Иначе

— Серьёзно? «Грязные танцы»? Ты что, сентиментальная дамочка средних лет?  Ген рассмеялся, заливисто, театрально, и этот колокольчато-серебристый звук пробежался по позвоночнику Сэнку морозными иголочками. — Нет! Просто… Чёрт, как бы так объяснить, чтобы не показаться идиотом? — Он снова рассмеялся, запрокинув голову, и, блядь, его шея такая соблазнительная, как шея вообще может быть соблазнительной? Сэнку буквально облизал взглядом каждый сантиметр нежной белой кожи, уже почти прикусывая мысленно этот острый, идеальный, абсурдно-привлекательный кадык. — …Просто я посмотрел этот фильм в первый раз, когда мне было примерно одиннадцать, и, да, Патрик Суэйзи был моей первой сексуальной фантазией.  — Патрик Суэйзи? — Сэнку выгнул бровь. — Он же лысый… Ген снова расхохотался, стукнув его по колену своей прохладной ладошкой. — Ну, тогда он ещё не был лысым! Да и что плохого в лысых? Быть лысым довольно секси… Сэнку кивнул сам себе. — Надо, значит, и мне побрить голову? — Зачем? — Ген испуганно ахнул, и в его огромных зрачках заплескалось неподдельное изумление. Он приблизился к Сэнку близко-близко, так, что у того перехватило дыхание, и когтисто запустил пальцы в его волосы. — Ты прекрасен вместе со своей овощной копной! — Чтобы ты и меня тоже считал секси, — буркнул Сэнку почти обиженно.  Кошачьи глаза распахнулись ещё шире. — Сэнку-чан, ты что, сдурел? — Блядь, его лицо было так близко, и Сэнку бездумно разглядывал эту его до абсурда красивую кожу, которая больше походила на алебастр (чёрт, у Гена вообще есть поры?), эти его крохотные едва заметные веснушки на переносице,  этот тонкий шрам на его левой щеке, который каким-то чудом делал его ещё привлекательнее, эти его ресницы, такие длинные, что кажется, могли бы достать до Луны, его… — Ты самый сексуальный человек из всех, что я знаю, Сэнку-чан.  Что?  — Что? — Сэнку не успевал переключить свою концентрацию с того, чтобы его разглядывать, на то, чтобы его слушать.  Ген повторил медленно, почти по слогам. — Ты. Очень. Сексуальный.  — Я? — Ты, — выдохнул Ген, и Сэнку почувствовал, как его дыхание тает на губах, расползаясь жаром по всему телу. Он сглотнул. Его губы так близко. Ещё чуть-чуть, и можно попробовать их на вкус. Сэнку подался вперёд, но Ген уже отстранился. — Так что не вздумай стричься. — Он строго погрозил пальчиком, вызвав у Сэнку смешок, но тут же просиял. — О! Я вспомнил. Мы пришли сюда, чтобы покурить.  Точно.  Точно.  Сэнку жаловался на напряжение, и Ген предложил… эм… покурить. Правда прямо сейчас единственное напряжение, которое ощущал Сэнку, было у него в паху. Не осуждайте его за стояк, они, в конце концов, сидели с Геном в грёбанной ванной, соприкасаясь всем телом и кожа к коже, а Сэнку всего лишь человек! Он потряс головой, пока Ген деловито раскуривал косяк, и поглубже запахнул махровый халат. Нужно было срочно подумать о несексуальных вещах,  например, о лингвистике, или о том, как Касеки выглядел бы голым. — Ты курил раньше? — Лукаво улыбнулся Ген, и, блядь, эта его улыбка вообще не помогала.  Сэнку пожал плечами. — Давно. На первом или втором курсе пару раз. Я не понял эффекта, если честно.  — Угу, — Ген кивнул. — Тогда просто так взять и затянуться тебе будет сложновато… — Он задумчиво посмотрел в потолок, похлопывая пальцем по нижней губе, и в голове у Сэнку мелькнула мысль, что он отдал бы многое, чтобы быть сейчас на месте этого пальца. — О! — Ген просиял. — Можем пробовать паровозик! Сэнку моргнул. — Паровозик, который смог? — Хаха! — Он снова рассмеялся, чуть сморщив свой пуговичный нос, и по сердцу у Сэнку разлилась неконтролируемая нежность. — Нет, Сэнку-чан, это… такой способ накуриться, для новичков. Вот, смотри, — он поднял самокрутку, зажатую между тонкими изящными пальцами. — Сначала я затягиваюсь, а потом выдыхаю дым тебе в рот. — Его лицо снова внезапно оказалось рядом. — Прямо в губы. А ты вдыхаешь уже мой дым, потому что так тебе будет легче. И так по кругу, понимаешь? — В смысле… ты выдыхаешь мне в рот? — Мозг Сэнку закоротило, или Ген и правда предлагал буквально грёбаный поцелуй?  — Думаю, проще будет показать, — и снова эта порочная улыбка. — Я затягиваюсь, — Ген зажал губами косяк и глубоко втянул дым, положив свой тонкий палец на нижнюю губу Сэнку, немного оттягивая её вниз. Сэнку поддался на эту мягкую просьбу и слегка приоткрыл рот. Ген приблизился ещё сильнее, и ещё, и вот его губы уже в считанном миллиметре от губ Сэнку, и… — Вдыхай. — Сэнку поймал губами облако густого и горького дыма, втягивая его в свои лёгкие всё целиком и зараз. Голову моментально повело ещё сильнее — то ли от шмали, то ли от того, что Ген едва мазнул губами по его губам, отстраняясь. — Ну, как? Понятно?  Сэнку зашипел, закашлялся, когда попытался медленно выдохнуть дым, и схватился за плечо Гена, чтобы удержать равновесие. Ген тихонько засмеялся, осторожно похлопывая его по спине, и Сэнку, отдышавшись, вдохнул, наконец, чистый воздух — но Ген смеялся так близко, что казалось, Сэнку вдыхает сам этот прекрасный колокольчатый звук. Во рту горчило, лёгкие жгло, язык внезапно стал тяжёлым и неповоротливым, но от того, что Ген был рядом, от того, как он заботливо гладил его между лопаток, от того, как слух ласкали переливы его нежного, обволакивающего, такого сладкого голоса, всё это не имело значения — Сэнку было хорошо.  — Давай ещё.  Ген мягко улыбнулся. — Точно? — Да, — Сэнку облизнул губы в ожидании ещё одного случайного касания.  Ген чуть прищурился и втянул в себя этот горький дым с явным наслаждением. Что ж, Сэнку должен был признать, что наблюдать за ними со стороны, наверное, было по-своему очаровательно. То, как дым клубился по тускло освещённой одним лишь лунным светом комнате, то, как сияла в этом свете нежная кожа Гена, как блестели его невозможные кошачьи глаза… Ген провёл пальцем по губам Сэнку, и его взгляд стал тёмным, почти диким.  