Иначе

— Ген? Сэнку знал, что его здесь нет, но всё равно позвал его — ломко и шёпотом, с тихой надеждой, которой не суждено было оправдаться.  Он медленно раскрыл глаза. Он предпочёл бы не знать, сколько времени вот так просидел — с закрытыми глазами, наивным предвкушением и мягким покалыванием его дыхания на своих губах. Кажется, это было унизительно долго. Сэнку имел очень точный внутренний таймер, но в этот раз он предпочёл настойчиво его игнорировать, чтобы не презирать самого себя за то, как долго тонул в трепетном, робком, несбыточном ожидании.  Он ведь знал, что ничего не будет.  Таков был их блядский договор.  Какого чёрта эти два предложения описывают не только сегодняшний вечер, но и всю их историю знакомства с извечно ускользающим, словно блестящее газовое облако, Асагири Геном? Он знал, что ничего не будет.  Почему же тогда у него ощущение, будто сердце засунули в центрифугу и безжалостно расщепили на атомы без шанса на восстановление? Его сердце, в конце концов, не было гидрой, которая, даже перемолотая в блендере, собиралась в новую посвежевшую гидру! Его сердце было всего лишь глупой, несведущей мышцей, которая болела, плевав на все учебники по физиологии!  Сэнку застонал, потерев ладонями лицо.  И, блядь.  Ладони до сих пор пахли его тонким парфюмом, его нежной кожей, его волосами, и это было невыносимо.  Сэнку откинулся на спинку дивана, ощущая себя морально выпотрошенным внезапным осознанием его отсутствия. Он глубоко вдохнул, пытаясь успокоить бешено рвущееся наружу сердце. Ему было почти физически плохо — пульс стучал где-то в ушах, грудь сковало цепями, во всём теле разлилась какая-то отчаянная, безысходная слабость, — и всё таки, Сэнку был счастлив. Каким-то надрывным, мазохистическим, на грани боли и удовольствия — счастьем.  Прямо сейчас внутри колыхалась гулким эхом разносящая его сердцебиение пустота, но ещё пятнадцать минут назад Сэнку казалось, что его организм вырабатывает столько серотонина, сколько не вырабатывал целую жизнь.  Ген был здесь. Прямо здесь, на этом самом диване, Ген переливчато смеялся, тихонько пел, смотрел нежно и уязвимо. Ген почти его поцеловал.  Это было по-настоящему. Это было.  Он ушёл очень тихо, но не бесшумно. Сэнку слышал — он не мог не слышать в звенящей предрассветной тишине, — как шоркнули подошвы его обуви, как глухо щёлкнул замок двери, как звякнули двери лифта на лестничной площадке, как он ушёл.  Сэнку даже точно почувствовал этот момент — тот самый, когда вдруг тепло его кожи, которая была здесь, совсем совсем рядом, в считанных миллиметрах от лица Сэнку — перестало согревать. Когда прохладная ладонь мягко ускользнула из его руки. Когда чуть колыхнулся воздух, оповещая, что волшебство окончилось. В тот момент ему стало так холодно — не буквально, но…  Взгляд упал на бумажный цветок, сложенный из салфетки его руками. Сэнку осторожно взял его — так, будто этот цветок остался единственным напоминанием, что Ген вообще приходил сюда, в его квартиру.  Конечно, тут осталось множество следов его присутствия, но этот цветок Ген оставил специально.  «Если бы я мог, милый мой Сэнку-чан.» Вот — лампа, которую они собирали вместе с ним. Вот — хаос, в который они превратили кухню в отчаянной попытке приготовить именинный торт. Вот — дурацкая бутылка от кока-колы, которую он притащил с собой. Вот — колода старых потрёпанных карт, на которых он показывал свои глупые фокусы.  Вот — дрожащие пальцы Сэнку, который смотрит на всё это и не понимает, как ему теперь вернуться в свою обычную жизнь и делать вид, что ничего не было.  «Я хочу, чтобы мы запомнили этот момент навсегда, Сэнку-чан.» Глупый, глупый Ген.  У Сэнку не такая уж насыщенная жизнь, чтобы хоть какой-то момент, пронизанный его весомым, но неосязаемым присутствием, смог бы стереться из памяти.  Конечно, он запомнит.  А вот запомнишь ли его ты, Менталист? Вот ведь абсурдная ситуация.  Всё началось со случайной связи, а теперь Сэнку не уверен, как ему жить дальше.  Пиздец.  ••• — «Не сплю.» Он ответил не так уж быстро, но это было бы даже странно. Честно говоря, Ген удивлён, что он вообще ответил.  Ген бы на месте Сэнку со стопроцентной вероятностью себя проигнорировал, но, слава предкам, они с Сэнку не были похожи.  Ген смотрел на его сообщение, не имея ни малейшего понятия, что теперь делать дальше. Да, он поддался порыву и написал Сэнку, но не слишком ли это эгоистично? Да, у него был тяжелый день, у него был тяжелый год, если уж на то пошло, и ехать домой и одиноко хандрить, пытаясь удержаться от того, чтобы не проглотить очередную дарующую эйфорию таблетку, когда завтра в 9 утра нужно выдвигаться в Киото на первый в их туре концерт, казалось плохим вариантом, но… У него, в конце концов, был день рождения.  Он его, правда, толком не праздновал уже лет семнадцать, но это не значит, что ему не хотелось.  Снова ощутить тепло. Хотя бы сегодня, в эту конкретную ночь, не закапывать себя в сожалениях и бесконечных попытках мысленно переписать свою историю по методу «что, если». Снова, хотя бы немного, побыть рядом с человеком, который заставляет его чувствовать себя живым.  «Обещай, что будешь счастлив. Нет, обещай, что будешь хоть что-то для этого делать.» Ген закусил губу. Его палец повис над клавиатурой. Что делать? Позвать Сэнку на встречу? Просто поговорить с ним? Попросить приехать? Если приехать, то куда? Не домой же? Уже ночь. Работают только те заведения, куда Гену точно не хотелось бы идти.  Он выдохнул и быстро напечатал.  — «Могу я тебе позвонить?» Гену было нелегко просить помощи. Он вполне справлялся сам. Каждый раз, когда ему приходилось полагаться на другого человека в надежде получить немного поддержки, Ген оставался должен так, что до сих пор не мог расплатиться. Он привык не показывать свои истинные чувства и прятать уязвимость за панцирем сарказма, топить своё горе в чём угодно — вот, например, марихуана и случайный секс помогали просто отлично, самоненависть как лучший способ побороть печаль, десять из десяти, Ген рекомендует — но прямо сейчас хотелось не этого. Хотелось тепла — настоящего, не синтетического. К тому же, его уже попытался утешить лучший и единственный друг, рядом с которым Ген до сих пор не мог до конца расслабиться, и лучше ему не стало.  Ну, если только немного.  — «Да, можно. Вот номер: +81 (xxx) xxx-xxx.» Дрожащими пальцами Ген нажал на кнопку вызова. Сэнку поднял трубку после первого же гудка.  — Ген? — Сэнку звучал устало и настороженно.  Услышав его голос на другом конце провода, Ген невольно всхлипнул, с досадой вытирая вновь покатившиеся по щекам слёзы.  — Привет, Сэнку-чан, — тихо произнёс он, безуспешно пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Ты занят? На другом конце провода что-то брякнуло, упало, разбилось, и Сэнку тихо выругался сквозь зубы. Ген почувствовал себя странно виноватым — видимо, занят, и, видимо, из-за него теперь что-то пошло не так.  Но Сэнку, вместо того, чтобы послать его куда подальше и положить трубку, лишь обеспокоенно выдохнул. — Это не имеет значения. Что-то случилось? — Помнишь… помнишь, ты говорил, что если мне захочется просто пообщаться, просто… поговорить, без чувств и всего такого, то… — Ген ненавидел то, как тихо и уязвимо звучал его голос. — То я знаю, как с тобой связаться.   Сэнку молчал несколько бесконечно долгих мгновений. И, да, конечно, а что ему было сказать? Со стороны Гена было странно даже спрашивать о таком, потому что, ну, их, за неимением лучшего слова, «отношения» не так работали. Ген раз за разом настаивал, что нужно оставить его в покое, и теперь, вот, пожалуйста, сам же прибежал, мучая ведь не только себя, но и Сэнку, только потому, что у него был плохой день- — …ты хочешь со мной поговорить? — Осторожно уточнил Сэнку, явно не особо понимающий, что, блядь, вообще происходит.  — Да, — Ген тяжело вздохнул, пытаясь скрыть вырывающееся из груди всхлипывание, — очень хотел бы, но… слушай, мне немного стыдно тебя об этом просить, но, если вдруг ты не очень занят, ты мог бы немного со мной побыть? — Эм… Сейчас? Ген готов был умереть. Закопайте его прямо под этим трейлером, устройте ему самую бесславную могилу: он попадёт в «Клуб 27» прямо в ночь своего дня рождения, не выдержав собственной неадекватности. — Да, но… я понимаю, что уже поздно. Прости, что побеспокоил- — Погоди, — Сэнку прервал его довольно резко, но это было вполне в его духе. — Я не против, просто прямо сейчас мне довольно некогда, чтобы куда-то ехать, и я планировал закончить один проект, но… — О, я понимаю, конечно, извини, я- — …НО, если ты не против сначала немного мне помочь, чтобы потом поболтать, то приезжай ко мне.  — Что? — Ген тупо моргнул, не до конца осознавая, что предложил ему Сэнку. — Приехать к тебе?… На том конце провода Сэнку шумно вздохнул. — Если ты хочешь просто поговорить и немного побыть со мной, то это лучшее, что я могу тебе предложить.  Сэнку… серьёзно?! Он и правда готов пустить в свой дом кого-то, кого едва знает? Кто не раз уже обрывал любую его попытку с ним сблизиться? Кто звонит ему посреди ночи, просто потому что ему грустно, нагло пользуясь его добротой, коварно пытаясь погреться в лучах его всепокрывающего света?  Боги, этот мир не заслуживает Сэнку.  Ген тоже его не заслуживает, но он всегда был эгоистичным ублюдком и никогда не отличался сознательностью. — Хорошо. Говори адрес.  ••• Сэнку смотрел на разлетевшуюся осколками чашку, отупело моргая. Он всего лишь пытался заварить себе кофе, но выронил несчастное керамическое изделие, когда услышал, каким разбитым звучал Менталист.    Свою роль в уничтожении чашки сыграли и жирные от грёбаного масла руки, но это тихое, надломленное «Привет, Сэнку-чан» способно было буквально разбивать сердца, а не только дешёвую керамику. Сэнку, вообще-то, планировал съязвить, сказать ему что-нибудь дерзкое и нахальное, высказать ему всё своё накопившееся за последние два с половиной месяца раздражение — пусть не на него, но на то, во что он Сэнку затащил, на этот кавардак из чувств и подвешенной неопределённости, — но, услышав его голос — такой мягкий, такой тихий, уязвимый, почти что треснутый, — просто не смог. Казалось, даже намёк на издевательство просто разобьёт хрупкого Менталиста — так, как гравитация разбила чашку Сэнку.  И, простите, что?! Сэнку серьёзно пригласил известного на всю страну музыканта к себе домой?  Сэнку что, совсем еблан? Да, но это было первое, что пришло ему в голову! И он правда хотел разобраться с этой грёбаной лава-лампой сегодня, а не откладывать работу над этим чёртовым конструктором для Суйки ещё на неопределённый срок! Ну, ладно, допустим, Сэнку не смог съязвить и позвал его домой в пылу растерянной тревоги. С ним-то давно всё понятно — он, блядь, по уши, как бы ни пытался этому сопротивляться. Но Ген?  Нахрена ему это надо?  Почему он на это согласился?! Они, видимо, друг друга стоят.  Сэнку окинул взглядом свою холостяцкую берлогу. Первым делом разобрался с разбитой чашкой, а потом решил, что всё остальное не так уж и плохо: ну, подумаешь, в гостиной творческий беспорядок из галстуков и немытых кружек, зато в лаборатории — идеальная, почти стерильная чистота.  Он просто умел расставлять приоритеты и распределять собственные ресурсы.  Уборка в приоритете не была.  И вообще, он не ждал гостей.  Где-то под диафрагмой всё стянуло тревогой.  Зачем, собственно, Гену… он? Точнее, его присутствие? Он увидел его на концерте и что-то не то подумал? Ну, это ведь действительно была очередная случайность, как бы абсурдно это ни звучало в какой, уже в пятый раз? Но даже если он снова разозлился на Сэнку, на кой чёрт было ему писать?   