на бедро. Как эти узловатые пальцы лихорадочно расстёгивали его рубашку, и потом нежно, осторожно, будто боясь разрушить, будто Ген казался ему наваждением, прикоснулись к коже на его груди. И как Ген, усмехнувшись, прошептал, что он не хрустальный, и что его можно трогать так, как хочется. И как тогда этот парень нахально улыбнулся, блеснув острыми клычками, и прошептал в ответ, что, значит, он может сделать так, и впился кусачим поцелуем в основание его шеи… И это было так хорошо. Почти эйфорически хорошо. Выкрученно на максимум хорошо. А Ген баловался эйфоретиками, он знает, о чём говорит. Его тело словно само тянулось к этим пальцам, словно само жаждало рассыпаться под ними на мириады блестящих частиц, и, чёрт возьми, сколько же сил, сколько железобетонной воли потребовалось Гену, чтобы удержаться от поцелуя, чтобы незаметно, неуловимо ускользать, подставляя скулы, челюсть, подбородок, когда эти губы тянулись к его губам… Но, чёрт возьми, целовать случайных незнакомцев было уже слишком. Не целоваться со случайными незнакомцами было его принципом, а их у Гена и так было немного. У Гена и так не осталось ничего, что он мог бы хранить в своём продырявленном болью сердце. У Гена и так не осталось ничего, что он мог бы отдать человеку, которому (кто знает?) он вдруг, однажды, сможет доверять, с которым, быть может, он однажды останется… Так что обошлось без поцелуев. Но ничего, Ген к этому уже привык. Ему это даже нравилось. Однако, с этим парнем было сложнее — было в нём что-то очаровательно-непорочное, светлое, какой-то внутренний огонь, на который тянулся отвратительный и печальный мотылёк асагириевской души, но Ген удержался. Особенно легко получалось держаться, когда эти красивые узловатые пальцы, наконец, вошли в- — Ген? Ты уснул? Блядь. — Нет, — Ген распахнул глаза, с ужасом осознавая, что придался своим идиотским влажным фантазиям, совершенно отключившись от внешнего мира, и сидит теперь с дурацким напряжением в штанах. Ну, как подросток, честное слово. — А что? Укё выглядел усталым. — Мы уходим. Светает уже. Тебе бы тоже ехать домой, или ты ещё останешься в клубе? Ген мотнул головой. — Не, я… Домой. — Он бодро вскочил из кресла и, поморщившись, принялся разминать затёкшую шею. — Бля, как же чешется лоб от этого дурацкого парика! — Тонкие пальцы залезли под чёрную косую чёлку, настойчиво массируя зудевшую кожу. — Зачем ты его вообще носишь? — Хмыкнул Укё. — У тебя ведь, ну… интересные волосы. Все нормальные артисты на твоем месте, наоборот, стремились бы добавить себе эпатажа, а ты прячешь ото всех такую уникальную черту… Ген поправил парик, не глядя в зеркало, и небрежно пожал плечами. — Ты знаешь ответ. Чтобы, когда я возвращаюсь в обычную жизнь, снова быть собой, а не Менталистом. — Говоришь, как какая-то Ханна-Монтана, — хохотнул Укё, хватая Гена под руку. — Ты со мной или на мотоцикле? Что-то эти подростково-влажные размышления сумели нагнать на него едва уловимую, окутывающую вуалью всё его существо тоску, а Ген за свои неполные 27 ещё не придумал лучшего способа справиться с печалью, чем надеть шлем, перчатки и отправиться разрезать прохладный воздух ночных улиц на своём фиолетовом кавасаки. — Обожаю Ханну-Монтану, — Ген улыбнулся своему, пожалуй, единственному другу, и, накинув на плечо рюкзак, выудил из него ключ зажигания. — Спасибо, Укё, но я, наверное, чуток погоняю. Укё кивнул. — Окей, но обещай, что тыковка на утро не превратится в фарш. Ген рассмеялся, запрокинув голову. Ему повезло дружить с Укё. — Сам ты тыковка! — Я бы на твоем месте обижался на фарш, но, конечно, каждому своё… ••• Ген проснулся довольно рано, всего в 11 часов утра. Для человека, вернувшегося домой в шестом часу, это