Сэнку подался вперёд, слегка распахнув рот, и Ген приблизился, осторожно выдохнул дым прямо в его горло, едва-едва прикасаясь губами к его губам, почти не ощутимо, но всё же сильнее, чем в прошлый раз. Это крошечное, почти случайное касание разлилось по телу расплавленной магмой, и Сэнку почти застонал от удовольствия.  Он медленно откинулся назад, опираясь спиной в боковину кровати, и теперь уже гораздо легче выдохнул дым, лишь пару раз кашлянув.  — Посмотри-ка на себя, — хихикнул Ген, лучисто, почти блаженно улыбаясь. Его голос был чуть глубже, чем обычно, и с особенной сексуальной хрипотцой — видимо, из-за дыма. Впрочем, всё в нём было каким-то совершенно абсурдно-сексуальным, не только хрипотца… Сэнку взглянул на него слегка расфокусированным взглядом. Всё вокруг плыло и кружилось, и лишь миллионы огней на самом дне его огромных кошачьих глаз мерцали ярко и чётко. — Ты у нас теперь просто заправский курильщик, а? Чертовски профессионально, Сэнку-чан, — он снова хихикнул, и Сэнку подумал, что готов слушать этот звук до скончания веков, записать его смех на диктофон и поставить на будильник, потому что если каждое утро будет начинаться с его тихого, бархатистого, нежного перелива, тогда и просыпаться будет куда приятнее. — Как ты, милый? — Пока не понял, — признался Сэнку. — Мм, думаю, нужно продолжить опыты... — Мягкая ладонь Гена коснулась его лица, нежно огладив большим пальцем скулу. Сэнку почувствовал прохладу его руки на своей щеке, почувствовал, как их колени соприкоснулись, и ощутил, как что-то странное течёт по его венам. Ему было жарко. Очень жарко. Его щёки горели, его лёгкие горели, всё его нутро полыхало огнём, невыразимым желанием большего. Всё казалось слишком обострённым, ощущалось слишком отчётливо, и Ген был так близко... Сэнку склонил голову в его ладонь, приластившись.  — Может быть… нужно поэкспериментировать ещё немного. Да.  Ген ухмыльнулся. — У тебя глаза красные, — он прикусил нижнюю губу, явно забавляясь своим внезапным открытием. — Теперь не только радужки, а вообще все целиком… Будто ты древнее демоническое существо, пришедшее, чтобы меня развратить, — Ген наклонился ближе, разглядывая Сэнку, и его собственные глаза засияли фиолетовым, от типичного стального оттенка серого в тонком ободке его радужки не осталось и следа. — Самый красивый цвет, который я когда-либо видел.  Сэнку казалось, что его голова парит в облаках. — Это мутация, — буркнул он в ответ, закатив глаза. — Да и вообще, из нас двоих кто тут кого развращает… Ген расплылся в абсолютно греховной улыбке. — Чисто технически, это ты вызываешь- — Дай мне затянуться, — прервал его Сэнку. — Я хочу сам попробовать, можно? — Ген хлопнул своими бесконечно длинными чернильными ресницами и слегка кивнул, передавая Сэнку косяк. Тот аккуратно схватил его, откинулся назад, похлопывая себя по бедру, подзывая Гена поближе. — Иди ко мне.  Ген осторожно подался вперёд, и Сэнку, притянув его за плечо, усадил его себе на колени. Ген смотрел доверчиво и мягко, улыбался нежно, расслабленно, и Сэнку так отчаянно хотелось запечатлеть этот момент в памяти. — Так и правда гораздо удобнее, Сэнку-чан.  Сэнку нежно погладил его по шее, зарываясь пальцами в шелковистые чёрно-белые пряди на затылке. Всё казалось нереальным. Ген — такой ласковый, мягкий и удивительный, такой уязвимый и доверчивый, каким Сэнку его ещё никогда не видел, — вызывал в нём такие сильные чувства, такие зашкаливающие эмоции, что Сэнку казалось, будто он тонет. Его тянуло к нему, всем нутром тянуло, и что-то в груди сладко звенело от каждого прикосновения, от каждой мягкой незатейливой ласки, которую они успели подарить друг другу за этот вечер…  И Сэнку не мог больше ждать. Он так хотел его себе. Он так хотел сорвать с этих тонких лукавых губ хотя бы один настоящий поцелуй. Он так хотел согревать своим дыханием его вечно холодные пальцы, он так хотел увидеть, какой он, когда просыпается, он так хотел иметь возможность сосчитать его ресницы, пока он спит…  Он такой чудесный. Сердце Сэнку не вмещало в себя столько.  По венам бурлило пьяное веселье вперемешку со всепоглощающей нежностью, и эта залихватская смесь придала Сэнку доселе небывалой бойкости.  Поэтому он, не закрывая глаз, глубоко втянул в себя горький вязкий дым, поддерживая с Геном зрительный контакт, аккуратно положил косяк в пепельницу и кивнул, чтобы Ген слегка подался вперёд. Сэнку аккуратно, так мягко, как только мог, взял его за подбородок.   Ген чуть распахнул губы. И Сэнку, прижавшись губами к его губам, отчаянно, с ощущением «сделай это или умри», выдохнул дым в его лёгкие, вместе с этим позволив своему языку скользнуть в этот сладкий, влажный, тёплый, такой мучительно приятный рот.  Ген со стоном поперхнулся, подавившись дымом, и упёрся обеими руками в его плечи в попытке отстраниться, но Сэнку, который всю эту чёртову бесконечно длинную ночь балансировал на тонкой грани между соблюдением приличий и застилающим глаза красной пеленой вожделением, кажется, сорвался не туда, и потому лишь притянул Гена ещё ближе. Одной рукой он обхватил это хрупкое тело за талию, другой вцепился в линию его челюсти, сильне сминая губами его губы. Ген застонал громче, протестующе, почти жалобно, но Сэнку даже подумать не мог остановиться, его сознание словно отлетело куда-то на Альфа-Центравру, всё, что он мог сейчас чувствовать, это хрупкие и нежные руки на своих плечах, это губы на его губах и карамельная сладость его рта. Всё, о чём он мог думать, так это о- — Сэнку, остановись, — Ген с трудом оторвал его ладонь от своего лица и отпрянул назад. В его глазах плескался почти что ужас, и сердце Сэнку медленно покатилось в пропасть. — Прошу тебя, не надо.  — Но почему? — Сэнку подался вперёд, обнимая его, и Ген прильнул к его груди, утыкаясь носом в его висок, прижимаясь губами к линии роста волос за ухом. Почему, почему, почему? Сэнку казалось, что он сейчас буквально может расплакаться, словно ребёнок, у которого отобрали уже с таким трудом развёрнутую конфету, словно наркоман, из чьей вены вытащили уже заряженный шприц, словно нимфоманка, с которой слезли за мгновение до оргазма... Это было невыносимо. Невозможно. Сэнку так его хотелось — и уже не просто быть рядом, не просто прикасаться, — ему хотелось его целовать, облизывать, ласкать, — и Ген ведь сам всю ночь к нему ластился, сам тянулся, сам прикасался и гладил, так какого же чёрта! — Я не понимаю тебя, Ген, — прошептал Сэнку ему в шею, трогая губами его прохладную кожу. — Я пытаюсь тебя понять, но ты… ты посылаешь мне очень неоднозначные сигналы…  — Сэнку, свет мой, — прохладные пальцы зарылись в его волосы, и Ген уткнулся лбом в его лоб. — Прости меня… — Каждое его слово резонировало острой, всевыжигающей болью прямо куда-то в самое нутро Сэнку, горячими волнами расползаясь по телу. — Но я не могу.  Так дальше нельзя. Так дальше невозможно.  — За что, Ген, за что ты извиняешься, объясни мне, я ничего не понимаю. Ген, ты всё, о чём я могу думать, так за что ты так мной… — Сэнку сглотнул и чуть отстранился, чтобы заглянуть в его лицо и моментально утонуть в бескрайнем космосе его зрачков. — Скажи мне, глядя в глаза. Почему нет, если нас так друг к другу тянет?  Ген облизнул губы. Он выглядел таким сложным, будто пытался перемножить в уме четырёхзначные числа. Потом он закрыл глаза, покачал головой и выдохнул. — Честно говоря, я… Я не знаю.  — Не знаешь. Не можешь. Угу, — в голове у Сэнку творилась каша, но он не собирался отступать. — Ну, тогда ответь мне… — едва слышно произнёс он, чуть сильнее склоняя к Гену лицо, нежно оглаживая его острые скулы, — …тогда чего же ты хочешь, Ген? Ген распахнул свои кошачьи глаза, рвано выдохнул, и Сэнку поймал себя на том, что ему нестерпимо хочется украсть своим ртом его следующий вдох. Ген чуть подался вперёд, и они мягко соприкоснулись носами, их глаза визуально слились в один большой и странный глаз, и Сэнку каким-то отголоском сознания отметил, что это выглядело забавно, но… Прямо сейчас их сердца так гулко стучали, кажется, врезаясь прямо друг в друга, воздух вперемешку со шмальным дымом казался густым и вязким, а секунды растянулись, подобно смоле. — Чего я хочу?… — Его дыхание невесомо коснулось кожи у самого уголка губ Сэнку. — Я хочу… — его затуманенный взгляд скользнул по лицу Сэнку и остановился на его приоткрытых губах. Ген нервно сглотнул и тихо выдохнул. — …тебя. И в следующее мгновение время остановилось, а сразу после — тонкие, мягкие губы врезались в губы Сэнку — холодные, дрожащие, такие уязвимые, — и, кажется, это было всем, о чём Сэнку когда-либо мечтал. ••• Раздался шквал аплодисментов, но Ген слышал только собственное сердцебиение, которое набатом стучало в ушах — удушающе и немного жутко.  В голове шумело, руки дрожали так, что он давно выронил бы микрофон, не будь он вставлен в стойку, его тело словно засыпали доверху льдом, и всё нутро онемело, покрылось отчаянной изморосью из ужаса и желания уйти в небытие.  Зачем он поддался на уговоры и согласился спеть эту грёбаную песню? Гену казалось, что она его разрушала, однако в ней не было ничего разрушающего, в отличие от него самого. Ему казалось, будто всё его существо входит в резонанс с каждой звуковой волной этой мелодии, и из-за этой сокрушительной несостыковки он вот-вот рухнет и рассыпется в труху.  Он забежал в гримёрку в каком-то беспамятстве, и, свернувшись в клубок, сползая на холодный пол, обнял свои колени, не в силах даже заплакать — так было оглушительно пусто.  — Ген? Ты в порядке? — Цукаса распахнул дверь, тревожно заглядывая в комнату. Ген едва заметно ему кивнул. — Ты… эм… Там планируется афтепати с организаторами, ты идёшь? Ген заскулил. Он не был готов к социальным контактам, он не хотел сейчас играть кого-то, кем он не являлся, в угоду чьим-то ожиданиям, ему было нужно отдышаться.  Это был долгий, долгий, долгий месяц.  Ген устал.  — Нет, Цу-чан, я… не пойду. Можно? Цукаса поджал губы. — Но это довольно важно. Продюсеры, организаторы концертов, арт-директоры, инвесторы — все эти люди обеспечивают нам работу.  — Я понимаю.  — А ты… ну, лицо «Empire of strength», как минимум.  — Угу, — Ген вздохнул и указал на своё устрашающе бледное даже под слоем грима лицо с воспалёнными красными глазами. — Посмотри на это лицо и скажи, что всем этим важным людям оно понравится.  Цукаса пожал плечами. — Ты всё равно красивый.  — Цу- — Ладно, — барабанщик шумно выдохнул, видимо, не выдержав жалостливого скулежа Гена. — Скажу, что ты приболел и восстанавливаешься перед завтрашним перелётом.  — Спасибо, — прошептал Ген, на что Цукаса ему кивнул и вышел из гримёрки.  Ген потёр лицо ладонями.  Как же он устал.  Концерты были почти каждый день за редкими исключениями, и на половине из них ему приходилось исполнять эту песню. Он удивлялся, как она ещё не перестала для него что-то значить, как этому набору слов и звуков удавалось прожигать его заново каждый чёртов раз, но… мысли о Сэнку не покрывались налётом времени, не заветривались, не иссушались — казалось, чем дольше Ген в них варился, чем больше вспоминал или старался не вспоминать, тем чётче и ярче становились образы, тем сильнее пухла в нём отчаянная, безысходная тоска.  Какой идиот сказал, что время лечит? Время ставит всё на место и определяет важность. Видимо, важность Сэнку в мироощущении Гена была несоизмеримой с обычной чередой случайностей.  Светлый, тёплый, чудесный Сэнку.  Которого Ген никогда больше не увидит.  Эта мысль кольнула куда сильнее, чем Ген был к этому готов. Так странно — он так привык к тому, что люди в его жизни приходят и уходят, исчезают бесследно, хоронятся в безымянной братской могиле его памяти, но Сэнку… его недолгое, но такое весомое присутствие в жизни Гена сумело приоткрыть дверцу в чулан с запрятанными, заколоченными трухлявыми досками чувствами, запустить в его сердце свет, вот только… …вот только луч этого тёплого, дарующего надежду света только лишь сильнее указал, сколько тьмы и грязи в этом чулане хранится.  Ген не мог его туда запускать.  Не мог его собой запятнать.  Блядь, да почему так хуёво-то? Ген добрался до своего номера на автопилоте, сам не до конца понимая, как. Кажется, он решил пройтись пешком?  