Иначе

— Вы, наверное, к любимой своей летите, да? Сэнку оторопело моргнул, оглядываясь на внезапный источник звука. Рядом с ним, на соседнем сидении у иллюминатора, с любопытством глядя на него, сидела очаровательно закутанная в плед старушка и улыбалась какой-то обволакивающе-доброй улыбкой. Он моргнул ещё раз. — Э… Вы ко мне обращались? — Конечно, к вам! — Старушка рассмеялась. — Что-то я здесь больше не вижу молодых людей с влюблёнными глазами! — С влюблёнными глазами?… — Сэнку нахмурился. — Что вы имеете в виду?  Она мягко вздохнула. — Ах, ну как же! Видно, что вы очень волнуетесь, но всё равно просто сияете, и с губ не сходит тихая улыбка. Так бывает только у влюблённых… Уж я-то пожила, я точно знаю! Сэнку усмехнулся. От её слов в груди сладко заныло, и он действительно поймал себя на том, что совершенно бессмысленно улыбается. — Что ж, опыт вас не подвёл.  — Ах, эта юная любовь! — Просияла старушка. — Я вот тоже когда-то летала к своему Харуто, когда он уехал учиться в Токио… Каждый раз перед встречей волновалась, как в первый! — Она смахнула с глаз невидимую слезинку. — А когда возвращалась домой, было так грустно. Знаете, однажды… Сэнку вздохнул. Он не был большим любителем поболтать со случайными незнакомцами (о, да, Ишигами, а особенно ты не любитель заниматься с этими случайными незнакомцами не менее случайным сексом), но прямо сейчас, на этом чёртовом рейсе Токио-Осака, ему точно нужно было занять чем-то свой разум, чтобы не выпрыгнуть к чёртовой матери в ближайший иллюминатор от чувства собственной ничтожности и страха облажаться.  Он и правда летел… ну, пусть не к любимой, но к человеку, мысли о котором не отпускали его уже грёбаный месяц.  Грёбаный месяц Сэнку не мог толком сосредоточиться. Грёбаный месяц Сэнку не мог нормально спать. Грёбаный месяц Сэнку даже не мог спокойно находиться в своей собственной квартире — она казалась насквозь прошитой его присутствием, хотя он пробыл там всего пять с половиной часов.  Лучшие пять с половиной часов в грёбаной жизни Сэнку.  А он, между прочим, летал в космос и выигрывал в партии ДнД.  Пиздец, как и когда он умудрился стать таким отвратительно-влюблённым слизняком? Весь этот грёбаный месяц он жил, словно в тумане, словно в расфокусе, словно весь мир поставили на скорость х2, а Сэнку забыли на это ускорение переключить, и он нихрена не понимал в этой снующей вокруг него каше, до сих пор пытаясь переварить ночь на 1 апреля.  Его эффективность на работе очевидно просела, хотя он умудрился вписаться и в новые, удивительно сложные проекты, его заинтересованность в социальных коммуникациях снизилась не меньше, чем на 60%, он ощущал себя практически без сил, каждый день включая на повторе одни и те же песни, бесцельно просматривая новостную ленту в надежде увидеть мелькнувшее там одно очень конкретное прекрасное лицо, он даже питаться стал хуже — лишь иногда заглядывал в забегаловку к Луне, и то, в основном чтобы просто поболтать, — и всё это потому, что еда стала какой-то безвкусной. Всё вокруг стало безвкусным.  Внутри ревела пустота.  И ревела бы дальше, наверное, если бы Бьякуя, не в силах глядеть на его состояние, в один прекрасный вечер не сказал: «ты потухаешь, потому что бездействуешь, так почему бы тебе не взять ситуацию в свои руки?».  И Сэнку взял.  Ген сказал, что уезжает на полгода, и потому не может остаться с ним. Но кто сказал, что Сэнку эти полгода должен сидеть на месте, сложа руки? Если Ген не может остаться с ним, кто сказал, что Сэнку не может поехать к нему? Это же такой типичный романтический троп — сорваться следом, найти, увидеть, наконец, и броситься в объятия друг друга…  Гена было так приятно обнимать.  Правда, обычно в этих романтических тропах не рассказывается, что делать, если человек, которого нашли, в общем-то, не особо этого хотел, просил его не ждать и вообще — забыть.  Впрочем, Сэнку никогда не увлекался романтическим жанром. Он увлекался исследованиями, анализом, вычислениями… И потому, вместо того, чтобы представлять себе счастливый (или не очень) финал своего внезапного путешествия, приступил к куда более привычной для себя деятельности — принялся исследовать и вычислять. Посмотрел, когда и где будет ближайший концерт в туре группы «Empire of strength». Оказалось, что у них осталось последнее выступление в Японии — в Осаке, — и потом они уже покинут страну. Выяснил (не без Рюсуя, конечно), что в каждом городе, где есть отель сети Nanami, они останавливаются именно там, и… Ну… Отменил все планы на выходные и купил билет на рейс Токио-Осака.  Который, правда, прилетал уже после концерта, но так даже лучше, не нужно будет сидеть под условной дверью, изнывая от неопределённости в ожидании приговора, отсчитывая минуты до того, когда Ген вернётся в номер. Сэнку просто сразу приедет, постучит в дверь, и будь что будет.  Может быть, его прогонят. Может быть, даже не откроют. Может быть, молча посмотрят и закроют перед ним дверь.  А может быть… может быть его будут рады видеть. Может быть, воскликнут «это правда ты, Сэнку-чан?» и бросятся в объятия, разливая своим колокольчатым смехом бальзам на его истосковавшееся сердце… Есть же такой шанс, правда? Есть же? Впрочем, рассуждать об этом не было ни сил, ни времени, ни смысла.  Сэнку добрался до отеля словно в беспамятстве и снял на ресепшене первый попавшийся свободный номер. Вряд ли этот номер ему пригодится. Если его авантюра обернётся фиаско, он, пожалуй, просто поедет на вокзал. Зачем ему оставаться в этом месте, зная, что где-то здесь, буквально в радиусе ста метров, находится человек, который его отверг?  Но если ему откроют дверь и запустят… Чёрт. В общем, Сэнку надеялся, что его собственный номер ему не пригодится в любом случае.  Сэнку зашёл в лифт и нажал на восьмой этаж. Как ему удалось убедить Рюсуя, чтобы тот уговорил своего управляющего Франсуа разузнать, в каких номерах остановились музыканты, останется в анналах истории, но теперь он должен Нанами совместный поход в казино.  Но вот, наконец, спустя месяц изматывающих мазохистических страданий и час полёта до Осаки, Сэнку стоит перед номером 814 в удушающей попытке решиться.  Из-за двери раздавалась какая-то приглушённая музыка, а значит, Ген точно был там.  Хотелось одновременно и сбежать, сожалея о каждом решении и о собственной трусости, и скорее сорвать с себя пластырь бессмысленных переживаний.  Сэнку резко выдохнул и постучал в дверь.  ••• — …ами? Ишигами? Сэнку, мать твою! Сэнку дёрнулся, выронив из рук блокнот, и резко повернулся. — Обязательно так орать?  Ксено Хьюстон Уингфилд — его бывший научный руководитель и нынешний коллега по космической программе — выгнул бровь и смерил взглядом на грани презрения и иронии. — Если бы ты удосужился отреагировать хотя бы на одно моё обращение, мне не пришлось бы повышать голос. Что с тобой не так? Последние полчаса Сэнку отсутствующим взглядом сверлил аналитическую таблицу, которую выслали американцы после очередного созвона, но в голове у него вместо космических исследований гудел космический вакуум. — Всё со мной нормально.  — Очевидно, если бы всё было нормально, ты и вёл бы себя нормально,  так что я повторю вопрос. Что. С тобой. Не так.  Сэнку вздохнул. — Если б я ещё знал, что со мной не так, всё было бы куда проще.  Потому что пока было нихрена не просто.   С утра календарь оповестил его, что на дворе четвёртое апреля, а это значит, что он уже четвёртый день не спит.  Он честно пробовал, но у него не получалось — голову заполоняли мысли, горькие, сладкие, на грани блаженства и отчаяния, образы, от которых становилось душно, воспоминания, от которых что-то под грудиной стягивало спазмом.  На журнальном столике изматывающим сознание напоминанием лежала колода карт и сложенный из салфетки цветок, который Сэнку так и не смог убрать.  Почему ему так плохо? Или хорошо? Что это вообще за чувство, на грани сумасшествия? Он не мог думать о Менталисте, потому что от этих мыслей было почти физически больно, но и не думать о нём Сэнку тоже не мог. Не мог не перебирать в памяти каждый момент рядом, не мог не препарировать в своих мыслях каждую его фразу, каждый взгляд, каждое мимолётное выражение его лица. Стоило Сэнку закрыть глаза, и он видел его — в тот самый момент за мгновение «до» — со всеми его тёплыми ртутными каплями в стальных радужках, длинными чуть слипшимися от умывания обычным мылом Сэнку ресницами, крошечной родинкой в уголке по-кошачьи очерченного глаза… «Закрой глаза, Сэнку-чан».  Зачем Сэнку его послушал? Если бы он совсем чуть-чуть подался вперёд, если бы совсем чуть-чуть настоял на своём, если бы притянул его к себе тогда — когда обнимал ладонями его до абсурда прекрасное лицо, когда гладил большими пальцами эту фарфоровую кожу, когда они были так близко, не только физически, эмоционально близко, кажется, впервые за всю историю их смутного знакомства, — если бы он его тогда поцеловал, было бы сейчас так невыносимо плохорошо? Разглядывал бы он едва ли не часами его номер телефона, который заботливо сохранил в контактах, не решаясь ни набрать, ни удалить? У него не было указаний, что с этими номером делать, но, пожалуй, формулировка «просто забудь обо мне и живи дальше» предполагала удаление номеров. Но что не оговорено, то разрешено. Перебирал бы он в памяти каждый влажный взгляд, каждую секунду тихого серебристого смеха, каждое мгновение доверчивой уязвимости, которые Ген успел ему подарить за шесть их мимолётных встреч, пытаясь понять, значит ли всё это для Гена… хоть что-то? Не просто же так он приехал, правда? Не просто же так сказал, что хотел бы остаться? Ведь не были пустым звуком слова, что он запомнит эту ночь на всю жизнь? Не спроста ведь- — Я никогда не замечал у тебя проблем с концентрацией, даже во времена, когда ты дописывал свою докторскую параллельно с заполнением тридцати двух пакетов грантовых документов и спал два часа в неделю, — Ксено сощурился, глядя на него поверх очков. — Ты здоров?  Сэнку закатил глаза и снова уставился в монитор, разозлившись сам на себя, что снова уехал в мыслях не туда. — Да уж здоровее всяких старикашек.  — Какое же ты хамло, — фыркнул Ксено. — Я старше-то тебя всего на десять лет! И как ты вообще мог понравится Луне? Мне казалось, у неё есть вкус! — На двенадцать, — буркнул Сэнку. — И, что? Откуда ты знаешь, что я понравился Луне? — Я буквально видел, как вы с ней целовались под моими окнами. Сэнку уже успел забыть об этом не самом благородном эпизоде своей биографии. Он хмыкнул. — А. Точно. А не спал ты в пять утра, грустно глядя в окно, потому что тебя преследует старческая бессонница, правильно я понимаю? — Ему в затылок прилетел калькулятор, и где-то на фоне предательски расхохотался Хром. Сэнку раздражённо выдохнул. Почему его всегда окружают одни идиоты? — Так ты ходил на свидание с гостьей доктора Уингфилда? — с любопытством уточнил Хром. — Нет, он не ходил с ней на свидание, — невозмутимо ответил Хьюстон за него. — Потому что он идиот и отшил лучшую женщину, которая могла быть в его жизни.  Хром, казалось, был на грани перегрузки процессора. — Я ничерта не понимаю! Если он целовался с ней, то с кем тогда ходил на свидание? И почему ведёт себя, как влюблённый придурок? — Точно! Вот, кого он мне напоминает, и вот, что с ним не так! — Просиял Ксено. — Я даже в худших своих кошмарах не мог представить, что Ишигами-младший мог влюбиться, но он же буквально выглядит как Бьякуя до того, как Вайнберг ответила ему взаимностью! Тот же взгляд в пустоту и идиотская улыбочка! Мда, Сэнку, а ты ведь подавал надежды, казался истинным адептом рационализма… Хром расхохотался. Сэнку обернулся, окидывая их мрачным взглядом. — Пошли. Нахрен. Оба.  — Да брось, Сэнку, всё равно работать у тебя не получается, — продолжал подначивать Хром. — Расскажи, что там у тебя за любовная драма? Сэнку выгнул бровь. — Кстати о любовных драмах. Ты позвонил Челси? — Ч-Челси? Эммм… — Хром зарделся. — Да времени как-то не было, я…  — Боишься, да?  — Нет, просто- — Ох, блядь, у меня ощущение, что я в кабинете не с двумя учёными мужами, а с двумя пубертатными подростками, — Ксено скрестил руки на груди и презрительно их оглядел. — Я не собираюсь слушать ваш бессвязный поток сопливых вздохов.  Хром захныкал. — Мне тяжело работать в тишине! Давайте хоть радио включим!  Ксено махнул на него рукой и вернулся за свой компьютер. Сэнку в третий раз за неделю подумал, что соглашаться на совместный проект с этим напыщенным придурком с диктаторскими замашками было не самой лучшей его идеей. Хром, приняв их молчание за знак согласия, с довольным видом потянулся к своему старенькому радиоприёмнику, который собирал когда-то по студенчеству вместе с главой их инженерного отдела Касеки, и принялся тыкать в какие-то кнопки и крутить какие-то рычажки.   Сэнку попытался сосредоточиться. Их последние наблюдения буквально подвергали проверке традиционное понимание гравитации, сформировавшееся благодаря работам Ньютона и Эйнштейна, и это, безусловно, было куда важнее любой его «любовной драмы». Он выудил из ящика стола энергетик — ему просто нужно взбодриться и отвлечься. Это не сложно. Он всю жизнь умел концентрировать разум на приоритетной задаче.  А прямо сейчас приоритетной задачей было то, что проведённый им с помощью данных космической обсерватории Gaia анализ динамики 26 500 крупных бинарных звезд выявил аномалии в их орбитальных движениях. И, да, эти аномалии свидетельствуют о том, что устоявшиеся и принятые за единственно верные в научном мире законы гравитации могут быть неприменимы в условиях малых ускорений. Сэнку на несколько раз перепроверил математические модели, присланные американцами, и даже составил несколько вариантов своих собственных, но аналитика и правда не врала: эти звёзды проявляли интригующее поведение. Их ускорение было на 30-40% больше, чем предсказывали все существующие модели.  