Чтобы что? В этом нет смысла.  Вообще, всё это было похоже на то, что у Гена что-то случилось, и ему нужен был хоть кто-то. Возможно, Сэнку был не единственным, кому он написал, просто ответил Сэнку быстрее всех.  Да, вероятно, так и было. Скорее всего, ему не требовалось присутствие именно Сэнку. Что ж, не то чтобы осознавать это было очень приятно, но, с другой стороны, это было уже чем-то.  Но, возможно, Бьякуя был прав, и Сэнку нужно было просто подождать? Есть ли такая вероятность? Возможно- Ночную тишину насквозь прорезала внезапная трель звонка. Сэнку замер, сглотнул и распахнул входную дверь.  На пороге стоял он — с застенчивой улыбкой на тонких губах, какой-то огромной кожаной сумкой за плечами и мотоциклетным шлемом подмышкой.  И просто до смешного, до глупого красивый — с этими его поведёнными чёрным кошачьими глазами и узкими джинсами с дырявыми коленками.  — Привет, — выдохнул Ген и продемонстрировал большую бутылку кока-колы. — Это единственное, что я смог найти в это время, а приходить в гости с пустыми руками как-то странно.  Сэнку фыркнул. — Какие глупости. Но, привет. Проходи.  Ген зашёл осторожно, робко оглядываясь по сторонам, аккуратно, словно боясь сделать лишнее движение, пристроил сумку в угол и примостил шлем на комод.  — Ты ездишь на байке? — спросил Сэнку, просто чтобы спросить и хоть чем-то забить возникшую неловкость.  — Ага, в Токио это оказалось удобно, — Ген пожал плечами и усмехнулся. — И на байке можно незаметно откуда-то слинять.  Сэнку кивнул. — Понятно.  Снова повисла тишина. Они стояли в прихожей, нелепо и растерянно смотрели друг на друга, оба явно сомневающиеся в каждом решении, которое привело их в эту конкретную точку таймлайна.  Видимо, Ген, осознав, что это он являлся инициатором столь странной ситуации, в которой они с Сэнку оказались, решил проявить смелость, и потому мягко улыбнулся самыми уголками губ, заглядывая Сэнку в глаза. — Спасибо, что позволил мне приехать. Я… и не надеялся.  — Я видел твоё выступление на фестивале, — зачем-то выдал Сэнку.  Кошачьи глаза удивлённо округлились. — О? Правда? — Сэнку кивнул, Ген потупил взгляд и кончик его вздёрнутого носа очаровательно покраснел. — Значит, ты всё-таки мне не причудился и не был очередной моей галлюцинацией, что ж, это радует.  Сэнку склонил голову вбок. — Очередной галлюцинацией?  — Эм, ну, — Ген явно смутился, — иногда ты мне снишься, и… — Я тебе снюсь? — Сэнку казалось, что кровь забурлилась странными, доселе незнакомыми пузырьками. Менталист уткнулся лицом в ладони и, страдальчески застонав, пробубнил. — Иногда. Было пару раз. Ты специально пришёл на наше выступление? — Нет, — усмехнулся Сэнку. — Я вообще не хотел там быть, и особенно расхотел, когда услышал тебя. — Наверное, это прозвучало слишком резко, потому что Ген растерянно моргнул, неловко поджал губы и стал казаться совсем уж зажатым.  — Что ж, могу понять, — выдохнул он, опустив голову.  Сэнку, не уверенный, можно ли, слегка дотронулся до его плеча и добавил тихо, почти мягко. — Но когда увидел, уже не смог отвести взгляд. — Длинные чернильные ресницы взметнулись вверх, и Сэнку, в очередной раз — с разбегу и с головой — врезался в его глаза. — Я ничерта не понимаю в музыке, но это было волшебно. И новая песня потрясающая.  Кошачий взгляд немного обмягчал, словно сталь его радужек вдруг превратилась в ртуть, и всё, что Сэнку видел в нём с момента их первой встречи — порочная меланхоличность, очаровательное лукавство, тонкость, цепкость, нежность, — всё это было здесь, всё отражалось в океанах огромных бездонных зрачков, плескалось в ртутных лужах его сизого взгляда. Сэнку чувствовал, как прямо сейчас, в режиме реального времени, теряет голову, как тонет в этой плавкой ртути, захлёбываясь жаждой, которой боялся дать имя. Все те чувства, что он старательно хоронил, ответственно игнорировал, и от которых дотошно, скрупулёзно отвлекался, захлестнули его с новой силой.  Его ладонь всё ещё лежала на хрупком плече, обтянутом тонким сиреневым шёлком концертной рубашки, и Сэнку обжигало этим прикосновением, но он был не в силах его разорвать.  Это казалось наваждением.  Ген, в общем-то, тоже будто где-то погряз — его взгляд был немного расфокусированым, очень блестящим, дрожащим, но вот он слегка приподнял уголки своих нежно-розовых губ и прошептал. — Спасибо, Сэнку-чан.  Мира вокруг словно не существовало. Не было ничего, кроме этих огромных кошачьих глаз, очаровательно покрасневшего носа и невесомой улыбки, которую до боли в лёгких хотелось сцеловать.  Ещё мгновение, и Сэнку точно бы не сдержался, прижал бы его к себе, а ещё лучше — прямо к этой стене, забрался бы руками под эту рубашку, и- В общем, Сэнку убрал руку с его плеча и, набравшись взявшейся из ниоткуда бодрости, усмехнулся. — Ну, раз ты здесь, значит, не против потрудиться, я правильно понял?  ••• — …вообще, в настоящих лава-лампах используется парафин, который при нагреве меняет свое агрегатное состояние, становится жидким и легким. Мы же будем использовать спирт и масло, принцип примерно тот же, правда реакция будет протекать не так долго, но для детского конструктора сойдёт. Спирт расширяется лучше всего, масло на втором месте, а вода вообще почти не расширяется. Из-за разных коэффициентов расширения меняется объём жидкостей, они вытесняют друг друга, масло поднимается, спирт опускается, и всё по новой. Понятно? Я тут уже всё приготовил, надо только собрать, — Сэнку продемонстрировал заставленный банками, склянками, проводами и лампочками стол в дальнем углу своей домашней лаборатории.  Ген хлопнул ресницами, с любопытством оглядываясь по сторонам. — У тебя дома настоящая лаборатория? То есть, ты не просто ботаник, ты деятельный ботаник?  