и правда было рановато, Ген был уверен, что Укё ещё крепко сопит двумя этажами ниже. Солнце было уже высоко. Слишком высоко, чтобы спасали даже блэкаут шторы. По утрам ему нужно было время, чтобы смириться. Он лежал, распахнув глаза, в немом отупении разглядывал белый потолок, каждой клеткой ощущая тупую, глухую, отдалённо-болезненную тоску. Он знал, что стоило ему соскрести себя с постели, залезть в холодный душ и медленно позавтракать, врубив на ютубе очередную документалку про серийных убийц, от этой тоски почти не останется следа, что стоило начать жить эту жизнь, как появятся и энергия, и силы, но прямо сейчас ему хотелось закрыть глаза и поспать ещё немного. Ещё немного побыть в забытьи. Ещё немного не существовать. Ген набрал воздуха и резко сел в кровати с чувством, будто ныряет с разбега в ледяную воду, тут же зашипев от боли — голова раскалывалась просто неимоверно. Он потянулся ко лбу и понял, что забыл снять на ночь парик. Он ухватился за основание и медленно, наслаждаясь покалывающим ощущением свободы, стянул его, сразу же разминая почти онемевшую кожу. Ему нравился этот чёрный боб. Он делал его, Гена, почти непримечательным. Его натуральные волосы, половина из которых с самого раннего детства поседела совершенно дурацким образом, были слишком заметными, и потому на сцене он всегда их прятал. Чтобы в обычной жизни быть собой, а не Менталистом, как он всегда отвечал Укё, который задавал этот вопрос, кажется, едва ли не раз в неделю. Но как же, блядь, от этого чёртового парика сейчас болела башка. Как он умудрился забыть его снять? Ген издал страдальческий стон, потёр лицо и… И, очевидно, умыться он вчера тоже забыл. Он бросил тоскливый взгляд на подушку — и, конечно, на белоснежной наволочке виднелись разводы от чёрной подводки ровно там, куда он упал лицом, как только ввалился в спальню, из последних сил стягивая с себя джинсы. Вот же блядство. Вчера был слишком долгий день. Слишком много событий. Очередной конфликт в группе. Очередной выпад со стороны Хьёги — когда-нибудь он отпустит тот несчастный эпизод полуторагодовалой, блядь, давности, или сколько Гену ещё терпеть? …Очередной незнакомец. Настроение упало куда-то в преисподнюю. Тоска захлестнула почти болезненной волной. Ген, на самом деле, редко такое себе позволял: даже случайный секс без обязательств был своего рода близостью, требовал определённого уровня доверия к человеку, которому он отдаёт своё тело, а это требовало от него слишком многого. Хотя, конечно, раньше всё было куда проще, и случайные мимолетные партнёры по постельным утехам бывали заядлыми гостями в его жизни. Но однажды Укё заметил, что вереница его случайных рандеву похожа на какой-то очередной изощрённый способ саморазрушения, и… Да, так и оказалось, когда Ген всерьёз об этом задумался. И он перестал подцеплять кого-то и подцепляться на чьи-то крючки регулярно. Последний раз такое было, кажется, целый месяц назад? Ген честно старался не саморазрушаться слишком уж сильно. Старался. Выходило с переменным успехом. Последние полтора года, с переездом в Токио и приходом в «Empire of strength», его жизнь напоминала какой-то абсурдно-артхаусный диафильм, который он не контролировал, а словно просто наблюдал со стороны. Турне. Концерты. Люди. Экстази. Изматывающие репетиции. Интервью. Марихуана. Концерты. Люди. Ночные записи. Сорванный голос. Концерты. Немного экстази. Турне. Фотосъёмки. Концерты. Тоска. Люди. Интервью. Тоска. Марихуана. Тоска. Тоска. Тоска. Когда-то он мечтал о жизни рок-звезды, да? Куда же подевались эти мечты сейчас? Куда ему мечтать теперь? Сегодня вечером была назначена репетиция, на которую Ген не особо хотел ехать. В группе он чувствовал себя немного… неуместным. От «Empire of strength» ждали драйва. Непоколебимой волны бойкого задора, отрыва, рок-н-ролла в самом отъявленном его смысле. Этого же ждали и от него, а Ген всегда был более тонким. Он редкими свободными ночами писал баллады и играл их на стареньком синтезаторе, но складывал свои творения в стол, потому что музыка его группы была иной. Да, в их репертуаре была и парочка его песен, но эти мелодичные и меланхоличные мелодии, кажется, нравились только Укё и нескольким десяткам совсем уж отбитых фанатов, потому его песни не крутили по радио, не выпускали синглами и не продавали отдельно в Айтюнс. Однако, Гену позволяли начинать концерты со своей любимой песни, и хотя бы этого ему уже было достаточно. Так он вообще мог начинать. Так он включался. Да, с его появлением в группе дела и правда пошли в гору: весь первый год они писали и записывали альбом, который сумел стать прорывным. Первый большой концерт с участием Гена даже пришлось переносить на новую площадку — предзаказов на билеты было сделано слишком много, и мест не хватало. Они тогда впервые собрали стадион. Уму не постижимо. Но… не то чтобы Ген ощущал особую причастность. Это была не его музыка. Не его тексты. Это был всего лишь его голос, и ему об этом каждый раз напоминали, когда он пытался отстоять себя. Многие поклонники группы и даже журналисты считали его фронтменом, но Ген, по сути, не был там даже музыкантом — он был всего лишь инструментом. Очень ценным, но… Впрочем, кофемашина уже сварила ему ароматную основу его завтрака, и с первым же глотком американо в сегодняшнем утре подкрутили яркость. Кофе был ещё одной зависимостью, с которой Ген не планировал ничего делать. Репетиция была вечером, она требовала слишком много сил, и после вчерашнего ему нужно было что-то, что поможет восстановить энергию. Ген бросил взгляд на синтезатор, который пылился в углу и всегда помогал нащупать душевный покой, но… не сегодня. Потёртые чёрно-белые клавиши, подстать его натуральным волосам (белые — длиннее, чёрные — короче), были его давними друзьями, верными соратниками в борьбе с гнетущей тоской, но прямо сейчас Гену хотелось отдохнуть от музыки. Хотелось отключиться от мира, перезагрузиться, заставить мозг работать в другом ключе, почувствовать себя не песчинкой в бесконечной пустыне жизни, а хотя бы шестерёнкой в бесконечно огромном механизме Вселенной. Для этого у Гена было специально отведенное место, ставшее особенно любимым после его переезда в Токио. Национальная парламентская библиотека Японии. ••• — Эй, Хром… — Да, Ишигами-сан? Сэнку закатил глаза. — Какой я тебе, нахрен, Ишигами-сан? — Вы мой начальник, Ишигами-сан, — сквозь зубы шикнул на него Хром. — Ну и что с того? — Сэнку терпеть не мог все эти формальности. Хром был его другом, в первую очередь, а потом уже его заместителем, коллегой, бывшим лаборантом, объектом для профессионального стёба… Хром вздохнул. — Сэнку, — прошептал он, — если я буду звать тебя по имени, все поймут, что я работаю здесь благодаря тебе… — Хром, — тем же тоном прошептал Сэнку, — все и так это знают… Хром поджал губы и швырнул в него калькулятор. Сэнку увернулся, хотя едва удержался от попытки поймать этот калькулятор на лету, словно он всё ещё был в невесомости. В условиях безжалостного воздействия гравитации эта попытка стомиллиардпроцентно обернулась бы полным провалом и шишкой на лбу. Увы, так легко это больше не работало. Были в земном существовании свои, так сказать, существенные недостатки. — Чего тебе? — Хром развернулся к Сэнку, скрестив руки на груди. — Я тут работаю, между прочим. И тебе бы не помешало. Ты отсмотрел расчёты от NANOGrav? Я тебе переслал доки… Сэнку и сам знал, что ему стоило бы поработать. Не