С этим нужно было разобраться. Эта двойственность буквально противоречила фундаментальным представлениям о природе гравитации и о том, как люди её понимают. Это то, ради чего Сэнку пошёл в науку — понять, как устроена Вселенная, приблизиться к неощутимой истине, и- — …и сегодня у нас в гостях ребята из группы «Empire of strength»! Вау, наконец-то нам удалось заполучить вас в эфир! Внезапно туман концентрации прорезал голос из радиоприёмника. Блядь, ну кто сказал Хрому, что это хорошая идея? Точно, было наоборот: никто не сказал, что эта идея хуёвая. Сам виноват.  Сэнку нахмурился и снова уставился в бесконечный поток цифр.  — …основатель группы, Цукаса Шишио, и её фронтмен, Менталист! — Ну что вы, какой же я фронтмен, —  до боли знакомый голос ворвался в сознание Сэнку, и всё внутри замерло, сердце перестало биться, лёгкие — вкачивать воздух, мозг — обрабатывать хоть какую-то ещё информацию, кроме аудиальной.  — …я всего лишь вокалист.   — Ой, не прибедняйся, ты явно самый популярный из всех нас! Сэнку узнал голос Цукасы, и мысленно усмехнулся. Тот буквально снял слова у Сэнку с языка. Ген точно был самым популярным, самым харизматичным, самым- — Ладно, ладно, но только потому, что не хочу злить нашего Цукасу!  От звучания его серебристого смеха у Сэнку засосало под ложечкой. Пресвятая гравитация, всего четыре дня прошло, а он уже так соскучился.  Сэнку, конечно, уже не пытался работать дальше. Весь он превратился в слух, при этом растрачивая массу усилий на имитацию бурной деятельности во избежание издевательских комментариев Уингфилда. В интервью обсуждали начавшийся тур и первый концерт в Киото, ожидания от путешествий и творческие планы, ничто во всём этом, на самом-то деле, совершенно не было интересным, кроме того, как звучит его бархатистый голос, его серебристый смех, как он остроумно шутит… Далее ведущий спрашивал что-то о навыках ментализма, но Ген только отшучивался и отвечал уклончиво, а Сэнку с улыбкой вспоминал, как ему довелось побыть участником его маленького представления, устроенного специально для него на церемонии вручения премии Асахи. Он не был уверен, объяснял ли Ген ход своих мыслей кому-то ещё, но Сэнку слишком нравилось упиваться иллюзией, что он единственный, кому Менталист раскрыл свои секреты.  — …ну, и вопрос, который отчаянно волнует всех наших слушателей! Та песня, что впервые прозвучала на фестивале Punkspring Tokyo, «Мой звёздный», кажется, сильно отличается от вашего обычного репертуара. С чем это связано? Сэнку навострился. На вопрос ведущего принялся отвечать Цукаса.  — На самом деле, не так уж и отличается, в нашем репертуаре давно есть несколько баллад, на каждом концерте звучит хотя бы одна из них.  — Да, но та песня всё равно звучит особенной, понимаете? И насколько я помню, это первый раз, когда в вашей музыке появились клавишные? Менталист, может быть, вы поделитесь с нами историей её создания? Эта песня всего за три дня побила все рейтинги по скачиванию в Айтюнс! — О, ну… — Менталист растерянно посмеялся, и у Сэнку снова заныло где-то под диафрагмой, — …я даже не знал о рейтингах, Цукаса, ты знал? — Неа, когда мне было смотреть аналитику? — Ну да, да, но всё равно приятно знать. Я не очень понимаю, правда, о чём ваш вопрос, но… — его голос едва уловимо дрогнул, — …эта песня действительно особенная для меня. Довольно личная, и… — Хром, сделай погромче! — Что? Зачем? Сэнку цыкнул. — Просто сделай, пожалуйста! Хром подкрутил регулятор громкости, и Сэнку неосознанно встал с места, сконцентрировавшись на каждом оттенке звучания его голоса.  — …и я придумал эту мелодию, просто как-то вечером бессистемно перебирая клавиши… ну, и именно с ними эта песня звучит так, как она звучала в моём сердце. Клавиши мы решили оставить.  — Значит ли это, что где-то есть конкретный человек, который заставил ваше сердце так звучать? Менталист помолчал немного и коротко ответил. — Да, есть.  Дальше ведущий точно что-то говорил, но Сэнку не мог расслышать, что именно: в его ушах стучал пульс, а в мыслях билось набатом «я заставил его сердце звучать». Неужели правда? Это ведь не для красного словца? Он ведь мог и отшутиться, как делал это во всех остальных вопросах. Или всё-таки эта песня была посвящена не ему? Но, блядство, Ген пел её ему, прямо у него в гостиной, глядя прямо ему в глаза, с такой трепетной нежностью, с такой трогательной уязвимостью, что это не могло ничего не значить.  — Всё? Уже можно делать потише? — Ксено звучал почти издевательски. — Какое неожиданное рвение к поп-культуре, доктор Ишигами, — он растянулся в ухмылке, подозрительно сощурившись.  — В этой группе просто играет парень Рюсуя, — отмахнулся Хром, который, кажется, не обратил внимания на странную реакцию Сэнку.  — Ну да, ну да, — протянул Хьюстон. — Мы ведь были свидетелями именно интереса к личной жизни друга, верно, Сэнку? Сэнку закатил глаза. — К чему ты клонишь? — Да так, просто интересные наблюдения, — Ксено поправил очки и отвернулся к своему монитору. — Очень интересные наблюдения.  ••• — В смысле, блядь, ты не будешь больше её играть? Ген раздражённо вздохнул. — Ну, прости, Цукаса-чан, что мне моё психологическое состояние дороже исполнения одной единственной песни! — Это самая популярная песня на данный момент! Её все хотят! Ты не можешь просто принести нам её, выпустить сингл, а потом сказать «я не буду её играть», как будто это не единственная твоя задача! — Возмутилась Хомура.  — Ты будешь её играть, других вариантов просто нет.  — Нет, не буду, — возразил было Ген, но тут же взвизгнул, когда Хьёга схватил его за воротник и приподнял, зарычав ему прямо в лицо.  — Кем ты себя, блядь, возомнил, мелкий ты ублюдок? — Отпусти меня! — А ну успокоились! — Рявкнул Цукаса. Хьёга буквально уронил Гена, и тот плюхнулся на стул, больно ударившись копчиком. Барабанщик шумно выдохнул.  — Менталист. Объяснись. Ген скривился, потирая поясницу. Что тут ещё объяснять, когда после концерта в Киото, который завершала та-самая-песня, он два часа молча смотрел в пустоту и ещё два — рыдал в подушку, заперевшись в номере отеля? Что объяснять, когда каждая буква, каждая строчка этой чёртовой песни, каждая нота этой мелодии напоминает ему о Сэнку?  О человеке, который каким-то образом сумел пробраться прямо в его нутро, заполнив собою все полости, чей свет разжигал внутри у Гена что-то, что, как он думал, уже давно и безвозвратно умерло? Чей хрипловатый смех мерещился ему в гудении толпы? Чей пронзительный взгляд снился ему по ночам?  Блядь, да Ген почти не спал уже неделю.  