Он такой мокрый, потому что на улице дождь? Какая пошлая метафора. Гену хуёво вне зависимости от погоды, даже нежнейшее майское солнце не спасло бы его от мазута собственной презренности, который тёк по его венам вместо крови.  Невыносимая, оглушающая тишина.  Сосущая пустота где-то там, под диафрагмой. Разве может так сильно болеть сердце, которого давно уже не существует? Ген с отчаянными всхлипом сорвал с себя прилипшую к коже рубашку и медленно сполз на пол. Честно говоря, это уже становилось ужасной привычкой — сидеть на полу, утирая слёзы, и всё это, каждый эпизод этой позорной слабости — абсолютно вина Сэнку.  Ген уткнулся лицом в колени, устроившись у стены, но на этот раз не нашёл утешения в том, что упал и не может падать дальше. Паркетный пол гостиничного номера не казался ему сейчас безопасной зоной, не являлся чем-то заземляющим и опорным, наоборот, он ощущался чем-то похожим на зыбучий песок, который лишь глубже и глубже затягивал его в отчаяние. Единственная мысль звенела в его голове, разливаясь по телу бесконечным эхом: он никогда больше не увидит Сэнку, потому что он не достоин того, чтобы его видеть. Что-то тяжёлое давило на его веки, и он боялся, что просто не выдержит ещё одной порции слёз.  Внезапная потребность в сигарете или, даже лучше, в десяти сигаретах загудела под кожей. Он выдохнул так, словно выдыхал бы дым, представляя, как едкий запах обжигает края его нервов, представляя, как вспарывает себе кожу, стряхивает комок пепла прямо в изнывающую грудь, прямо туда, где когда-то билось сердце.  Проблема в том, что Ген уже много лет не курил сигареты. Они слишком напоминали ему… о нём.  Думать ещё и о нём сейчас точно было нельзя, иначе Ген точно просто выйдет в окно, а восьмой этаж — увы, не так высоко, чтобы умереть быстро и безболезненно.  Болезненности ему сейчас и так хватает.  Ген закрыл глаза и тяжело вздохнул. Во всём теле не ощущалось ни единой молекулы серотонина. Честно говоря, его драматичная натура порой получала какое-то мазохистическое удовольствие от страданий — он любил кинематографично погрустить, представляя себя главным героем популярной дорамы, но сейчас это даже не казалось забавным. Ровно ноль молекул дофамина. Минус десять молекул серотонина.   Печаль уже давно его не лечила. Печаль заставляла его чувствовать себя неполным, чёрной дырой, что поглощала всё хорошее, пропитывала его неуверенностью в себе. Ген был чувствительным и тонким. Всегда был. Это было хорошо для его творчества, но чувствительность давала ему низкую терпимость к любому уродству... В том числе — к своему внутреннему.  Он жил, чтобы создавать музыку, чтобы делать этот мир чуть красивее, чтобы прошить чем-то прекрасным ткань сущего, но пустота внутри него не могла заполниться платиновыми альбомами, бесчисленными букетами, овациями и выступлениями «на бис», потому что это всё будто бы было не про него. Её могло заполнить только чувство причастности к чему-то великому и масштабному, а ещё — ощущение того, что кто-то светлый и тёплый, чистый, потрясающий, да-да, кто-то типа Сэнку, мог бы его выбрать, но вот незадача — его мелодии не были великими, и никто в здравом уме с ним, с Геном, не свяжется. Но и то, и другое — это лишь призраки, лишь эфемерные эзотерические концепции, которыми Ген может сколько угодно вводить себя в заблуждение, думая, что сможет за них ухватиться и постичь, но стоит ему их поймать, как они сразу превратятся в алмазную пыль, рассыпаясь в ничто прямо в его руках. Он мог сколько угодно врать самому себе, что есть на свете что-то, что могло бы его спасти, но эта ложь лишь рвала и царапала его нутро, и… Блядь.  Весь он сейчас — оголённый нерв, сотканный из тоски и боли.  Как же он от этого устал.  Что ж… …у Гена было лекарство на такой случай.  Он с трудом сумел соскрести себя с пола и доковылять до крохотного гостиничного сейфа. Простецкий код, набранный исключительно на автоматизме, маленькая розовая таблетница с зайчиками и несколько ярких пилюль, которые должны подарить ему способность свободно дышать и наслаждаться бытием хотя бы на ближайшие несколько часов.  Пилюли было три — Ген намеренно не брал с собой больше. Он честно пытался контролировать свою зависимость: экстази не вырабатывали физическую потребность, как кокаин или героин, только эмоциональную, так что отказаться от них, при достаточной силе воли, конечно, было действительно просто, если падать в эйфорический омут не чаще раза в пару-тройку месяцев, вот только не желать туда упасть было, увы, почти невозможно.  Ген немного подумал и, оценив степень своего отчаяния, закинул в рот сразу две.  Он медленно выдохнул и прикрыл глаза.  По телу пробежала знакомая дрожь, но не жуткая, как пару часов назад на сцене, а сладкая, томительная, предвкушающая.  Ген улыбнулся сам себе и расправил плечи.  О чём он там думал?  О том, что потеряется в вечности, так и не сумев ничем заполнить пустоту внутри? Ну… Если так подумать, что плохого в пустоте? Пустота — это модно. Это минимализм. Это значит, есть место для чего-то ещё.  Захотелось смеяться: иногда такие глупые мысли приходят в голову, как он вообще мог о подобном переживать?  Стало жарко и жутко неудобно в концертных брюках. Концертные брюки… почему он не может выходить на сцену в пижаме? Ген принялся разглядывать переплетение чуть блестящей дорогой ткани, аккуратно касаясь её самыми кончиками пальцев. Так приятно. Она и шершавая, и мягкая одновременно, и эти волокна, чёрт возьми, как человечество вообще придумало ткань? Люди воистину гениальны. Ген любит людей.  Он стянул с себя брюки. И бельё. Человеческое тело — одно из самых прекрасных произведений искусства. Почему красоту обнажённого тела табуируют? Что было бы, выйди он однажды на сцену обнажённым?  Вот будет умора. Нужно будет попробовать.  