просто же так он явился сюда в грёбаных семь утра субботы, чтобы созвониться с коллегами из Колорадо, у которых ещё было четыре вечера пятницы. Те утверждали, что обнаружили совершенно сенсационные низкочастотные гравитационные волны, но не были уверены в своих расчетах. Предполагалось, что источником таких низкочастотных гравитационных волн могли быть медленно сближающиеся двойные сверхмассивные чёрные дыры, а исследование первичных и сверхмассивных чёрных дыр было как раз основной специализацией Сэнку. Математические модели американских коллег вызывали доверие, и Сэнку попросил их выслать документы со всей аналитикой и подробно описанными наблюдениями, и те выслали, но Сэнку не мог заставить себя их просмотреть. После долгого двухчасового и крайне выматывающего созвона ему были жизненно необходимы хотя бы пара банок энергетиков. Особенно, если учесть, что домой он вчера вернулся под утро. На кой чёрт он остался слушать пьяные вздохи Нанами после того, как выступление той рок-группы закончилось? Потому что Нанами, заглушив ещё пару шотов, признался, что, кажется, запал на их барабанщика? И, страшно подумать, потому что Сэнку его так чертовски понимал, не в плане барабанщика, а в плане участников сомнительной музыкальной банды, но не мог в этом признаться, и потому принялся высмеивать внезапно вспыхнувшие чувства Рюсуя, по старой дружбе? Да, именно поэтому. «Ты просто киборг, Сэнку, ты не умеешь любить, Сэнку!» Иногда Сэнку и правда казалось, что он киборг, и при любых других обстоятельствах он бы чистосердечно признался в неумении испытывать какие бы то ни было высокие романтические чувства, но… Но. Но вернувшись домой в четвертом часу утра, он скачал спотифай и забил в поисковой строке «Empire of strength». И слушал их вплоть до момента, когда уже нужно было, залив в себя кофе, почистить зубы, наспех причесать вечно топорщащиеся волосы и выезжать в лабораторию космических исследований, которой он, как некстати, руководил. Некстати, потому что, пока он был на МКС, его отличным образом замещал Хром, а руководить Сэнку никогда не стремился в принципе. Но теперь, вот, он, вроде как, снова вернулся к должности. И теперь Хром смотрит на него с укоризной. Намекает, что нужно работать. Да, нужно, но разве Сэнку виноват, что, пока он ехал сюда руководить, то всё ещё слушал странную музыку от «Империи силы»? И теперь пытается разобраться, почему ему вообще это вдруг понадобилось? Сэнку не был большим любителем музыки. Ну, иногда он включал бинауральные ритмы для сна, когда в голове роилось слишком много мыслей, которые он никак не мог успокоить, иногда включал белый или розовый шум для концентрации и работы, но чтобы прям слушать песни — намеренно! — такого точно никогда не случалось. Сказать, что ему как-то особенно понравилось творчество «Empire of strength» он тоже не мог. Наверное, это было неплохо, может быть, даже хорошо, если судить по отзывам и оценкам слушателей, но на самом деле зацепила его только одна песня — та, что вчера на их выступлении в клубе заиграла первой. И Сэнку слушал её на репите, в нелепых попытках… понять. С момента, когда этот парень — Менталист — взял его за руку и отвёл в просторную и чистую, но всё-таки кабинку туалета, — прошло меньше двенадцати часов, и Сэнку понимал, что в нём ещё, наверное, даже не угасло бурление гормонов, и потому все эти мысли так отчаянно вертятся, не желая утихнуть хотя бы на мгновение. Что если бы он просто поехал вчера домой и лёг спать, как и планировал, а не сидел с Рюсуем почти до утра и не слушал оставшиеся пару часов до работы музыку, то сейчас, наверное, и не проигрывал в голове так лихорадочно последнее яркое — такое яркое, что дыхание перехватывало — событие в своей не такой уж насыщенной жизни. Он бы просто проснулся утром и поехал на работу с приятным чувством удовлетворения в организме и сел бы внимательно изучать все детали исследования американских коллег. Да, иногда бы он вспоминал стальной взгляд кошачьих глаз и тихие тонкие стоны, скорее всего, это было бы плодородной почвой для его сеансов дрочки в следующие полгода, но- — Сэнку? — Хром стукнул ботинком его кресло. — Сначала ты меня отвлекаешь, а потом игнорируешь? Что с тобой сегодня не так? А что, собственно, Сэнку хотел у него спросить? Ах, точно. — Хром, тебе нравится музыка? Хром посмотрел на него, как на идиота. — Ты сейчас серьёзно? — Да, — Сэнку кивнул. — Собираю данные для личного исследования. — О, — отопрело моргнул Хром. — Ну, да? Нравится. — Какая? Хром с подозрением взглянул на него, и Сэнку кивнул, мол, да, я и правда это спрашиваю. Он сразу оживился. — О, сложно сказать, разная! Иногда я слушаю блюз, ну, знаешь, когда душа требует немного страданий, ха-ха! А на тренировках в основном в наушниках играет рок, задаёт тон. Но, если честно, иногда охота и под старину Майкла Джексона потанцевать, — Хром начал изображать какие-то совершенно причудливые движения, — Billie Jean is not my lover, оу… Сэнку поморщился. — Ты всегда был странным… — Эй, ты сам спросил! Ну, да. Он сам спросил. — Ладно, на самом деле, я хочу понять, что в музыке… тебя цепляет, что ли? Что заставляет тебя включать какую-то песню и слушать? Хром почесал затылок. — Сложный вопрос. Наверное, то, что музыка помогает мне понять, что я чувствую? А когда понимаю, то пережить? — Что ты имеешь в виду? — У Сэнку было странное чувство, будто он пытается схватиться за нитку и потянуть, чтобы распутать клубок, но нитка всё время ускользает. — У тебя бывает такое, — начал Хром, медленно жестикулируя рукой, — что ты ощущаешь какую-то эмоцию, но она слишком сложная для восприятия? — Сэнку кивнул. Ага, бывает. Примерно всегда. Проще сказать, когда такое не бывает. — Так вот, когда у меня такое состояние, то я врубаю плейлист, и листаю до тех пор, пока мелодия не срезонирует с моими чувствами. У меня обычно аж мурашки в такой момент, и охота слушать эту самую песню долго… я ещё вслушиваюсь в текст, и часто там, в тексте, нахожу какие-то ответы. Я не знаю, как это работает, я физик, а не психолог, — Хром пожал плечами. — А бывает и такое, что я точно знаю, что мне, например, грустно, или что я злюсь, и я врубаю музло под настроение, и как бы… проживаю эти чувства? Бля, ты понимаешь, о чём я говорю? — Кажется, да, но не совсем, — медленно кивнул Сэнку. — Я сегодня уже двенадцать раз послушал одну песню, но до сих пор не особо понял, почему я её слушаю. — Что за песня? — Помнишь, та, что вчера играла первой на выступлении группы в клубе у Рюсуя? Хром моргнул. — Ты был вчера в клубе у Рюсуя? — Ну, да? А ты что, нет? — Нет?! У нас сегодня в семь утра был созвон с американцами, какой, к чёрту, клуб? Сэнку возмутился. — Я был уверен, что ты тоже там, ну, там, я не знаю, с Рури! Хром устало покачал головой. — А я был уверен, что в тебе больше сознательности, чувак. Сколько ты сегодня спал? — Я выпил три банки энергетика и крепкий кофе? — Такими темпами ты сдохнешь к тридцати, братан, — покачал головой Хром. — И я не приду на твои похороны, потому что я буду занят: мне придётся разгребать за тобой работу! Сэнку мученически застонал и кликнул на пересланные письма с исследованиями. — Да отвечу я им, отвечу, уймись только! Раз в год расслабиться не дают… — Ты полгода расслаблялся на земной орбите, а я за тебя тут пахал! — Я вообще-то там работал… — Ну-ну, мне Шамиль показывал ваши дебильные фотки… ••• Что-то было неуловимо не так. Математически