После той ночи, которую он провёл рядом с Сэнку, дома у Сэнку, имея возможность прикоснуться к Сэнку, глупо, невинно, хотя бы одним пальцем и якобы случайно, вдыхая запах Сэнку, которым была пропитана вся его квартира, слушая его инструкции, истории, смеясь над его шутками, любуясь тем, как нежно завиваются у затылка зеленоватые кончики его волос, которые в тот вечер Сэнку собрал в пучок, украдкой разглядывая его руки, суховатые, узловатые, жилистые, умирая от желания, чтобы эти руки сжимали его, гладили, ласкали, блядь, Ген, остановись, потому что в носу снова щиплет… так вот, после той ночи Ген не мог спать. Стоило ему закрыть глаза, он снова видел лицо Сэнку — с этой его золотистей кожей, бровями вразлёт, идеальным острым носом и губами, такими, блядь, соблазнительными, верхняя чуть полнее нижней, аппетитная, мягкая, почти капризная, и которую так отчаянно хотелось поцеловать.  Но он так и не поцеловал.  Так и не смог.  Сэнку был тем, кого Ген готов был поцеловать. Кому Ген готов был довериться. Сэнку казался таким анекдотично надёжным, смехотворно честным, абсурдно заботливым, что прогнившее, израненное сердце Асагири тянулось к нему, словно антилопа на водопой в период засухи.  Ген так хотел его поцеловать, но он этого ничем не заслужил.  И с тех пор каждый раз, когда ему удавалось задремать, будь то в самолёте или на кресле в гримёрке, Гену снился один и тот же сон, в котором он обнимает ладонями горячие щёки Сэнку, и тот улыбается ему, притягивает к себе, шепчет что-то приятное, и Ген тянется к нему в ответ, губами к его губам, почти ощущая его дыхание, почти… почти… И каждый раз Ген просыпается.  Даже в своих собственных, блядь, фантазиях, он не может себе позволить насладиться поцелуем. Ну какого же чёрта, Асагири? Ну хотя бы разок, хотя бы во сне… Нет, если он будет исполнять эту песню каждый концерт в туре, он точно сойдёт с ума, вообще без вариантов.  — Менталист? — Мягко обратился к нему Укё. — Мы, эм… мы и правда не очень понимаем, что случилось. На интервью ты сказал, что- — Да, да, он сказал, что это очень личная песня, и что она посвящена кому-то, блядь, особенному, но какая, нахуй, разница? — Хьёга всплеснул руками, выражая крайнюю степень своего недовольства. — Нет, ну серьёзно, почему от того, что ты там где-то с кем-то отлично поебался, должны страдать мы?  — Что ты несёшь? — Ген и сам удивился тому, как остро его резануло это вот «отлично поебался», потому что в его сознании Сэнку будто бы был уже вообще не про секс. Господи, они ведь трахались с ним уже дважды, да, минет тоже считается, как бы Ген поначалу не убеждал себя в обратном, но самообман не очень хорошо работал, когда он вот уже несколько месяцев дрочил на воспоминание о том, как сосал чей-то член, но каким-то образом секс с Сэнку всё равно не перевешивал иную близость, которая между ними сформировалась. Душевную, человеческую близость, такую, которой у Гена не было уже много лет.  — Ой, а что, нет? Неужели тебе не дали? — Не унимался Хьёга. — У тебя же, блядь, нет другой формы коммуникации! — Прекрати! — Защищался Ген. — Ты, блядь, вообще меня не знаешь, так какого хрена ты несёшь? — Менталист- — Нет, блядь, это невозможно! — Внутри разгоралась истерика, которую Ген уже почти не мог контролировать. — Я знаю, что не играю большой роли в группе, и я знаю, что я для вас пустое место, и мне жаль, что я вас якобы подставляю, но я просто не могу выворачивать себя на изнанку каждый раз! — В комнате воцарилась тишина. Цукаса замер, глядя на Гена обеспокоенно, почти тревожно, Хомура ковыряла обивку на подлокотнике кресла, Хьёга отвернулся, злобно фыркнув, и только Укё решился заговорить.  — Слушай, я… мне жаль, что… Ген резко поднялся и одёрнул рубашку. —  Я в номер. Думаю, мне нужно остыть. — И быстрым шагом вышел из зала.  ••• В дверь робко постучали, и Ген, свернувшийся в постели клубком, укутанный в свою любимую толстовку для депрессии размером с Тихий океан, высунул нос из своего кокона, навострившись.  Стук повторился, чуть более настойчивый.  — Менталист? Ты тут?  Ген выпрямился. Хомура? Это было… неожиданно, мягко говоря.  — Да, входи, Хомура-чан, — вышло сипло и далеко не так бодро, как хотелось бы.  Басистка аккуратно открыла дверь в его номер, заглядывая внутрь. Ген внутренне закричал, вспомнив, что уже стянул с себя парик, но всё равно кивнул ей с мягкой улыбкой, как бы приглашая. Она уселась на краешек кровати и, кажется, впервые на памяти Гена, выглядела больше обеспокоенной, чем задумчивой.  — Тебе плохо, верно?  Ген моргнул. — Ну… не то чтобы прям плохо. Не беспокойся. Мне просто нужно было чуток отдохнуть. И мне жаль, что я накричал на Хьёгу.  Хомура хмыкнула, рисуя пальцем узоры на плюшевом пледе. — Он… просто злится на тебя.  — Это я заметил. Девушка подняла на него свои блестящие карие глаза, окидывая долгим, изучающим взглядом, словно размышляя, стоит ли что-то ещё говорить. — Он злится… из-за того, что ты его бросил.  Что? — Я сделал… что, прости? — Видимо, у Гена было настолько недоумевающее лицо, что Хомура насмешливо фыркнула.  Она пожала плечами. — Я знаю, что вы с ним переспали тогда. Боюсь, все знают, вы довольно очевидны, — Хомура покачала головой, и Ген поджал губы. — Хьёга… вряд ли когда-то прямо об этом скажет, но ты ему нравился. И то, что ты предпочёл ему… ну, скажем так, свободу, злит его куда больше, чем он готов признать. Вот он и психует.  — Я ему нравился? — Ты же менталист, — улыбнулась Хомура. — Неужели ты этого не считал?  Ген ещё раз оторопело моргнул. И ещё. — Даже не пытался, если честно. Думал, он просто мудак. А он, оказывается, сублимирующий мудак.  Девушка фыркнула. — Он не так плох.  — Я знаю, что он тебе нравится, — улыбнулся ей Ген. — Могу понять. Этот хищный взгляд, этот, извините меня, торс… — Хомура выразительно раскраснелась и опустила взгляд, и Ген усмехнулся. — Прости, милая, но ты тоже довольно очевидна.  Она кивнула. — Наверное, — она мягко улыбнулась своим мыслям. — И я пришла сюда именно поэтому. Мне… знакомы твои чувства, Менталист. — Ген хотел было возразить, но Хомура успела его перебить. — Я не собираюсь это обсуждать, ладно? Просто я вижу, что именно ты переживаешь, ну, и… — Хомура весело глянула на него, игриво прикусив нижнюю губу. — И я хочу предложить тебе кое-что, что в таких случаях всегда помогало мне.  Ген усмехнулся. Иногда Хомура была просто очаровательна. — Да? И что же? Она заговорщицки подмигнула, и уже через сорок минут Ген лежал в её номере с питательной маской на лице, пока басистка старательно выкрашивала ему ногти его любимым чёрным лаком, а на фоне шла какая-то очередная серия «Секса в большом городе».  На полу расположился Цукаса с пивом в руке, и Укё, вооружившись пинцетом и по-свойски забравшись ему на колени, сосредоточенно выщипывал его кустистые брови под аккомпанемент ругательств (в исполнении, собственно, Цукасы) и заливистого смеха (авторства Гена и Хомуры).  — Это и правда помогает, Хомура-чан, — отсмеявшись, выдохнул Ген. — Девичник был отличной идеей.  — Ага, блядь, — сквозь зубы выдавил Цукаса после того, как Укё, уморительно хихикая, вырвал ему очередной волосок. — Просто охуенная идея, жаль, Хьёга отказался.  — Он многое теряет, — фыркнул Укё. — Я бы и ему с удовольствием бровки поправил… — Ты грёбаный садист, Сайонджи! Хомура расхохоталась. — Хьёга сказал, что скорее выпьет средство для чистки унитаза, чем нацепит маску на лицо.  — Как иронично, учитывая, что он буквально всегда в маске, — хихикнул Ген. — Ну, ладно я и Укё, мы-то с ним давно потеряны для общества, — на этих словах Укё прыснул, — но ты-то куда, Цукаса-чан? Как ты поддался на уговоры нашей розововолосой Серены?    Цукаса ойкнул, хлебнул пива и пожал плечами. — Мне обещали сияющую кожу и блестящие ноготочки. Мн. Меня очень легко купить, но пока я ощущаю только боль… Хомура рассмеялась. — Ноготочки в порядке очереди! — Мн. Как всегда, всё самое лучшее — самым красивым… — Ты только что назвал меня самым красивым? — Театрально ахнул Ген. — Я, конечно, польщён, но что на это скажет Нанами-чан?! Укё фыркнул, слезая с колен Цукасы. — О боги, я и не подумал… мы ведь буквально в отеле Нанами-сана! Что же со мной будет, если ему донесут о нас с Цукасой, отправив снимок в столь компрометирующей позе? — А у Рюсуя волне хватит денег на киллера, Укё-чан! Укё драматично завалился на ковёр. — О, нет, запомните меня молодым и красивым!… — Вы придурки, — усмехнулся Цукаса и слегка покраснел. — Рюсуй… не такой.  — Дааа? — Протянул Ген, усаживаясь, чтобы полюбоваться проделанной Хомурой работой. — А какой же он? Хомура, окончив красить ногти Гену, перебралась на пол к Цукасе и, взяв его за руку, придирчиво осмотрела пальцы. — Да, Цукаса, расскажи, как тебя так угораздило? — Она хихикнула. — Я, признаться, была уверена, что ты гетеро.  — О, милая, — Ген деловито подул на свои свежевыкрашенные ногти, — Ещё старина Фрейд утверждал, что все люди рождаются бисексуальными, и лишь потом становятся моносексуальными, и то, далеко не все… — То есть, и тебе когда-то женщины нравились? — Выгнула бровь Хомура.  Ген ахнул. — Обижаешь! Я обожаю женщин! Вот, — он кивнул в сторону телевизора, — например, Кэрри Брэдшоу вообще моя икона!  — А я уважаю Саманту, — хмыкнул Цукаса.  — О, это многое объясняет! И сразу понятно, чем тебя зацепил Нанами-младший, — хихикнул Укё.  — Укё!  Ген расхохотался. — Это мой мальчик! Обожаю твой режим сучки, Укё-чан! Цукаса закатил глаза и сделал ещё глоток пива — на этот раз, левой рукой, потому что правая была во власти кисточки Хомуры. — Идите вы к чёрту! — Ну, ты чего, Цу-чан, — Ген сполз с кровати на пол, уютно устроившись под боком у Цукасы. — Мы просто тебе завидуем. Ты из нас из всех единственный, кому пишут романтичные смски! Фактурный нос Цукасы симпатично порозовел. — Откуда ты знаешь, что он шлёт мне смс?  — Ну, не зря ведь я ношу гордое звание Менталиста, — пропел Ген, размахивая растопыренными пальцами. — Но расскажи, как же так получилось, что, цитирую, этот буржуйский и эгоистичный мудак, которого интересуют только деньги, сумел заполучить твоё сердце? Хомура активно закивала. — Да-да, Цукаса! Это как-то очень несправедливо! Тебе не нужен был папик, но ты его себе каким-то образом нашёл! — Эх, я бы тоже не отказался от папика, — хохотнул Сайонджи. — Вы вообще видели цены на саунд-оборудование?  — Ну, для группы нам его может купить и папик Цукасы! — Точно, Цукаса-чан просто думает о нас, вопреки своим моральным принципам… — драматично начал Ген, но Цукаса сердито пихнул его плечом, и он, заливисто рассмеявшись, завалился на ковёр.  — Он мне не папик, — фыркнул Цукаса. — И он… мн… оказался не таким, как я думал. Вы от меня не отстанете, да, пока я не расскажу, как всё началось? — Все дружно закивали головой, как бы объясняя, что, да, не отстанут. Цукаса усмехнулся. — Вообще, я даже сначала не понял, что этот громкий и слишком энергичный придурок — тот самый Рюсуй Нанами. Ну и он мне, вообще-то, сразу понравился… показался таким бесхитростным и простым. Но потом он заявил что-то вроде «Я самый жадный человек в мире!», и я подумал, что меня сейчас стошнит… Хомура расхохоталась, Укё сполз на пол ко всем остальным, чтобы слушать было веселее, и Ген разместился головой у него на коленях.  Впервые за долгое-долгое время ему казалось, что он, в целом, на своём месте. Он не считал Хомуру с Цукасой близкими людьми, но он ощутил, как раскрылись шлюзы, выпуская их отношения на новый уровень близости. Его настигло приятное осознание, что эти люди не были против него, им не было на него плевать, наоборот, они о нём, о Гене, беспокоились, как могли, выражали своё участие, и это было… ново. Комфортно. Даже — приятно.  Прямо сейчас Ген ощущал, как скользкие щупальца одиночества, которые ползли по его венам пробирающей до костей тоской, постепенно сворачиваются, отступают, расслабляя свою удушающую хватку.  Цукаса рассказывал, как Нанами долго и упорно пытался с ним связаться и поговорить, но каждый раз делал только хуже и хуже, доведя Цукасу до белого каления и отборного мата.  — …понимаете? Каждый раз, когда он заявлялся в моё инфополе и что-то декларировал, я всё больше убеждался, что никогда и ни при каких обстоятельствах не свяжусь с этим, блядь, человеческим лицом капитализма. Боже, у этого парня настоящий талант заставлять людей неправильно себя понимать. Он такой дурак, — Цукаса усмехнулся так тепло, что Ген и сам улыбнулся в ответ на его чувства. Это было так трогательно. — Всё изменилось, когда я… э… случайно оказался с ним в баре. И с одним его другом.  — Хехе, так вот, что это был за «старый знакомый», Цукаса-чан, — ехидно протянул Ген. — Эта история с каждой деталью обретает всё новые и новые краски… такие же яркие, как те засосы на твоей шее!  — Молчал бы, — фыркнул Цукаса. — Вечные засосы на твоей шее вообще уже часть образа, будто мы тебя или избиваем, или дружно насилуем.  — В защиту Менталиста, — выгнула бровь Хомура, — такого не было уже несколько месяцев. Последний раз, наверное, с засосами на шее ты вернулся на открытии клуба, да? Внезапно появившаяся горечь на языке вмиг подпортила Гену едва наметившееся настроение. Да… с того момента никаких засосов больше не было. Он бы, может быть, и хотел бы забыться в чьих-нибудь руках, подставляясь чьим-нибудь губам, насаживаясь на чей-нибудь член, но, увы, дальше лёгкого флирта дело не заходило. Потому что все они флиртовали с ним пусть и куда более умело, но зато намного менее очаровательно и остроумно, чем один конкретный космонавт, и Ген сбегал от них с ощущением, что даже если бы остался, у него бы просто-напросто не встал.  