Сэнку закатил глаза, натягивая на себя халат и защитные очки, и швырнул в Гена второй комплект. — Я учёный, балбес, а теоретическое знание без практического — всё равно, что учиться плавать по книжкам. Бесполезно.  — Яяяясненько, — кивнул Ген, быстро запаковавшись в лабораторное обмундирование. — Ну, честно говоря, из твоих объяснений я понял ровно полтора слова.  — Тогда хотя бы запомни первое правило лаборанта: слушай и делай. Молча.  Ген ухмыльнулся. — О, это я могу.  Сэнку фыркнул. — Сильно сомневаюсь.  — Ты ранишь меня в самое сердце! Я буду лучшим лаборантом в твоей жизни! — Театрально ахнул Ген. Сэнку усмехнулся и всучил ему канистру со спиртом.  Делать лава-лампу было не сложно, но победить дурацкое смешивание масла с красками ему не удавалась уже несколько часов. В очередной раз тщательно растирая по стенкам мензурки краситель, Сэнку выругался сквозь зубы — оставался осадок, а значит, цвет хлопьями отслоится от пузырьков в лампе, и получится нисколько не волшебное месиво.  Ген, который в это время старательно и правда молча вымешивал 13 частей 70%-го спирта и 6 частей 90%-го, услышав ругательство, обернулся. — Что случилось? — Бля, я не понимаю, почему масло не красится. Бред какой-то, я специально купил масляные краски, они на жирорастворимых красителях и- — Это не масляные краски, Сэнку-чан, — Ген каким-то образом совершенно незаметно оказался рядом и уже изучал тюбик с логотипом художественного магазина. — Они акриловые.  Сэнку моргнул.— Не может быть! — Взял тюбик. Покрутил в руках. — Выглядит как масляные…  Тонкий и длинный палец, на удивление холодный, скользнул по руке Сэнку, указывая, где мелким шрифтом и правда было написано «акриловый». — Вот же, — хихикнул Ген, и, Сэнку показалось, или это мимолетное прикосновение длилось чуть дольше, чем было бы уместно, но не то чтобы он собирался на это жаловаться. — Я не очень шарю в химии, но что-то мне подсказывает, что оно не растворится, сколько бы ты его ни мучал.  — Блядь, — выдохнул Сэнку. — Вот я идиот… И где я сейчас возьму жирорастворимые красители? Ген, задумавшись, постучал пальцем по подбородку. — Тебе принципиально нужен синий? Оказалось, что где-то в недрах кухни Сэнку завалялся пакетик с куркумой, и Ген его умудрился раскопать. На ворчание Сэнку, что масло нужно вовсе не для готовки, и специи вряд ли тут будут уместны, он, заговорщицки подмигнув, насыпал в мензурку буквально крошечную щепотку куркумы, которая замечательно и буквально в считанные секунды окрасила это самое несчастное масло в насыщенно-жёлтый, словно закатное солнце, цвет.  Может быть, Сэнку и пришло бы что-то подобное в голову, но, скорее всего, он провозился бы ещё с полчаса и забил, а завтра поехал за настоящим химическим красителем. Но Ген умудрился решить эту задачу почти играючи, и даже придумал бросить в свой спиртовой раствор пару хлопьев найденной в закромах лабораторного стеллажа марганцовки, превратив его в ярко-лиловую жижу.  В которой сейчас, когда они, наконец, собрали эту несчастную конструкцию и зажгли лампу накаливания под колбой, медленно всплывали, залипательно бултыхаясь, окрашенные куркумой масляные желтки.  — Красивое сочетание, правда? — Тихо спросил Ген, не отрывая своих блестящих глаз от лавовых пузырей. — И выглядит просто волшебно. Но зачем ты это вообще делал? — Это я собираю конструктор для племянницы моей близкой подруги, и нужно было проверить, что всё правильно и безопасно работает, — также тихо ответил ему Сэнку.  Он сейчас смотрел не на лампу, конечно. С лампой всё было понятно, а вот оторвать глаз от своего внезапного лаборанта, который заворожённо, с удивительно мягким выражением своего довольно хищного лица, смотрел на их простенькое изобретение, было невозможно.  — Ух ты, — Ген улыбнулся. — Сколько ей лет? — В сентябре исполнилось десять. Её зовут Суйка.  — О. Ей очень повезло, — его бархатистый голос немного дрогнул, почти незаметно, но Сэнку сумел уловить. — Немного завидую вашей Суйке. Я был бы счастлив иметь что-то подобное в десять, — кошачьи глаза вдруг стали невыносимо грустными, такими сердцедробительно-печальными,  что Сэнку невольно подался ближе в неконтролируемом желании обнять и утешить.  Но это было бы странно. Наверное. Очень странно было прикасаться к нему без разрешения, даже столь невинно. Они ведь собирались здесь просто «побыть» и «поговорить», без всяких там чувств.  Впрочем, это тоже было странно. Сэнку так и не решился задать вопрос, какого, собственно, хрена произошло этим вечером, потому что некоторым вещам нужно просто случаться. Так когда-то Бьякуя говорил.  Но Ген, чёртов волшебник, истинный Менталист, словно почувствовал этот порыв. Он повернулся к Сэнку, стоя так близко, что у Сэнку щемило в груди, и выгнул бровь. — Ты хочешь что-то спросить, да? — Сэнку почти чувствовал тепло его тела, и от этого немного вело голову, и, если бы он открыл сейчас рот, то, вероятно, ляпнул бы что-то неуместное. Поэтому он просто кивнул. Ген же лишь тонко улыбнулся в ответ и пожал одним плечом. — Видишь ли… я в десять лет оказался в приюте. И мне бы очень хотелось собирать лава-лампы из конструктора, который сделал друг моей тёти специально для меня, но у меня не было ни тёти, ни друга, ни возможности быть обычным ребёнком.  Его голос звучал спокойно и размеренно. Слишком спокойно, чтобы Сэнку поверил, что он в порядке. — Как ты оказался в приюте? Ген вскинул на него свой влажный взгляд. Он был немного выше Сэнку, но прямо сейчас казался таким крошечным, таким уязвимым. Он смотрел на Сэнку долго, изучающе, словно пытаясь найти для себя ответ на какой-то внутренний вопрос. Спустя несколько долгих секунд он усмехнулся. — Ты спрашиваешь об этом, но даже не заикнулся о том, почему я вообще к тебе приехал. Ты такой странный, Сэнку-чан.  — Не страннее тебя, — пожал плечами Сэнку, — если не хочешь, не отвечай. Я не настаиваю, — он стянул с себя халат, выбросил его в корзину и отправился к раковине отмывать руки.  — У меня сегодня день рождения.  Сэнку замер, не успев смыть с ладоней мыльную пену. — Серьёзно? — Он быстро ополоснул их и обернулся. — И ты приехал ко мне? — Я не хотел быть один, — Ген поджал губы, удивительно смущённый и словно понурый, что сильно разнилось с его обыкновенно дразнящим и слегка распутным амплуа. — Но если быть до конца честным, я хотел побыть рядом с тобой. Мне показалось, что хотя бы сегодня я… заслужил.  — Заслужил? — Нахмурился Сэнку. — Побыть со мной? Бля, я правда тебя не понимаю, Ген. — Менталист вдохнул было, чтобы ему ответить, но Сэнку успел его перебить. — Но, раз уж у тебя день рождения, что ты точно заслужил, так это именинный торт.  — Торт? — Ген непонимающе хлопнул своими чернильными ресницами, и Сэнку растянулся в ухмылке.  — Фирменный торт семейства Ишигами! ••• Следующий час они буквально громили кухню. Она и так была слегка разрушена кропотливыми поисками куркумы, но после обкидывания печеньем и обмазывания всего сущего в радиусе километра плодом чудес интернациональной дружбы — сгущёным молоком — помещение можно было считать жилым лишь с большой натяжкой.  — Откуда ты знаешь этот странный рецепт, Сэнку-чан? — Хохотал Ген.  — Когда-то отца научили его коллеги, русские космонавты, когда приезжали к нему в гости, — объяснял Сэнку, замешивая приторно-сладкий крем из сгущёнки и перетёртых бананов, которые каким-то чудом завалялись в холодильнике. — С одним из них, с Шамилем Волковым, на МКС летал и я. Он меня и снабдил запасом этой странной русской консервы.  — Это не похоже на здоровую космическую пищу, — хихикнул Менталист, облизывая ложку. — Жирное и сладкое! — Ага, — усмехнулся Сэнку. — Но на самом деле, ничто не похоже на эту здоровую космическую пищу, кроме неё самой. И она отвратительна. На МКС давно уже есть почти нормальная еда. Рамен, например.  — Да ладно? Расскажи! И Сэнку рассказывал, а Ген смеялся. Они возились вместе на небольшой кухне, и это было так чертовски уютно, что Сэнку готов был законсервировать этот сладкий момент, словно сгущёное молоко, и хранить его у себя под рёбрами всё следующее десятилетие подряд.  Ему, конечно, ещё предстоит уборка сроком не меньше вечности, но каждая эта удручающе мучительная минута будет потрачена не зря — всё окупил серебристый колокольчатый смех и искрящиеся весельем кошачьи глаза.  И то, как их пальцы соприкасались, когда они крошили песочное печенье в четыре руки. И то, как краснел кончик пуговичного вздёрнутого носа, когда Сэнку, в пылу веселья, даже не думая над тем, что делает, невесомо стёр пальцем с его щеки налипший сладкий крем.  И то, как Ген потом этот крем с его пальца слизнул.  — Это слишком вкусно и слишком раритетно, чтобы даже капелька пропадала даром, — задорно смеясь, прокомментировал он.  «Как же я, блядь, хочу тебя поцеловать» — медленно умирая изнутри, подумал Сэнку.  Торт в итоге получился совершенно непривлекательным на вид. Сэнку, скрепя сердце, назвал его ужасающим, но Ген утешительно возразил.   — Это просто артхаус от мира кулинарии, Сэнку-чан! — Однако спустя минуту, прищурившись, уточнил. — Но ты уверен, что это вообще можно есть?  — Возможно, не в три часа ночи, но у тебя ведь день рождения, так что плевать. О, кстати! — Сэнку залез в выдвижной ящик и немного там покопался, извлеклая маленькую уже использованную в январе свечку. Он воткнул её в кусок торта и зажёг. — С днём рождения, Менталист.  Кошачьи глаза сияли так ярко, что хотелось зажмуриться, глупое сердце Сэнку почти не выдерживало плескавшихся растопленной магмой у него в груди чувств.  — О, боги, — тихо и дрожаще выдохнул Ген, — Сэнку, ты… спасибо. — Он закрыл глаза, видимо, загадывая желание, и спустя несколько секунд задул крохотное пламя. — Я даже не помню, когда в последний раз это делал.  — Да? — Удивился Сэнку. — Почему? — Ну… — замялся Ген. — Последние шестнадцать лет я не особо праздновал дни рождения.  Ох. Точно.  Чёрт.  Сэнку уже и забыл об этом внезапно свалившемся на его неуспевающее за чувствами сознание факте.  Ген вырос в приюте.  И, блядь. Опять он выглядит поникшим. Сэнку отчаянно не хотелось, чтобы он был поникшим. Сэнку хотелось, чтобы тонкие розовые губы дразняще улыбались, а красивые глаза переливались всеми оттенками грозового неба, чтобы… — Я тоже был в приюте.  — …что? Сэнку вздохнул. — Это было недолго, но… мои родители погибли, когда мне было три. Я, конечно, был совсем маленьким, но точно помню, что это было ужасно. Мне жаль, что тебе пришлось это пережить.  — А как же твой отец? — Удивлённо спросил Ген.  — Бьякуя? Он мне не родной, — Сэнку пожал плечами. — Он был другом моего отца, насколько я знаю, и усыновил меня. Лет до пятнадцати я называл его просто по имени, хотя он был лучшим отцом, которого я мог желать.  Красивое лицо напротив стало таким мягким. Во взгляде заплескалась почти обволакивающая нежность. Ген взял две тарелки с кусочками торта и направился к дивану, увлекая Сэнку за собой. — Что изменилось в пятнадцать?  Сэнку уселся на диван рядом с ним, откинувшись на подушку одним плечом. Ген передал ему в руки торт. — Он полетел в космос, — Сэнку облизал вилку. — Когда я смотрел трансляцию из Байконура, знаешь… я был, конечно, очень счастлив и горд за него. Но мне вдруг стало так страшно.  — Осознал, как сильно он важен для тебя?  — Ага.  Ген отломил кусочек торта и одобрительно застонал, когда засунул его в рот. — Чёрт, это потрясающе!  Сэнку довольно усмехнулся. — Ещё бы! — Это не торт, это истинное греховное удовольствие! — Наслаждайся, пока можешь! — Вас там всех на МКС учат наслаждаться греховными удовольствиями? — лукаво сощурившись, уточнил он, и Сэнку поперхнулся. Ген рассмеялся, и, успокоившись, растянулся в лучистой улыбке, такой светлой, что у Сэнку защипало глаза. — Спасибо, Сэнку-чан. Это… чудесно. Мне давно не было так весело.  — Всегда пожалуйста, — он пожал плечами. — Я рад составить тебе компанию.  Ген хихикнул и, отложив вилку, остервенело почесал лоб. — Блин, — он закатил глаза, — опять я про него забыл, — и стянул со своей головы парик. Сэнку уставился на него, забыв закрыть рот после того, как засунул туда кусочек торта. Ген, увидев выражение его лица, заливисто хохотнул. — Боги, Сэнку-чан, ты бы себя видел! — Это парик?! — Сэнку моргнул. — Я был уверен, что парик — это чёрно-белые волосы! Ген прыснул в кулак. — Нет, эта благородная седина исключительно моя собственная, — он отбросил свой чёрный боб в сторону и тихонько зашипел, массируя пальцами голову.  — Зачем ты носишь парик?  — Отличный вопрос, следующий вопрос, — фыркнул он. — О, Сэнку-чан, а ты случайно не хочешь немного помять мне голову? В честь праздника, так сказать. Самому не очень удобно.  Сэнку моргнул. Сглотнул.  Ген сам предлагает к нему прикоснуться? Это, конечно, очень невинное прикосновение, но тем не менее! Могло ли это что-то значить? Да нет же, Ишигами, не будь таким сопливым придурком, это всего лишь массаж головы, чт-   Ген смотрел выжидающе, и, видимо, осознав всю тяжесть короткого замыкания в мозгу у Сэнку, примирительно вскинул руки. — Я не настаиваю! Извини, что предложил, просто… — Я хочу. Давай. Иди сюда, — Сэнку протянул к нему руку, но Ген, просияв, скользнул с места и приземлился на пол между его ног, откидываясь на основание дивана. Сэнку оторопел, но… Что ж, так и правда было удобнее. Да. Это совсем ничего не значило. Он осторожно запустил пальцы в чёрно-белые пряди, и… — Чёрт возьми, твои волосы такие мягкие.  И ты так вкусно пахнешь. И ты такой тёплый. И к тебе так приятно прикасаться.   Ген хихикнул. — Спасибо, — и тут же тихо застонал, — ох, боги, Сэнку-чан, как же хорошо.  Сэнку ощутил, как стремительно краснеют его уши. Незаконно издавать такие звуки и говорить такие вещи, прижимаясь при этом к его бедру, когда Сэнку не имел права ни на какой другой контекст.  Нет, ну как же он приятно пахнет. И какие же у него мягкие волосы.  Сэнку вполне себе может насладиться и таким контекстом.  — Когда мне было десять лет, — спустя несколько минут молчания вдруг тихо начал Ген, — я пришёл домой со школы и увидел мамины туфли. Я так удивился, мама должна была быть на работе, но обрадовался, что она дома. Я забежал в комнату, у нас был совсем крошечный дом, знаешь? Такие, где одна большая комната, и… Так вот, я забежал в комнату, а там… — его голос задрожал, и Сэнку замер, испугавшись. Ген всхлипнул. Сэнку нежно, так нежно, как только умел, погладил его за ухом, по шее, по затылку, и Ген продолжил, рвано выдыхая. — …а там мама висит в петле. Ты когда-нибудь видел висельников, Сэнку?  — Нет. Чёрт, Ген, это… Это ужасно.   Он шмыгнул носом. — Я был тогда совсем маленьким, самым низким в классе. Много болел. И я поставил стул, побежал за ножницами, пытаясь разрезать верёвку и снять её тело, и… я даже пытался делать ей искусственное дыхание, но она была уже давно мертва. И выглядела она просто жутко. Этот язык… Но я не понимал. Я плакал и просил её проснуться.  Сэнку потянул его к себе за плечи, и Ген подался, заползая на диван, усаживаясь прямиком в его объятия. Сэнку осторожно погладил его по спине, пытаясь унять дрожь в хрупких плечах, ощущая, как собственное сердце вдруг превратилось в кирпич и свалилось куда-то в желудок. — Мне так жаль, Ген.  Ген помолчал немного, уткнувшись носом куда-то в плечо Сэнку, и продолжил. — А вечером пришёл отец и избил меня за то, что я её не спас. Сказал, что она умерла из-за меня, из-за того, что я такой непослушный и всегда болею, и… — из его груди вырвалось рыдание, и кирпич в желудке Сэнку рухнул ещё ниже, прямо в пятки, пробивая насквозь всё нутро. — …и это правда ведь было так, Сэнку-чан. Мама правда часто плакала от того, что я болею, и они ругались с отцом, что мне нужно столько денег на лекарства, а денег совсем не было тогда, и… Сэнку притянул его ещё ближе, вжимая в себя, окутывая его своими руками в жизненно необходимой ему самому попытке защитить. — Ген, ты не виноват, ты не мог быть в этом виноват… Он мотнул головой, и Сэнку мягко погладил его по волосам. Спустя несколько минут тихих объятий Ген чуть выпутался из рук Сэнку, утирая слёзы, размазывая по щекам следы подводки. — Отца убили через несколько месяцев в пьяной драке, — сухо добавил он и пожал плечами. — Поделом ему, он был тем еще мудаком. Но так я и оказался в приюте. И так я начал седеть. К двенадцати башка была уже на четверть белой, к пятнадцати — вот такой. Больше, вроде, не распространяется, но… вот так.  Кошачьи глаза, чуть припухшие, покрасневшие, но от этого словно только ещё более выразительные, наконец взглянули Сэнку в лицо. Сэнку протянул к нему руку, осторожно заправляя за ухо длинную белую прядь, ещё раз с наслаждением удивляясь тому, насколько эта прядь была мягкой и шелковистой. — У тебя очень красивые волосы. Я слышал, что такое окрашивание сейчас модно. Так зачем ты их прячешь? Ген фыркнул. — Ты прямо как Укё.  — Который ваш звукач? — Угу, — кивнул Ген. — Он тоже минимум раз в неделю задаёт этот вопрос.  — И что ты ему отвечаешь? — Что, когда я надеваю парик, то становлюсь Менталистом. А когда снимаю, становлюсь собой. В группе, кроме Укё, никто не видел меня без него. А, ну, ещё Цукаса случайно видел, но он достаточно тактичный, чтобы не задавать вопросов.  Сэнку усмехнулся. — Если это камень в мой огород, то я никогда тактичностью не отличался.  — Это не камень, — мягко улыбнулся Ген. —  И точно не в твой огород, Сэнку-чан. Ты удивительный.  — Спасибо тебе, что поделился. Я… ценю это.  — Ну, ты же рассказал мне о своём детстве! Я решил, что так будет честно. — Кошачьи глаза блеснули весельем. — Итак, мой день рождения набирает обороты! Уже был торт, — Ген принялся загибать пальцы, — поздравления, уютные обнимашки, даже шоу-программа с волшебными лампами! Вот это я, конечно, здорово к тебе заявился.  Сэнку усмехнулся. — Тоже мне, шоу-программа.  — А что, мне понравилось, — он хихикнул. — Но, если тебя такая шоу-программа не устроила, а ты, так уж вышло, мой единственный гость, я могу тебе сыграть! — Во-первых, ты мой гость, — усмехнулся Сэнку. — А во-вторых, на чём ты у меня сыграешь, балда? Если только на моих нервах.  Ген кокетливо подмигнул ему. — О, я тебя удивлю! ••• Оказалось, что в той огромной кожаной сумке у него был синтезатор, тот самый, на котором он играл на фестивале.  Ген ловко расчехлил его и, конечно, первым делом сыграл «хэппи бёздэй», заставляя Сэнку себе подпевать. Сэнку не был уверен, что в четыре утра его соседи были сильно в восторге от таких развлечений, но, эй, Сэнку ведь ничего на этот раз не взрывал, и это уже стоило некоторого снисхождения.  Они смеялись, вспоминая все дурацкие детские песенки, Ген импровизировал, переделывая известные рекламные джинглы, и Сэнку даже не заметил, как получилось так, что они оказались совсем рядом друг с другом.  Соприкасаясь плечами.  Тычась друг в друга коленками.  Ощущая тепло тел друг друга.  Ген, раскрасневшийся от веселья, лучисто улыбался. — Я чувствую себя немного пьяным.  — И я, — кивнул Сэнку. — Но я клянусь, сгущёнка, хоть и из России, не алкогольная.  Ген смешливо фыркнул. — О, если бы она была алкогольная, меня бы уже стошнило трижды.  — А тебя нет? Выглядишь потрёпанным.  — Ты злой! — Ген, смеясь, пихнул его в бочину. — Я просто умылся! Кто виноват, что я тут рыдал тебе в плечо? — А что, по-твоему, это я виноват? — ахнул Сэнку. — Это клевета! — Кто же ещё! В мой-то день рождения!  Сэнку рассмеялся. — Чем мне загладить свою вину, о, несчастный именинник? — Спой мне свою песню про число пи.  — Нет! — Возмутился Сэнку.  Ген взмолился. — Ну, пожалуйста! — О, поверь, это ужасная идея!  — Я сыграю тебе всё, что захочешь! — Сыграй мне песню, что пел на фестивале.  Сэнку сам не понял, как это сказал. И зачем. Он помнил эту песню слишком хорошо. Но… хотелось убедиться, что он и правда имеет к ней отношение.  Ген выглядел ошарашенным. — Но… — Три, запятая, сто сорок один, — начал тихо напевать Сэнку, — пять девять два, и шесть пять и три… — Ген прыснул, но Сэнку невозмутимо продолжил. — Пять восемь девять, семь девять три, два три и восемь, и шесть сорок три… — Ладно, ладно, — Ген продолжал хихикать, его кошачьи глаза сияли миллионами смешливых искр, и Сэнку готов был раствориться в этом сиянии, — я понял, что композитор из вас, профессор Ишигами, примерно такой же, как и художник.  — Я тебя предупреждал, — ухмыльнулся Сэнку. — Твоя очередь.  Ген опустил голову в неожиданном приливе робости. Хрупкие пальцы снова легли на клавиши. — Хорошо. Если ты просишь… Раздалась уже знакомая мелодия, и Сэнку прикрыл глаза, наслаждаясь.  — Дыханьем своим по острым твоим ключицам. Надо же было такому со мной приключиться… Его голос, кажется, был ещё нежнее, звучал ещё чувственнее, чем на концерте. Не было дыма и света софитов, но здесь, в небольшой гостиной Сэнку, в оранжевом сиянии торшера и созданной ими же сегодня лава-лампы, всё казалось ещё более очаровательным. Ещё более интимным.  — …и, глядя на звёзды, я буду всегда ненароком, вспоминать о тебе - таком светлом, таком глубоком….   На этих словах, у Сэнку снова защемило в груди. Это не могло ничего не значить. Просто не могло.  Сэнку слушал его, смотрел на него, и, чёрт, как же он красив. От острой линии его точёной челюсти и абсурдно совершенных, удивительно мягких волос до безупречно светлой, почти фарфоровой кожи, этих неотступных, бездонных, всепоглощающих кошачьих глаз, которые смотрели на Сэнку так, будто во всём мире не существовало больше ничего.  Никого.  Каждый перелив этого нежного, вкрадчивого, бархатистого голоса отзывался внутри у Сэнку щекочущим, будто прохладным, похожим на пузырьки шампанского чувством, которого он сроду в себе не ощущал. Сэнку словно надышался газом — голову вело, хотелось кричать, и, блядь… Кажется, Сэнку был влюблён.  Нет, он понимал, что Ген ему нравится, сильно, очень, до онемевших пальцев, осознавал, что это, скорее всего, и есть та самая пресловутая влюблённость, но, блядский боже, прямо сейчас Сэнку вдруг осознал, что он влюблён так сильно, что, если бы он жил в каком-то диснеевском мультике, вокруг него распускались бы цветы и сияла радуга. И, чёрт. Как же хотелось его поцеловать.  Невозможно.  Немыслимо.  — Ты нравишься мне, так нравишься,  милый, очень. Умоляю, беги, убегай от меня, что есть мочи… — О, БИШАМОНТЕН, МОЖЕТ БЫТЬ, ВЫ ЗАТКНЁТЕСЬ УЖЕ, ЗА ОКНОМ ПОЧТИ ПЯТЬ УТРА, ДАЙТЕ ЛЮДЯМ ПОСПАТЬ! — Внезапно раздалось из-за стены вместе с глухим стуком, и Ген, взвизгнув, захлопнул крышку синтезатора.  Сэнку раздосадованно застонал, во второй раз за последние несколько часов ощущая, как разбивается волшебство. — Вот же блядство. Кажется, шоу-программа на сегодня окончена.  Ген печально поджал губы, но спустя мгновение снова просиял. — О, может быть, у тебя есть карты? ••• Карты нашлись и шоу-программа продолжилась.  Ген запаковал обратно свои клавиши, и сел напротив него, так близко, что они соприкасались коленками, и от каждого этого мимолетного контакта Сэнку приходилось напоминать себе, что ему всё ещё нужно дышать, чтобы жить, а не только смотреть на него.     На то, как ловкие пальцы тасуют колоду.  На то, как очаровательно дёргается кадык на тонкой белой шее, когда он смеётся.  На то, как он морщит кончик своего пуговичного носа, когда Сэнку опускает очередную идиотскую шутку.  