все расчёты были верными, но концептуально чувствовалась какая-то раздражающая шероховатость, и воспалённый мозг Сэнку никак не мог её нащупать. В итоге он психанул и начал самостоятельно и с нуля составлять модель, опираясь на присланные американцами исходные данные, привлекая Хрома к промежуточным расчетам, и сам не заметил, как наступило два часа дня. Настолько погрузившись в работу, Сэнку не сразу понял, что раздражающий звук, внезапно появившийся на фоне — это рингтон его телефона. Он отупело уставился на него и только спустя ещё несколько секунд взял трубку. — Ишигами-сан? — Девичий голос казался взволнованным и смущенным. — Это Челси! — Сэнку нахмурился, пытаясь вспомнить, кто такая Челси. — Вы помните, я с вами договаривалась о публичной встрече в национальной библиотеке, и вы уже должны были быть здесь, но… Блядь. Сэнку должен был записать это в календарь, почему он не записал? Кажется, эта девушка — Челси, да? — договаривалась с ним буквально через пару дней после возвращения на Землю, и Сэнку был, мягко говоря, немного не в себе. Ладно. Ладно. Всё решаемо. Сэнку глянул на наручные часы. Было 14:07. — Челси, признаюсь честно, я забыл. Но я смогу быть в библиотеке через 15 минут, пробок сейчас быть не должно. Скажите, терпит ли время? Челси выдохнула с облегчением. — Да, будет отлично! Люди уже собрались, но я найду, чем их занять! Спасибо, Ишигами-сан! Мы вас ждем! За что она его, болвана, благодарила, Сэнку уточнять не стал, и, схватив сумку и выдав Хрому пару указаний, помчался на парковку. — Давай, малышка, — Сэнку нежно погладил по рулю старую отцовскую машину, которой он решил сегодня воспользоваться. — Не подведи, пожалуйста! Я и так уже немного опозорился, не хотелось бы ещё больше… Через одиннадцать минут он был уже на парковке библиотеки. Сэнку залетел в нужный корпус, запыхавшись и оглядываясь, не вполне уверенный, куда же ему идти. Кажется, публичные встречи проводились в зале на третьем этаже, но не то чтобы Сэнку был силён в ориентировании на местности без карты и секстанта. Кажется, налево? Сэнку побежал к лестничному пролёту, но вдруг глаза поймали что-то неуловимо знакомое. Такое, что сердце уже судорожно забилось, но разум ещё не успел понять, что же всё-таки привлекло его внимание. Что?.. Он замер, судорожно ища глазами источник. В холле библиотеки было суетливо, многолюдно, и Сэнку бы идти дальше, на третий этаж, его ведь там ждут, он ведь торопился, но что-то под диафрагмой настойчиво свербило, какая-то часть его воспалённого разума настаивала, что найти этот самый источник отчаянно важно. Сэнку вгляделся в толпу. Нет. Нет. Не то. Ох. Эта тонкая длинная шея. Эта изящная линия челюсти. Этот точёный острый подбородок. У Сэнку перехватило дыхание. Неужели это?.. В кресле для ожидающих, аккуратно поджав колени, сидел худощавый парень в безразмерном сиреневом свитере. Но у него была странная ассиметричная причёска и двухцветные волосы — наполовину белые, наполовину чёрные. Нет, это не он. Такую заметную деталь даже Сэнку бы запомнил — у вчерашнего парня были чёрные волосы и совсем другая стрижка. Парень перелистнул страницу журнала и взгляд Сэнку упал на тонкие длинные пальцы. Да нет же, Сэнку точно их помнил! Он буквально вчера эти пальцы целовал! Вдруг со стойки регистрации раздался голос библиотекаря. — Асагири Ген, мы нашли вашу книгу! Парень вскинул голову. И Сэнку встретился взглядом со стального цвета совершенно кошачьими миндалевидными глазами. И его сердце обрушилось в желудок. Это точно был он. Эти невозможные, нечеловеческие, неземные глаза он точно не спутал бы никогда и ни с кем. Парень, кажется, его узнал. Поскольку он тоже замер, его рука зависла с полузакрытым