Захотелось танцевать. Музыка… музыка то, что способно заполнить любую пустоту. Всё в этом мире звучит. Всё есть музыка. Ген схватил телефон и принялся изучать свой плей-лист. Нужно было что-то мелодичное, мягкое, не очень громкое, что-то, что ассоциируется со счастьем, что… Заиграла мелодия и он медленно закружился по комнате. Было забавно ощущать, как с каждой секундой его зрачки всё сильнее расширяются, улавливая всё больше и больше света, больше и больше деталей, как всё его внимание обостряется, как сам он — его поток мыслей и ощущений — ускоряется, а мир вокруг, наоборот, становится медленным, неповоротливым… но всё ещё органичным. В мире столько всего прекрасного. Ген столько всего ещё не видел.  Музыка словно стала звучать громче, и Гену захотелось смеяться. Каждое его движение вызывало колебание воздуха, и это колебание нежно ласкало разгорячённую кожу, и Ген принялся кружиться быстрее, наслаждаясь бурлящим под кожей весельем.  Как же хорошо, как же- В дверь постучали. Ген остановился.  Как бы ни было пластично и условно время, вряд ли кто-то из группы уже вернулся с той странно-важной-тусовки-с-важными-людьми, так что вряд ли в комнату стучали по какому-то важному поводу. Скорее всего, обслуживание номеров.  Ген снова закрыл глаза и принялся кружиться. О чём он там думал? Какой интересный орнамент на обоях… Постучали ещё раз.  На сей раз — громче.  Блядь, да что ж такое? Ген огляделся и нашёл свои пижамные штаны. Какая у них приятная ткань! Шёлк нежно приласкал кожу, прохладный и мягкий, и Ген увлёкся тем, что гладил блестящее полотно, и- Стук-стук-стук.  Громко и настойчиво.  Ген выключил музыку и открыл дверь.  И…  Что? Ген моргнул. Раз, два.  Пронзительный взгляд алых глаз. Длинные светлые волосы с зеленоватыми кончиками. Решительный, но всё равно какой-то щенячий вид… Какой же он пиздецки красивый, блядский боже.  — Сэнку-чан? — Выдохнул Ген, и его голос был сиплым и тихим. — Ты… снова ко мне пришёл? — Да. Привет.  — Привет… ••• Сэнку, неуверенно и слегка зажато, сделал шаг в гостеприимно распахнутую дверь гостиничного номера, и уже сквозь долю секунды всё его ещё не пришедшее в сознание существо захлестнуло какое-то невероятное чистое сияние, которое шло, казалось, из самой души Менталиста, плескалось на самом дне его огромных кошачьих глаз, сейчас тёмных, словно морская пучина, словно космическая бесконечность, и Сэнку ощущал, как его поглощает в себя их глубина.  Тонкие розовые губы расплылись в робкой, но такой тёплой улыбке, делая его прекрасное лицо просто невероятным, каким-то совершенно неземным. Он снова оглядел Сэнку всё ещё недоверчивым взглядом, в котором, вопреки всем ожиданиям, вдруг заплескалась веселье. — Ты и правда снова пришёл ко мне? — Он сделал шаг ближе и ласково усмехнулся, когда оценил степень абсолютной ошеломлённости Сэнку, и его улыбка стала совершенно чудесной.— Это потому, что я думал о тебе? Ох, блядь.  Сегодня ты благословлён самой Вселенной, Ишигами Сэнку.  Сэнку удушающей волной захлестнули чувства — непередаваемые, бурлящие взорвавшимся жерлом вулкана, переполняющие искромётным безумием, — и буквально выбросили тело вперёд. Он ринулся с места и едва ли не врезался в Гена своими объятиями, ласково и нежно, всё ещё не веря, что ему можно, сцепляя ладони на его обнажённой спине. Его кожа такая мягкая. Хочется её гладить.  И Ген, о, великая сингулярность, не отшатнулся от него, не разорвал контакта, не попытался отвоевать себе обратно личное пространства, а наоборот, его тонкие, но почему-то удивительно рельефные руки проскользнули в просвет незастёгнутого пальто Сэнку, сомкнулись на его спине и заключили в ответные объятия, такие, блядь, крепкие, словно Гену самому это было отчаянно нужно, словно он и сам в нём, в Сэнку, нуждался не меньше.  Сэнку прижал его к себе, трепетно и сильно. Ему нужно было именно это — по полной ощутить реальность этого удивительного, звонкого, эфемерного человека перед собой, потому что, ну, этого всего не может быть, просто не может, Сэнку не мог этого заслужить, Ген, его вечно ускользающий, неуловимый, как облако блестящей пыльцы, Ген, не мог его ждать, наверное, Сэнку просто умер где-то по дороге в грёбаную Оскаку и теперь его погибающее сознание подкидывает ему эйфорические образы, чтобы хоть как-то заглушить агонию, но даже если через минуту Сэнку сгинет в небытие, это мгновение того стоило.  Ген был такой… настоящий: тёплый, живой, приятный наощупь, и пах чем-то цветочно-сладким и немного пряным мускусом, прямо как в тот вечер, когда они впервые встретились — подумать только, эта деталь сохранилась в памяти Сэнку так отчётливо и ярко, и от этого так сладостно потянуло где-то под ложечкой. Его мягкое дыхание рассыпалось мурашками где-то у Сэнку под левым ухом, пока он пытался заставить себя заговорить, но Ген вновь его опередил.  — Сэнку-чан… — тихонько произнёс он, и Сэнку сжал его ещё крепче, прижал его к себе ещё плотнее, поддаваясь безрассудному желанию едва ли не врасти в этого человека, чтобы больше никогда его не потерять. — …я, оказывается, так тебя ждал.  Сэнку медленно выдохнул, прикрыл глаза и вдруг почувствовал себя почти спокойным: пока ещё ничего не решилось, пока ещё не совсем понятно, что их с Геном ждёт дальше, но, по крайней мере, его не оттолкнули, более того — его, блядь, ждали, — и это уже больше, чем он смел надеяться.  Тем не менее, его голос немного дрогнул, когда он, мягко, почти украдкой, погладил нежную кожу на этой узкой спине. — Я… я не мог больше без тебя. — Руки Гена чуть ослабили свою хватку, обнимая теперь чуть более бережно, и Сэнку сам слегка расслабился в ответ на его спокойствие, осознавая, что он уже не растворится в темноте этого вечера и не исчезнет. — Думал, что обязан тебя найти, иначе сойду с ума. Ещё один тихий смешок послал по позвоночнику Сэнку целый табун мурашек, а кончик холодного носа дотронулся до его оголённой шеи. Сэнку ткнулся носом в шелковистые волосы у него за ухом, и Ген довольно замычал, глубже зарываясь лицом в сгиб его шеи, так доверчиво прильнул к нему, так уязвимо притёрся всем телом — почти полностью обнажённым, блядь, телом! — и Сэнку, мысленно усмехаясь, обнял его ещё плотнее, почти сгребая в свои руки, окутывая собой, словно птица крыльями, и, замкнув этот долгожданный кокон, позволил себе чуть больше — глубоко вдохнуть его аромат, прижимаясь щекой к щеке. Кажется, это самый счастливый момент в жизни Сэнку.  