Он тяжело вздохнул. — Ага. Считай, что я принял целибат. — Укё фыркнул на грани веселья и раздражения, и Ген щёлкнул его по носу. — Ну, так, Цукаса-чан? Что же изменилось в том баре? — Ну, всё началось как дурацкая потасовка, ну, знаете, в духе кто кого перепьёт или кто лучше попадёт в мишень, — Цукаса улыбнулся воспоминаниям, — и Рю был вообще не конкурентным, знаете? У него не было цели победить, он просто… кайфовал от процесса, искренне веселился. Это было… странно. Противоречило всему, что я о нём думал. Я был удивлён. И его друг, Сэнку, сказал тогда, что мы с Рюсуем похожи куда больше, чем мне кажется, и если бы я дал ему шанс… Цукаса продолжал говорить, но всё, что слышал Ген, это бесконечное Сэнку-Сэнку-Сэнку-Сэнку. Его кольнула странная зависть Цукасе — он знаком с Сэнку, он тусовался с ним в баре, и они болтали, и им явно было весело, и вот, теперь Цукаса может однажды прийти к ним, и сказать: «Эй, ребята, я вот вчера тусовался с Сэнку, такой классный парень!», а Ген даже не сможет сказать, что он это знает, и… Стоп. Стоп, Асагири, остановись.  Это твой выбор. Ты сам отказался от такой перспективы.  — …ну, и он меня поцеловал. И я ответил. И вот мы здесь, — Цукаса усмехнулся. — Сэнку сказал тогда, что не знает человека, чьё сердце вмещало бы в себя больше добра и любви, и, бля, он был прав. Рюсуй именно такой.  Ген тоскливо улыбнулся. — Сэнку всегда прав.  — О? — Навострилась Хомура. — Ты знаком с этим парнем? Рука Укё замерла в его волосах. — Это… и есть он? Тот, за кем ты убежал на репетиции? Сэнку? Сердце Гена обрушилось вниз. Блядь, блядь, блядь! Язык его — враг его.  — Ты убегал с репетиции? — Нахмурился Цукаса в попытке вспомнить.  — За парнем?! — Восторженно запищала Хомура. — А как же «у меня нет сердца, Хомура-чан, я никого не люблю, Хомура-чан»!… Ген вспыхнул алым. — Эээ всё не так! Укё! — Он дёрнул друга за рукав и зашипел. — Какого чёрта! — Я не понял, — нахмурился Цукаса, передавая Хомуре на маникюр вторую руку. — Так ты знаешь Сэнку?  Ген страдальчески застонал. — Я отказываюсь отвечать на ваши вопросы!  — Ты делаешь только хуже, — ехидно пропела Хомура, — если ты не расскажешь нам всё сам, я начну размышлять, додумывать, и никому не будет лучше, поверь мне! — Ты мне угрожаешь? Девушка драматично ахнула, окуная кисточку лака в баночку. — Как можно! Я тебя защищаю! От себя!  Укё фыркнул, Ген стрельнул в него ядовитым взглядом и деловито махнул Хомуре. — Ты не придумаешь ничего правдоподобного.  — О, да? Ну, сейчас посмотрим, — она хихикнула. — Если учесть, что засосов на твоей шее не появлялось с ночи открытия  клуба Нанами, а, как мы только что выяснили, Сэнку — это его довольно близкий друг, верно, Цукаса? — Тот подтверждающие кивнул. Хомура довольно хмыкнула. — Так вот, можно смело предполагать, что этот ваш Сэнку на том открытии был. И, учитывая, что ты исчез на грёбаный час, скорее всего, там ты с ним и познакомился, и все мы понимаем, в каких обстоятельствах, хе-хе-хе, всё становится более, чем очевидным. И потом ты сбегаешь к нему на репетициях, и пишешь романтичные песни, и- — Ладно, ладно, я понял, — заскулил Ген. — Мои уроки ментализма не прошли даром… — Я права? — Просияла басистка.  — Я отказываюсь говорить без своего адвоката! Хватит с тебя того, что ты увидела меня без парика! — А? Без какого парика? О, чёрт, я и не заметила, что у тебя другая причёска! — Хомура-чан, ты так жестока! ••• — Это… немного жутко. Она будто спит, но… будто умерла.  — Это называется кома, Рюсуй, — вздохнул Сэнку. — И поэтому мы здесь.  Спустя пару недель с того момента, как у группы «Empire of strength» начался тур и Сэнку погряз в трясине из тоски и нервов, он решил-таки выполнить странное обещание, которое дал Менталисту: навестить в больнице младшую сестру Цукасы.  Мирай Шишио и правда была пациенткой центральной Токийской больницы. Девушке едва исполнилось 14, когда она, после случайной травмы головы, впала в кому, и теперь вся её юная жизнь зиждилась на аппарате ИВЛ и инотропной поддержке. Осознавать то, насколько хрупким было человеческое тело, и правда было жутко.  — Какова вероятность, что она выйдет из комы? — Тихо спросил Рюсуй. Сэнку взглянул на него. Тот выглядел напряжённым, очень серьёзным, даже хмурым, и Сэнку, кажется, никогда ещё не видел друга таким.  — Ну, я не врач, но… — Сэнку взял в руки планшет с историей болезни, который лежал в специальном отсеке изножья больничной кровати, и пролистал несколько страниц. — …честно говоря, я никогда не слышал о таких случаях, чтобы из запредельной комы кто-то выходил. — В смысле? — Рюсуй нахмурился. — То есть вот эти истории в кино, когда человек вдруг просыпается через много лет, встаёт, начинает говорить… они все выдуманные? Сэнку пожал плечами. — Я повторюсь, что не врач, но эти киношные истории и правда за гранью фантастики. Я знаю один случай, когда мужчина вышел из месячной комы и остался в себе, не овощем, а нормальным человеком. Но сказать, что он так сразу встал и пошёл, всех узнал? Нет. Он в течение года восстанавливался, и то, его память не стала прежней. И это он был в коме всего месяц. Мирай в коме уже три.  — …ну, то есть, шанс есть?  Сэнку покачал головой. — Полагаю, шанс есть всегда. Но это… очень малоисследованная зона.  Рюсуй замолчал. Он пододвинул к постели стул и осторожно, почти украдкой взял её крохотную ладошку своей большой ладонью. Рюсуй был бледным и мрачным, его взгляд источал небывалую ранее тоску. Спустя несколько долгих минут он тихо спросил. — Если человек лежит в коме, то он ничего не чувствует и ничего не слышит? Сэнку выдохнул. — Мы не знаем до конца, что испытывает человек в коме. Этот момент плохо изучен. Но я читал исследования, в которых таким пациентам проводили функциональную МРТ, и было отчётливо видно, что в момент, когда они слышат родной голос, у них, к примеру, активизируется височная кора. Так что я точно не буду утверждать, что люди в коме ничего не слышат.  — Поэтому нужно к ним приходить, да? Рассказывать новости… Сэнку кивнул и поджал губы. — Ага. Но мы с тобой, как бы это… наши голоса ей не знакомы.  Взгляд Рюсуя стал волевым и уверенным. — Значит, нам нужно познакомиться! Мирай, — он галантно пожал ей руку. — Меня зовут Рюсуй Нанами, и я люблю твоего брата. А этот парень, ты его не видишь, но можешь представить себе кочан пекинской капусты и не ошибёшься, это Сэнку. Мы будем приходить иногда, как тебе идея? Так вот, что бы тебе такого рассказать? О, как мы познакомились с твоим братом? Честно говоря, я был уверен, что он меня ненавидит… Рюсуй принялся рассказывать Мирай историю, как всегда, громогласно и весело, и Сэнку улыбнулся. Он всегда говорил, что Нанами, каким бы он ни казался инфантильным и поверхностным богатеньким мальчишкой, обладал невероятно огромным сердцем, которое вмещало в себя, казалось, вообще всех. Даже такого занудного сухаря, как Сэнку. Всё, что делал Рюсуй, было как бы не для него самого, всё было для людей — чтобы им было и весело, и сытно, и тепло, и… чтобы они были счастливы.  