журналом, его глаза были широко и неверяще распахнуты. Подойти к нему? Поздороваться с ним? Хотя бы просто улыбнуться ему? — АСАГИРИ ГЕН! И парень, дёрнувшись, соскочил с кресла и быстрым шагом направился к стойке, очевидно пытаясь затеряться в толпе снующих туда-сюда людей. Сэнку моргнул раз. Два. Асагири Ген, значит?.. Он усмехнулся про себя, пытаясь понять, что же ему делать сейчас с этой информацией, но поток лихорадочных мыслей прервал телефонный звонок. — Ишигами-сан? А вы- — Я уже бегу по лестнице! — Сэнку даже почти не соврал. Спустя мгновение он уже мчался на третий этаж. ••• Ген сумел приехать в библиотеку только к обеду. Сначала он пошёл в отдел с биографиями, где взял свою любимую книгу — «История иллюзий». И пролистал свой любимый раздел — тот, что был посвящен Гарри Гудини. Ген обожал иллюзии и фокусы. Он бы с удовольствием занимался только этим, но ему хотелось славы и безбедной жизни, а он… ну, он не был кем-то вроде Гарри Гудини. А быть рядовым фокусником в цирке-шапито его бунтующая душа не соглашалась. Однако сегодня биография Гудини вызвала в его душе не надежду и желание творить, а лишь усугубила тоску и ощущение, что его жизнь — она будто и не его вовсе. Такое бывало. И тогда Гену помогали книги про космос — Вселенная была тем, что вселяло благоговение и хтонический ужас одновременно. Ген скупал атласы звёздного неба и мечтал о телескопе. И, когда случалось, что он заезжал в библиотеку (а обычно это означало, что в этот день ему особенно тоскливо), иногда заходил в крыло, посвященное астрофизике и изучению Вселенной, и брал что-то полистать. Обычно он мало чего понимал, но искреннее старался разобраться. Так было и сегодня. Он подошёл к стойке библиотекаря и попросил том издания «Конец всего», который давно хотел почитать. Милая старушка предложила ему присесть у журнального столика, чтобы подождать, пока книгу принесут. Это был совершенно обычный поход в библиотеку, и ничто не предвещало ни беды, ни хотя бы чего-то необычного. — Асагири Ген, мы нашли вашу книгу! — Голос милой библиотекарши оповестил со стойки, и Ген потянулся отложить журнал, чтобы подойти и забрать долгожданное издание. И внезапно. Как гром среди ясного неба. Как распустившаяся в сентябре сирень. Как зубная боль сразу после похода к стоматологу. Ген поймал взгляд пронзительных и умных красных глаз. Он не мог их не узнать. Это красивое волевое лицо. Эти странные взъерошенные волосы. Этот глубокий почти-что-нахальный взгляд. Блядь. Ген замер, не вполне понимая, что делать. Сбежать? Поздороваться? Сделать вид, что не узнал? Потому что парень, со всей очевидностью, его узнал. Но, черт возьми, Вселенная, какого хрена? Ну какова, блядь, вероятность встретить парня, с которым случайно переспал в ночном клубе, в главной библиотеке страны?! — АСАГИРИ ГЕН! Ген дёрнулся и постарался затеряться в толпе, торопливо направляясь к стойке. Его ждала книга про все вероятные сценарии конца света, он не должен думать про своего очередного незнакомца. Которого звали Сэнку, услужливо подсказало подсознание. Пошёл он к чёрту, вежливо ответил подсознанию Ген. Милая старушка с приятной улыбкой всучила ему книгу. — Так много молодых людей нынче интересуются космической наукой! Ген деликатно ей улыбнулся. — Вселенная завораживает, правда? — Это верно, молодой человек, — закивала библиотекарша. — Вот, наши молодые работники даже организовали сегодня встречу с настоящим космонавтом! — О, правда? — Да! Видите, как сегодня здесь суетливо — многие пришли на эту встречу. Может, вам тоже было бы интересно? Она проходит в зале на третьем этаже! Ген замер. — Ты недавно вернулся из длительной командировки, верно? Полагаю, откуда-то, где было мало людей. Может, северный