Ген чуть отстранился и заглянул ему в глаза. На его губах была немного странная улыбка, зрачки — огромные и какие-то необъяснимо шалые, бездонными лужами заполонившие всю стальную радужку. Ген потянулся рукой к его лицу, нежно проводя пальцем по скуле, по челюсти, очерчивая линию носа, аккуратно, но ощутимо трогая его кожу. — Ты такой красивый, Сэнку-чан. Если бы я умел, я бы слепил скульптуру с твоим лицом.  Сэнку усмехнулся и тоже оторвал руки от его спины, вместо этого осторожно обнимая ладонями его лицо, оглаживая его щёки кончиками пальцев почти бессознательно, слишком заворожённый любованием: тонкими чертами его лица, такими знакомыми и как будто узнаваемыми заново, обрамляющей их двухцветной асимметричной чёлкой, розовой пыльцой лишь угадываемого румянца на его бледных щеках… Ген прекрасен, просто невыразимо красив, но есть что-то в выражении его лица инородное, что-то немного пугающее в этих огромных зрачках, что-то… — Ген, ты что, пьян? — Что? — Ген вскинул брови и как-то растерянно посмеялся. — Я не пью алкоголь, Сэнку-чан… — Я помню, но- — …я под кайфом! Что-то внутри Сэнку замерло. Насторожилось, навострилось, приготовилось к какой-то неясной схватке, которую никто не объявлял. — …Под кайфом? Ген тихонько прыснул. — Ну, я же, вроде как, рок-звезда. Секс, наркотики и рок-н-ролл, чувак! — Он рассмеялся, и Сэнку ощутимо напрягся. Не то чтобы он не слышал эту фразу, просто… не думал, что она имеет отношение к реальности. Но Ген в момент стал каким-то серьёзным и будто немного печальным. — Рок-н-ролл уже сидит в печёнках, с сексом как-то совсем уж не ладится, из-за тебя вот, между прочим, — он по-детски обиженно тыкнул в Сэнку пальцем, — остаются только наркотики! Нелегко быть мной, Сэнку-чан! Сэнку стало вдруг… ну, если не страшно, то немного страшновато. Если Ген сейчас не осознаёт происходящее, то всё вот это потрясающе-приятное чувство, которое принёс момент их внезапной встречи, могло оказаться фарсом, чем-то синтетическим, невзаимным. Поэтому он, скрепя сердце, уточнил. — Ты… насколько ты сейчас в себе? Ген посмотрел на него очень серьёзно, почти превратившись в себя обычного, такого, каким Сэнку его и знал, лишь только шалые зрачки выдавали его состояние. — Я, возможно, куда более в себе, чем ты меня когда-либо видел.  Он звучал… довольно убедительно. И казался на удивление вменяемым. Сэнку не сталкивался раньше с людьми в наркотическом опьянении, только с пьяными от алкоголя, и Ген сейчас выглядел куда адекватнее многих пьяниц. Весь его химический опыт подсказывал Сэнку, что эффект, который наркотики оказывают на организм, сильно отличался в зависимости от, собственно, наркотика, спектр воздействия меняющих сознание веществ был просто ошеломляющим. Сэнку вгляделся в Гена — в полумраке комнаты было плохо видно, но он не заметил очевидных следов от шприцов или чего-то действительно пугающего.  — Не хочу показаться грубым, — неловко начал Сэнку, — но что ты… эм… употреблял? Ген хихикнул. — Обычные таблетки счастья, Сэнку-чан! — Он нежно, невесомо провёл пальцами по шее Сэнку и зарылся ладонью в волосы на затылке. Это было очень приятно. —  Я выпил сразу две пилюльки, и, вот, ты приехал. Признавайся, ты и есть моё счастье? — Он тихонько прыснул в кулак, глядя на недоумевающее выражение лица Сэнку. — Я шучу, глупый!   Сэнку хмыкнул в смятении. — Насколько я знаю, экстази не особо меняют сознание…  Ген закатил глаза. — Конечно, не меняют, просто провоцируют выброс серотонина, точно так же, как это делают шоколад или хороший секс. Как… много шоколада и примерно пятнадцать оргазмов, почти недостижимо, но принцип такой же. Я в адеквате, просто очень счастлив. — У тебя есть ещё?  — Что? — Ген хлопнул своими длинными ресницами, непонимающе глядя на Сэнку, словно не веря, что тот и правда это сказал.  Впрочем, Сэнку и сам не верил. Просто…  Он примчался сюда, к нему, на другой конец страны, не просто без чёткого плана, а даже без плана «Б», лишь с крохотной надеждой на то, что его отсюда не попрут, не изгонят с позором, что сейчас, когда… Когда Ген был так близко, такой удивительно настоящий, так тепло смотрел на него, так нежно гладил по щеке, что в груди у Сэнку, вперемешку с тревожностью, плескалась странная адреналиновая бравада.  Он бросил все дела. Он нашёл его. Он примчался к нему. Блядь, да Сэнку ощущал себя главным героем какой-то дурацкой дорамы, и это чувство само по себе было опьяняющим!  Но Ген не выгнал его, а обнял, признался, что ждал, и, блядь, это даже звучало на грани фантастики. Слово Сэнку удалось совершить что-то абсолютно нереальное. Словно он попал в какую-то параллельную Вселенную. Словно ему вообще всё было по плечу, словно все возможности этого мира распахнули для него свои двери, и Сэнку мог идти куда угодно и делать что угодно…  И вообще, говорят, в жизни нужно попробовать всё.  Сэнку более, чем готов.  Он уже наворотил достаточно глупостей, одной больше, одной меньше, ситуацию это не изменит.  — Есть ли у тебя ещё одна… э… таблетка счастья? — Сэнку немного нервно усмехнулся. — Я тоже хочу.  Ген моргнул ещё раз и рассмеялся, так звонко и заливисто, что Сэнку немного заразился его весельем. — Да ты плохой мальчик, Сэнку-чан!  — Это ты на меня так влияешь.  — О, что же, роль демона-искусителя вполне мне подходит, м? ••• — Я не чувствую никакой чёртовой разницы, — пробормотал Сэнку, развалившись на пушистом ковре у гостиничной кровати.  — Правда? — Ген удивлённо вскинул брови и выпятил нижнюю губу, словно обиженный малыш. — Не может такого быть. — Он приблизился и обнял горячие щёки Сэнку своими прохладными ладонями. Пресвятая гравитация, как же это было приятно. — Закрой глаза и попробуй описать мне, что ты чувствуешь.    — Ну… Типа… — выдохнул Сэнку, закрывая глаза, пытаясь сосредоточиться на своих ощущениях, на своём теле и на том, чтобы как-то превратить эти ощущения в буквы, а буквы сложить в слова. Нежные пальцы Гена медленно скользнули вниз по его челюсти, зарываясь в волосы за ушами. — …Как будто я не смогу думать, даже если сильно захочу.  — О… Продолжай, — пальцы принялись мягко массировать кожу головы, и Сэнку сам не понял, что этот низкий тихий стон вырвался из его груди.  — Всё словно в тумане… — прохладная ладонь скользнула под ворот рубашки, мягко оглаживая чувствительную кожу у основания шеи, отчего у Сэнку перехватило дыхание. — Всё тело кажется чертовски тяжёлым, но… — Он вздохнул, когда рука Гена прижалась к его груди, ощущая, как его собственное сердце толкается прямо в его ладонь. — Это странно приятно.  — Ну, вот видишь, — мурлыкнул Ген, — а ты говоришь — ничего не изменилось, — Ген убрал ладонь с его груди и как-то слишком резво встал на ноги, протягивая руку. — Тебе лучше встать и немного подвигаться. Так ощутишь изменения в теле куда быстрее.  Сэнку застонал, но руку схватил. Какая приятная у него кожа, кто бы знал… Всё вокруг закружилось, заплыло, замелькало внезапным калейдоскоп из красок. Сэнку изумлённо заозирался по сторонам: всё было таким знакомым, и в то же время совершенно иным.  Тёмная комната вдруг стала такой яркой, словно насыщенность в картинке выкрутили на максимум. Столько деталей было в привычных предметах вокруг. Обои всегда были такими странными?  — Ген. Посмотри на ковёр.  Ген материализовался рядом, положив голову Сэнку на плечо. — Он впечатляющий, да? — Ага. Похож на животное.  — Или на лес.  — Или… — Сэнку запнулся, увидев вдруг свою руку. Почему она такая… — Почему у нас такие странные руки? Ген вытянул вперёд свою ладонь — более узкую и белую, куда более хрупкую, чем ладонь Сэнку, и положил её на его руку. — Пальцы выглядят совершенно инородными, да? — Как эволюция вообще смогла это допустить? — Сэнку неверяще пошевелил пальцами. — Это же… словно живые существа вросли в мой отросток… — Эволюция вообще допускает много всего странного, — обстоятельно кивнул Ген. — Но самые странные ребята — это… — Осьминоги! — …осьминоги! — Сказали они одновременно и рассмеялись.  Какой же у Гена красивый смех. С ума сойти.  Внезапно Сэнку стало жарко. Нет, не просто жарко, а жарко. Он ощутил, как каждое волокно ткани его рубашки душит, приносит дискомфорт, и… — Бля, я хочу раздеться.  — Давно пора, — хмыкнул Ген. — Ты думаешь, почему я почти голый?  — Почему? — Потому что ужасно жарко! Тебе тоже, наверное, стало жарко, да? — Он склонил голову вбок, словно любопытная птичка, и эта ассоциация взорвалась в мозгу у Сэнку приступом неконтролируемого умиления.    — Да. Ты похож на птицу.  Ген прыснул. — Что? — Он улыбнулся лучисто и светло, словно согревая Сэнку изнутри, сделал шаг вперёд и принялся расстёгивать ему рубашку. Тонкие хрупкие пальцы отчаянно пытались справиться с пуговицами, но получалось у них не очень эффективно. Сэнку вдруг стало так жаль эти пальцы, которые так старались, но у них ничего не получалось, что обхватил его руки своими, поднося их к лицу, и принялся покрывать нежные розовые фаланги поцелуями. Ген снова рассмеялся. — Что ты делаешь, милый? Сэнку замер. — Милый? — Ну… — Ген высвободил свои ладони из плена его рук и как-то особенно ловко стащил с Сэнку рубашку через голову, отбрасывая её на пол, словно ненужную тряпицу. — Конечно, милый, — он закинул руки на плечи Сэнку, прижимаясь к нему близко-близко, словно в парном танце. —  Я ведь всегда тебя так называю, милый мой Сэнку-чан.  Сэнку обнял его за талию, прижимаясь грудью к его груди, кожа к коже, и это прикосновение словно пронзило его насквозь, словно ударило током по оголённым нервам, так невозможно, почти невыносимо приятно, что он почти задохнулся. — Бля, так и правда намного лучше.  — Ммммм, — мурлыкнул Ген прямо в его ухо, вызывая лёгкое головокружение. Одной рукой он зарылся в волосы Сэнку, притираясь носом к нежной коже на виске, и чуть двинул бёдрами, словно увлекая Сэнку в танец. Сэнку поддался на это лёгкое движение, и Ген, в одобрение, слегка мазнул губами по его щеке, растекаясь в улыбке. — Ты такой приятный на ощупь, Сэнку-чан… Сэнку вжался в него сильнее, безостановочно трогая его кожу, проходясь ладонями по спине и плечам, зарываясь пальцами в шелковистые волосы. Ген на ощупь как лепестки цветов, гладкий, бархатистый и прохладный, как кинетический песок, такой, что от него невозможно оторваться, хочется трогать и трогать, сжимать, касаться, он на ощупь как мечта, как чистый секс, как запах озона на утро после грозы, он словно воплощение самых безумных, самых отчаянных фантазий.  Ген что-то тихонько напевал, увлеклая Сэнку в их незатейливый танец, и Сэнку было вообще всё равно, что делать, лишь бы прикасаться к нему, лишь бы не разрывать контакт. Он прижимался к этому хрупкому, пульсирующему жизнью телу, и весь он превратился в осязание. Ген, Ген, Ген, его запах, его кожа, всё его существо словно обернуло собой Сэнку со всех сторон. Везде, где они соприкасались, кожа словно светилась, а соприкасались они практически везде, поэтому Сэнку был почти ослеплён. Заряженный лихорадочным жаром, он провёл рукой вниз по этой узкой, потрясающе красивой спине, и, не удержавшись, положил ладонь на обтянутую тонким шёлком задницу.  Блядь.  Сэнку чуть сжал пальцы, украдкой, в надежде остаться незамеченным, и его пробило выламывающим удовольствием. Один раз почувствовав, как кончики его пальцев, такие чувствительные сейчас, проминают упругую, податливую, в идеально выверенной степени мягкую плоть, он уже не мог остановиться, и сжал ладонь сильнее, словно загребая руками тесто.  Ген тихо ахнул и вжался в него ещё ближе, ещё крепче, горячо выдохнув куда-то в шею Сэнку. — Кажется, у меня слишком кружится голова, нужно прилечь… Ты не против? — Конечно, нет, — Сэнку аккуратно повёл их к постели, не расцепляясь, и они завалились на неё боком, глядя друг другу в глаза, переплетаясь ногами и руками, чтобы ни в коем случае не разрывать контакта. — Блядь, плед такой приятный.  Ген хихикнул. — Сейчас у тебя обострены все чувства, я обожаю это состояние. Невероятный опыт тактильности.  