На то, как сияют его глаза, когда Сэнку не сразу понимает, в чём секрет очередного фокуса.  Сэнку, кажется, медленно умирал изнутри, и больше не мог терпеть этой сладкой агонии.  — Ген, — выдохнул он внезапно прямо посреди истории о создании какого-то сложного карточного трюка.  Ген захлопнул рот и забавно склонил голову вбок. — Да, Сэнку-чан? Сэнку до зуда под кожей хотелось к нему прикоснуться, и, блядь, была не была, он протянул к нему руку, осторожно касаясь прохладных пальцев. — Останься со мной.  — В каком смысле? — Чуть нахмурился Ген, но руку свою не одёрнул.  Сэнку осмелел и обхватил ладонью его ладонь, нежно поглаживая подушечку под большим пальцем. — Я знаю, что обещал тебе просто поговорить без всяких чувств, но… нам ведь хорошо. Я за эту ночь, кажется, был счастливее, чем за всю жизнь. А ты?.. Ген судорожно выдохнул, напрягаясь, кажется, до кончиков волос. — Сэнку-чан, я… — Ответь. Тебе было сегодня со мной хорошо? — Да, — просто ответил он. — Мне было удивительно с тобой хорошо.  Сэнку поднял брови, нежно поглаживая тонкую кожу на его запястье. — И мне. Ты невероятный, Ген. Ты заполонил все мои мысли. Я… хочу быть рядом. Я не понимаю, почему ты просишь меня бежать, почему говоришь, что ты какой-то не такой, плохой, я вижу лишь удивительного, тонкого, фантастического человека, ради улыбки которого мне хочется перевернуть мир. Останься со мной, Ген. Я тебя не подведу.  — Боги, Сэнку… — его прохладная ладонь чуть извернулась, переплетая их пальцы, и это крошечное движение окатило его волной почти удушающей надежды. — …во всём мире нет такого слова, чтобы описать, как сильно я хочу остаться.  — Но? — Сэнку всем своим существом ощущал, что это «но» точно есть.  Ген горько улыбнулся, убирая свою ладонь, оставляя за грудиной у Сэнку сосущее чувство потери. — Если бы я мог, милый мой Сэнку-чан. Если бы я только мог.  — В чём проблема? — Всё в груди умирало с какой-то несокрушимой скоростью.  — Ну, как минимум, в том, что, — он посмотрел на часы, — через три с половиной часа я уезжаю в мировое турне.  Сэнку моргнул. — Ну и что? — На полгода, Сэнку-чан. Минимум, — грустно улыбнулся Ген. — И, как бы мне ни хотелось, остаться здесь с тобой я не могу, — его голос дрожал, он явно нервничал и, раздобыв валявшуюся рядом салфетку, принялся аккуратно складывать из неё цветок. — О, кстати, ты ведь дружишь с Рюсуем Нанами? Скажи ему, чтобы он навещал Мирай.  Сэнку нахмурился. — Какую ещё Мирай? — Это младшая сестра Цукасы. Она в коме, в центральной больнице. Нас не будет полгода, и Цукаса очень волнуется, что никто не будет её навещать. Я подумал, может, Рюсуй навестит?… — Ген- — Обещай, что скажешь ему, — Ген тараторил, явно пытаясь увести разговор в другое русло. И, кажется, он и правда беспокоился о младшей сестре парня Рюсуя. Это было даже мило.   Поэтому Сэнку вздохнул. — Обещаю, — кивнул он обстоятельно, — обязательно скажу об этом Рюсую. Но, Ген, полгода — это ведь не срок. Я буду тебя ждать.  — Пожалуйста, не нужно, Сэнку-чан, — Ген замотал головой. — Просто живи. Я не стою того, что ты меня ждал. Я даже не стою того, чтобы ты обо мне думал.  — Ген- Ген обхватил его руку, вкладывая в ладонь аккуратный бумажный цветок. — Умоляю, Сэнку. Просто живи. Без меня.  — Я не уверен, что смогу.  — Конечно, сможешь, глупый, — вздохнул Ген, подбираясь чуть ближе. Он дрожащей рукой убрал со лба Сэнку выбивавшуюся прядь и нежно обнял его покрасневшее лицо своими прохладными ладонями. — Ты ведь удивительный. Самый чудесный человек из всех, что знаю, — Ген осторожно погладил его скулы большими пальцами, и всё нутро Сэнку скрутилось горько-сладким спазмом. — Это была лучшая ночь на моей памяти. Спасибо тебе за неё.  Сэнку отчаянно не понимал ни-че-го. Он ощущал себя затесавшимся на скалистом обрыве ростком, которого отчаянно мотает всеми ветрами, но он каким-то чудом держится — исключительно на абсурдной надежде и силе воли. Его руки невесомо взметнулись к фарфоровым щекам, осторожно, словно боясь разрушить, обхватывая его ладонями точно так же, как держал его сейчас Ген. — Я дождусь тебя.  — Не нужно. Запомни это мгновение. Эту ночь. Нас с тобой. Я запомню, и это всегда будет согревать меня, — он шептал, и в его глазах отражались галактики. — И ты, пожалуйста, не забывай меня. Я хочу, чтобы мы запомнили этот момент на всю жизнь.  — Как же я могу тебя забыть? — Как многие. Я всего лишь случайный гость в твоей великолепной жизни, знаешь?  Сэнку усмехнулся. — Я так хочу тебя поцеловать.  — И я хочу, Сэнку-чан, — его голос звучал так нежно. — Ты себе даже не представляешь, как сильно я этого хочу.  — Тогда могу я?… Ген медленно выдохнул. — Ты знаешь, какие поцелуи никогда не забываются? Те, которые так и не случились.  — Ген… — Нет-нет, правда, Сэнку, — он улыбнулся горько, но всё ещё лучисто, так, что Сэнку хотелось зажмуриться. — В самих поцелуях ведь мало чего сущего, ну, подумаешь, просто слизистая к слизистой, обычный обмен слюной. Самое ценное в поцелуях — это мгновение «до».  Сэнку моргнул. — Что? Ген опустил его лицо из своих ладоней, и Сэнку сделал то же самое. — Я про этот момент, когда… ну, закрыты глаза, и люди тянутся друг к другу в сладостном предвкушении, когда сердце заходится бешеной трелью и вот-вот… — он усмехнулся. — Вот это мгновение никогда не забывается.   — Думаешь, оно забудется, если губы всё-таки сомкнутся?  — Конечно.  Сэнку пожал плечами. — И ты предлагаешь?… — Да, — Ген улыбнулся самыми уголками губ. — Чтобы хранить под рёбрами эту ночь, этот момент и наш с тобой так-и-не-случившийся-поцелуй.  — Ты меня с ума сводишь, — улыбнулся Сэнку. — Но… ладно. Давай.  — Давай.  Они были так близко. Сэнку мог разглядеть каждую эту длинную ресницу, каждую ртутную каплю в его грозовых радужках. Такой красивый. — Закрой глаза, Сэнку-чан.  И Сэнку закрыл.