полюс? — С полюсом ты не угадал, но с командировкой — да. Неужели этот парень…? Да быть не может. Ген усмехнулся и взял книгу. Даже если он вчера переспал с грёбаным космонавтом, это не имело никакого значения. Но, бля, если да, то как же он хорош! Как же он угадал! Прямо в яблочко! Он буквально хотел сказать что-то типа «я сказал бы, что ты один из тех ребят, кто вернулся с МКС две недели назад», но каковы были шансы, что это сработает, чёрт возьми?! Ген выдохнул. — На третьем этаже, говорите?.. ••• — А если вы в космосе заболеете? — крайне озабоченно спросил мальчуган лет 10-12 на вид и в огромных очках. — Ну, оно, конечно, ничего хорошего не будет, астронавтам болеть не положено, — усмехнулся Сэнку. — Поэтому нас на Земле и отбирают очень долго, и мы в течение двух недель перед самим стартом ни с кем не общаемся, кроме других астронавтов и специально обученных людей. Но если вдруг космонавт всё-таки заболеет, так очень редко, но всё-таки бывает, то на борту имеется большое количество всяких лекарств, которые позволят снизить самый накал болезни и улучшить его состояние. Ну это, конечно, если просто горло заболело, или, там, кто-то начал чихать. Но если что-то серьёзное, например, пневмония или аппендицит, то этот человек вместе с кем-то из экипажа будет срочно спущен на Землю. Такое тоже бывает, — Сэнку активно жестикулировал, наслаждаясь живым вниманием и каждым заданным вопросом, даже если кому-то этот вопрос мог показаться глупым. Руку подняла девчонка лет восьми, совсем малышка, но уже очень серьёзная. Сэнку улыбнулся ей и кивнул. Она набрала воздуха и выпалила. — А там страшно, в космосе? — Если и страшно, то только страшно интересно, — ответил Сэнку, внутренне посетовав о том, почему на встречу пришло так много взрослых, но вопросы всё равно задают только дети. — А вообще, по жизни, вам бывает когда-нибудь страшно? Сэнку пытался найти глазами того, кто задал этот вопрос, и, когда, наконец, нашёл, нервно сглотнул, не имея ни единого ньютона силы отвести от этого человека взгляд. Высокие острые скулы. Длинная тонкая шея. Пронзительные и глубокие стальные кошачьи глаза. Дурацкие чёрно-белые волосы. Ехидная, почти издевательская улыбка на тонких губах. Сэнку перевёл дыхание и улыбнулся. Он здесь. Он здесь. — В детстве мне бывало страшно в кресле у стоматолога. До сих пор звук бор-машины вызывает странную дрожь под ложечкой. — И сейчас вы совсем-совсем ничего больше не боитесь, мистер космонавт? — Стальные глаза блеснули лукавыми искрами. — Боюсь терять людей, — серьёзно ответил Сэнку. — Особенно тех, что задевают какие-то струны в сердце. С тонких розовых губ спала улыбка. — А если вдруг на космической станции будет пожар, то что вы будете делать? — раздался очередной детский голосок, и Сэнку рефлекторно перевёл взгляд на источник нового звука. Когда он снова посмотрел в дверной проём, где, облокотившись к стене, ещё секунду назад стоял его знакомый незнакомец, там уже никого не было. Блядь. — Ну, по инструкции, если вдруг начнется пожар, нам нужно будет произвести разгерметизацию корабля… — Сэнку начал подробно объяснять, что приказано делать на МКС в случае внезапного возгорания, но каждая его мысль уже была не здесь. Тот парень зашёл сюда. Это ведь не просто так, верно? Это значит, что он тоже думал о Сэнку, верно же? Чёрт, он ведь и сейчас просто невозможный. Это не был полупьяный морок. Это не был бред воспалённого сознания. Сэнку его себе не придумал — Менталист и правда такой. Даже в этом дурацком парике. Даже в этой бесформенной толстовке. И теперь Сэнку знал его имя. Почти такое же красивое и почти такое же невозможное, как и его обладатель. Асагири Ген. Но же ему делать с этим знанием?