Сэнку очень уважал Рюсуя, и он был бесконечно рад за друга, который, казалось, сумел обрести собственное счастье.  Последние пару месяцев он сиял, блистал, шутил в десять раз чаще (не то чтобы это было большим плюсом по мнению Сэнку, но закономерность была очевидна), и выглядел просто абсурдно влюблённым. Все его разговоры сводились к Цукасе, и Сэнку… да, даже немного ему завидовал.  Сэнку не был большим романтиком, но он бы многое отдал, чтобы иметь возможность писать смс одному очень конкретному музыканту, который укатил в мировое турне.  — Сэнку? — Вдруг ворвался в его сознание голос Рюсуя. Сэнку поднял на него глаза. — Если бы у тебя было достаточно финансирования, как ты думаешь, ты смог бы… ну… вылечить её? Он моргнул. — Что? — Сэнку фыркнул, не веря, что Рюсуй вообще это сказал. — Чувак, я не врач, я грёбаный астрофизик, и- — И химик, и биолог, Сэнку, ты грёбаный гений, кого ты хочешь наебать тем, что чего-то не знаешь? Уверен, тебе потребуется что-то типа срока в один вечер, чтобы стать экспертом в области анатомии мозга.  — Нейробиологии.  — Что? — Нейробиологии, — Сэнку закатил глаза. — Это наука, изучающая мозг.  — Вот, я и говорю! Ты уже почти эксперт! — Просиял Рюсуй.  Сэнку усмехнулся. — Ты придурок, Рюсуй! Пусть я и учёный, но у меня нет медицинского образования- — Ну ты же в мире не один, — фыркнул Рюсуй. — Неужели у тебя нет ни одного знакомого врача? Возьмись за это, чувак. Посмотри на эту девушку. Она заслуживает того, чтобы жить. Уверен, ты это сможешь. Деньги не проблема.  Сэнку задумчиво почесал ухо.  Исследование, которое способно было изменить мир, звучало как то, что вполне могло бы его заинтересовать.  Но ведь Сэнку и правда не врач.  Но неужели у него и правда нет ни одного знакомого врача?… Хм.  У Сэнку появилась идея.  — Что?! Нет! Сэнку, я кардиохирург, а не нейрохирург! — Да какая разница, — Сэнку пожал плечами. — Ты ж врач! Луна посмотрела на него так, словно Сэнку только что добровольно признался в расчленении щенят. — В смысле, блин, какая разница?! Огромная! Сэнку хмыкнул, ковыряя палочками якисобу. Всё-таки, Луна и правда отменно её готовила, но вести деловые переговоры ночью в забегаловке было не самой лучшей его идеей. — Я имею в виду, тебе ведь всё равно не нужно будет проводить никакие операции. Пока. Тебе нужно будет, ну… консультировать меня? Ну, и, конечно, пригодится твоя лечебная лицензия, куда без неё, она ведь у тебя есть, да? Терапевтическая ведь должна быть? Луна покачала головой. — Да, есть, но… это такая ответственность! В дело вмешался Рюсуй. — Мисс Райт, послушайте… — Можно просто Луна, — она улыбнулась.  — Луна, — Рюсуй врубил на максимум всё своё природное обаяние. Сэнку сказал бы, что это не обаяние, а природная способность всех неистово раздражать, но на других людей его широкая улыбка почему-то работала иначе, — просто представьте. Юная и хрупкая 14-летняя девушка уже три месяца в коме. Вероятность того, что она проснётся не овощем, почти стремится к нулю… — Сейчас уже к нулю стремится вероятность того, что она в принципе проснётся, — добавил Сэнку. — Кома — это дело такое… — Да, — медленно кивнула Луна. — Я… понимаю, да.  — И то, что мы немного изучим этот вопрос… — продолжил Рюсуй, размахивая рукой.  — …Или, точнее, основательно его изучим- — …то, что мы основательно изучим этот вопрос, — невозмутимо исправился Нанами, — не сделает ей хуже. А может, даже спасет ей жизнь.  — И может, даже не ей одной, — Сэнку отправил в рот последний кусочек лапши и довольно откинулся на спинку стула. — Слушай, Луна, я не настаиваю, просто ты первая, кто пришёл мне в голову. Я вспомнил, как ты говорила, что хочешь спасать людей, и подумал, что тебе может быть это интересно.  Луна задумчиво смотрела в пол, перебирая пальцами завязки на своём фартуке. — Я могу подумать? Может… может, у меня получится сменить профиль ординатуры, и… — ЮНАЯ ЛЕДИ! — Рюсуй радостно вскочил и закружил Луну. — Вы точно не пожалеете! — Она ещё не согласилась, придурок, — хмыкнул Сэнку.  — Она уже почти! Луна, оторопевшая от внезапного головокружения, очаровательно залилась краской. — Да, но, боюсь, мне нужно будет как-то сочетать это всё с работой, и- — Мисс! — Рюсуй щёлкнул пальцами. — Я ведь уже говорил, что деньги — не проблема. Сколько вы зарабатываете в этом месте? Я буду платить в два, нет, в три раза больше! Считайте, что я вас нанимаю! Сэнку закатил глаза и усмехнулся. Типичный Нанами, готовый инвестировать буквально во что угодно.  Ну, на сей раз, это хотя бы не очередной ночной клуб.  На сей раз Рюсуй решил инвестировать в спасение человечества.  ••• Долгое время Сэнку считал, что самое сложное в серьёзных исследованиях — это поиск инвесторов.  Оказалось, что самое сложное — это блядская бюрократия, миллион бумажек, бланков, договоров… Пришлось добавить в эту их крошечную команду по изучению неуловимых тонкостей работы головного мозга Хрома, который был действительно отличным ассистентом и как никто умел обращаться с бумагами.  Хром ругался и крыл Сэнку матом, но всё равно согласился. Аргументировал он это волевым «смотреть на тебя, блядь, невозможно, если будешь сам всё разгребать, точно откинешься».  И Сэнку, впрочем, прекрасно его понимал. Он и сам предпочитал на себя не смотреть.  Под его глазами залегли тени, такие глубокие, что Ксено шутил про долгожданное обнаружение тёмной материи, и вообще весь он как-то осунулся, едва ощущая себя живущим.  Нет, он, конечно, жил, и даже неплохо функционировал, просто будто бы очень медленно, остранённо, совершенно поверхностно погружаясь в происходящее вокруг — не потому, что было не интересно, а потому что зияющая дыра в груди, которую он надеялся заткнуть работой, зудела и не давала сосредоточиться.  Как-то так получалось, что всё, блядь, сводилось к Гену.  Организация исследования процессов в мозгу Мирай сводилось к нему, потому что Мирай — это сестра Цукасы, а Цукаса работает с Геном.  Старая добрая лаборатория космических программ — потому что глаза Гена сияли грёбаными галактиками, когда Сэнку рассказывал ему о своей работе.  Посиделки с друзьями — потому что Кохаку регулярно вспоминала фестиваль, на котором, конечно, выступал Ген, а Хром периодически трындел о Челси, которая работала в библиотеке, в которой Ген, блядь, своими губами подарил Сэнку удовольствие, на воспоминание о котором он всё это время позорно дрочил перед сном в душе.  Даже душ сводился к Гену, потому что тот умывался в его ванной комнате.  Казалось, всё вокруг, весь грёбаный мир сговорился, чтобы сводить Сэнку с ума. И в целой Вселенной осталось только одно место, где Сэнку ещё мог хоть сколько-то спокойно дышать, не пытаясь делать вид, что с ним всё в порядке.  — …и они теперь стали подавать сырный рамен! Нет, ну ты представь, сырный рамен, кто это придумал вообще? Мы теряем всё, что было создано нашими предками, мы теряем… — Бьякуя уплетал моти и рассказывал Сэнку очередную трагическую историю, а Сэнку просто наслаждался его незатейливой болтовнёй.  — Ты не можешь их осуждать, пока не попробуешь.  — Так я попробовал, — Бьякуя возмущённо всплеснул руками. — И мне понравилось! Это-то и пугает! Сэнку смешливо хмыкнул. — Это возраст, старик.  — О, кстати о стариках, — отец заговорщицки понизил голос. — Ксено на тебя жаловался. Сказал, что ты почти не работаешь и обзываешь его старикашкой.  — Я-то почти не работаю?! — Сэнку выгнул бровь. — Да я только и делаю, что работаю! — Ага, я знаю.  — А Хьюстона просто невероятно весело дразнить. Он, когда злится, похож на чихуахуа.  Бьякуя заливисто расхохотался, откинувшись на спинку кресла. — Точно! А я и не замечал! — Он утёр выступившую слезинку. — Но, Сэнку, ты знаешь, я и сам заметил, что ты какой-то… потерянный.  — Много работы, пап, — Сэнку пожал плечами.  — У тебя всегда много работы, но последний месяц ты будто сам не свой, — Бьякуя отпил чай и аккуратно поставил чашку на блюдце. — Я смею предположить, что это связано… с нашим разговором о бездомных кошках, но ты можешь меня поправить.  Сэнку мученически застонал и потёр руками лицо. — Мне иногда кажется, что всё связано с тем разговором. Вот скажи, пап, — он резко выдохнул и заглянул прямо в тёплые лучистые глаза Бьякуи. — Как ты живёшь, зная, что Лилиан так далеко? Между вами 14 часов разницы, она встаёт, когда ты ложишься спать, и вы почти не созваниваетесь, и ты… Как ты справляешься? — Ох, Сэнку, — Бьякуя сочувствующе вздохнул и поджал губы. — Мы… пишем друг другу смс. И я просто всегда знаю, что она думает обо мне, а она знает, что я думаю о ней. И когда становится особенно грустно, я просто бросаю всё и лечу в грёбаную Калифорнию, потому что так и делают мужчины, когда кого-то любят.  — Что делают? Бросают всё и мчатся на край света? — Нет, Сэнку, — Бьякуя хмыкнул. — Не обязательно. Они просто предпринимают действия.  Он нахмурился. — Ты ведь сам сказал мне ждать.  — И давно ты стал слушать всё, что я тебе говорю?  Сэнку фыркнул. — Ты знаешь, отчасти я… дождался.  — О? — Бьякуя заинтересованно, но очень осторожно подался вперёд.  — Ага. Мы провели вместе целую ночь.  Отец захлебнулся, поперхнувшись чаем. — Умоляю, избавь меня от подробностей! Я уже пожалел, что не проводил с тобой уроков полового воспитания с акцентом на однополой любви, но, прошу- — Старик! — Сэнку не выдержал и рассмеялся. — Я не о сексе! Мы буквально провели вместе ночь, он приехал ко мне, и мы собирали лампу, делали тот русский торт, а потом он мне пел и показывал свои фокусы и… ну, вот.  Взгляд Бьякуи стал вдруг таким мягким. — Ох, Сэнку. Ты выглядишь таким влюблённым, когда говоришь о нём.  Сэнку горько усмехнулся и откинулся на спинку кресла. — Я знаю, что я идиот.  — Что? Это вовсе не по-идиотски, это… мило, — Бьякуя пожал плечами. — Когда это было? — Месяц назад.  — Оу… могу ли я сопоставить сроки твоих очевидно-страдальческих взглядов в пустоту и дату столь замечательного события?  Сэнку шумно выдохнул. — Настолько всё очевидно, да? — Отец кивнул. — Ну… да. Это было… знаешь, мне казалось, что я оказался в каком-то мультике, и мои зрачки вот-вот превратятся в сердечки, и если я ему прямо сейчас не признаюсь, схлопочу себе аневризму в 26.  — Я так понимаю, всё закончилось не слишком хорошо? — Всё закончилось просто волшебно, но потом он уехал в гастрольный тур и сказал, чтобы я его не ждал, жил себе спокойно дальше и вообще о нём забыл.  — И ты не можешь ни того, ни другого, ни третьего.  У Сэнку защипало в носу, и он закрыл глаза, пытаясь успокоиться. — Ага.  Бьякуя помолчал немного. — Знаешь, каким ты был в детстве?  Сэнку хмыкнул. — Каким? — Ты ненавидел сидеть без дела, — с теплотой в голосе сказал Бьякуя. — Все дети не любят скучать, но ты был особенно деятельным парнишкой.  — Доставлял тебе проблемы? — Улыбнулся Сэнку.  — Никогда, — уверенно сказал Бьякуя, и на душе у Сэнку стало чуть светлее. — Я к тому, Сэнку, что… ты потухаешь, потому что бездействуешь. Ты не умеешь просто сидеть и ждать. Так почему бы тебе не взять ситуацию в свои руки? — Что? — Сэнку открыл глаза и сел ровно. — Что ты мне предлагаешь?  Бьякуя пожал плечами. — Я ничего тебе не предлагаю, но, быть может… — он развёл руками в неопределённом жесте. — Быть может, ты сможешь и сам найти решение? ••• И вот решение нашлось.  Сэнку стоял перед номером 814 отеля сети Нанами и нервно сжимал кулаки в удушающей попытке решиться.  Из-за двери раздавалась какая-то приглушённая музыка, а значит, Ген точно был там.  Хотелось одновременно и сбежать, сожалея о каждом решении и о собственной трусости, и скорее сорвать с себя пластырь бессмысленных переживаний.  Сэнку резко выдохнул и постучал в дверь.  Ничего не изменилось.  Сэнку подождал минуту и постучал чуть громче. И ещё громче.  Музыка прекратилась.  Услышал.  Сэнку замер. Застыл, словно каменное изваяние, словно покрылся вдруг минеральной оболочкой, не в силах пошевелиться, в силах только считать секунды.  Раз.  Два.  Три.  На тридцать четвёртой секунде дверь распахнули.  И, если бы Сэнку не был убеждённым атеистом, он бы уверовал. Казалось, прямо сейчас он умер и, кажется, вознёсся, потому что то, что он увидел, было почти божественным. Во рту пересохло, вся кровь хлынула к щекам и, по ощущениям, прямо куда-то в пах, и… Блядь.  Ген стоял в дверях почти полностью обнажённый, и лишь на самых-самых тазовых косточках, держась будто бы на честном слове, висели тончайшие шёлковые пижамные брюки, которые, казалось, вообще ничего не скрывали.  Сэнку спал с ним, но никогда не видел его тела. Так уж вышло, что места, в которых они с Геном уединялись, не располагали к обнажению, и теперь его хрупкая, почти звенящая в желтом свете лапочек фигура предстала перед Сэнку во всей своей красе. Его кожа сияла влажным блеском — белоснежная, такая гладкая, почти фарфоровая, и маленькие нежно-розовые соски на узкой точёной груди почти издевательски манили к себе взгляд. Тонкая длинная шея, хрупкие, практически птичьи ключицы, ярёмная ямочка, в которой залегла капелька воды, которую срочно хотелось слизнуть… Сэнку с трудом оторвал взгляд от его тела, чтобы заглянуть в его лицо.  Кошачьи глаза широко распахнулись, неверяще глядя на Сэнку. Его зрачки заполонили собой почти всю стальную радужку, словно у кота в момент перед прыжком, такие огромные, обсидианово-чёрные, словно две пропасти, и Сэнку казалось, что ещё мгновение, и он в эти пропасти сорвётся и останется там на века.  Ген моргнул. Раз. Два.  Нужно было что-то сказать, да?  Сколько они уже вот так друг на друга пялились? Лицо у Гена было совершенно пустое, едва ли осмысленное, и Сэнку готов был уже провалиться сквозь все восемь этажей куда-нибудь сразу к центру земли, но- — Сэнку-чан? — Его голос был сиплым и тихим. — Ты… снова ко мне пришёл? — Да, — выдохнул Сэнку. — Привет.  — Привет…