Сэнку придвинулся чуть ближе, невесомо обводя самыми кончиками пальцев его лицо. Мир был невероятно чёртким, ярким, резким, и он с захватывающим любопытством разглядывал его ресницы, крохотные трещинки на нижней губе, едва заметные веснушки на переносице, и… — Погоди, это что, шрам? — Сэнку нахмурился и коснулся тонкой-тонкой зигзагообразной линии на его левой щеке. — Почему я раньше его не замечал? Ген немного растерянно моргнул, так, словно внезапный вопрос Сэнку вырвал его из потока собственных размышлений, и вздохнул. — Ну, во-первых, я его всегда закрашиваю, а во-вторых, он и правда едва заметный. Я и сам его обычно почти не вижу, просто знаю, что он там есть. Вот и ты не замечал, но сейчас твои зрачки потребляют невероятное количество информации, и ты его видишь.  — Звучит как суперспособность, — протянул Сэнку, слегка прикрывая глаза от наслаждения, когда Ген посильнее сжал пальцами его плечи. — Как ты его получил?  Ген молчал долго, кажется, что целое тысячелетие. Восприятие времени сейчас отключилось полностью, внутренний таймер Сэнку пожелал хозяину хорошего вечера и самоуничтожился, и невозможно было сказать, прошло несколько секунд или несколько часов.  Поэтому, когда Ген снова заговорил, Сэнку не сразу вспомнил, что вообще у него спрашивал. — Парень, с которым я встречался, сильно пацарапал меня шприцом.  Охуеть, что? — Блядь… — Сэнку нежно погладил тончайшую розовую линию. — Он… обижал тебя? — Всё внутри обеспокоенно завыло, отчаянно желая его защитить.  — Да нет, просто… я пытался отобрать у него этот шприц, а он был… этим недоволен, мягко говоря. — Ген говорил тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте чувствовалась нескончаемой глубины печаль.   Сэнку стало так жаль. Он притянул Гена чуть ближе, и тот благодарно подался вперёд, устраиваясь на его груди. Сэнку невесомо целовал чёрно-белую макушку, а Ген рисовал невидимые узоры на его плечах, и это было уютно, почти умиротворяюще, но что-то внутри Сэнку не унималось.    — И ты это терпел?  — Что? — Не понял Ген.  — Ну… он ведь ударил тебя.  — Ммм… — протянул Ген, словно размышляя, отвечать Сэнку или нет. — Нет, я от него ушёл…  — Хорошо- — …а потом он вскрыл себе вены, потому что я его бросил.  Сэнку буквально почувствовал, как его сердечная мышца летит прямо куда-то в желудок. — Блядь, Ген, мне так жаль…  — Пошли в ванную.  Сэнку отупело моргнул. — Что?  Ген приподнялся, усаживаясь, и весело посмотрел на Сэнку. — Я не хочу об этом говорить, но я ужасно хочу в воду! Пошли! Наберём ванну! С пузырьками! Здесь огромная ванна! Ну же?  ••• Ладно, Сэнку должен быть признать, что забраться в ванну с пеной было отличной идеей. Пузырьки приятно лопались на коже, вызывая настоящую тактильную эйфорию, принося почти неописуемое удовольствие. Больший кайф приносило только то, что в ванну они залезли, очевидно, совершенно обнажёнными.  Ген беззастенчиво сбросил с себя пижамные брюки, сверкнув своей потрясающей и абсолютно голой румяно-розовой задницей, прежде чем забраться в горячую воду, вынудив Сэнку последовать его примеру.  Ген устроился на груди Сэнку, откинувшись затылком на его плечо, прямиком между его ног, и Сэнку закоротило от этой вседозволенности. Он трогал его почти безостановочно, почти неосознанно водил руками по этому телу, слегка сжимая везде, где только мог дотянуться. Ген же блаженно вздыхал и шептал, как ему сейчас немыслимо приятно, лишь подстёгивая в Сэнку тактильного маньяка.   Ген водил пальцами по бёдрам Сэнку, тихонько напевал и щебетал о чём-то, на чём Сэнку никак не мог сосредоточиться. Мысли путались, мозг расплавился в бесформенную жижу, и всё, о чём он мог думать, так это о том, какой Ген бесконечно прекрасный, как приятно пахнет, и как чудесно ему быть с ним, и, чёрт, это у него что, кружится голова? Какое странное… — …ку? Сэнку? — Сэнку распахнул глаза, не понимая, когда вообще успел их закрыть, врезаясь взглядом в пропитанные тревогой огромные зрачки. — Ты как? Сэнку задумался. Зубы стучали, пальцы дрожали, челюсть свело так сильно, что глухая боль отдавалась где-то в затылке. — Я… странно. Мне… — он судорожно сглотнул. — …не нравится.  Сэнку не понял, как оказался стоящим посреди ванной комнаты и закутанным в махровый халат, но вот он здесь — и Ген мягко обнимает его лицо. — У тебя, кажется, сенсорная перегрузка. Мозг не поспевает за чувствами. Так бывает.  — Бля… — Сэнку немного колотило. — Наверное, я не знаю, я… — Тшшш, милый, — Ген чуть надавил на его жевалки, и Сэнку застонал от того, как это было приятно. Охренеть, как сильно, оказывается, у него была сведена челюсть. — Тебе нужно расслабиться. Ты очень напряжён.  — Легко сказать, — выдавил Сэнку сквозь зубы, с большим трудом сумев слегка разомкнуть рот.  — Мммм, — улыбнулся Ген. — Это, увы, одна из побочек экстази. Но она, к счастью, очень легко лечится. — Он хихикнул. — Нужно перекрыть её веществом противоположного действия.  Сэнку нахмурился, вопросительно выгнув бровь. — Ещё наркотики? — Всего лишь марихуана. Давай немного покурим, м? Я тоже не прочь расслабиться. — Он взял его за руку, повёл в комнату, и Сэнку бездумно пошёл за ним.  Он пошёл бы за ним куда угодно.  — …нужно глубоко дышать, раз-два, раз-два, — Ген напевал какую-то незнакомую Сэнку песенку, — …и по городу шагать, раз-два, раз-два… О! Сэнку! — Кошачьи глаза вспыхнули энтузиазмом. — Давай сделаем расслабляющую разминку! Сэнку ненавидел всякого рода разминки, но он был абсолютно уверен, что прямо сейчас позволил бы Гену заставить его сделать практически что угодно, если бы это означало, что он сможет ещё раз услышать его приятный голос. Блядь, его голос чертовски завораживал, знойный и мелодичный, и его звучание затягивало сознание Сэнку в море из расплавленного света, искрилось по коже маленькими разрядами электричества.  — Ага. Давай сделаем.  — Правда? — Его прекрасное лицо выражало очаровательную смесь нетерпеливого замешательства, а в кошачьих глазах заплескалось неподдельное веселье. Чёрт возьми, он такой милый. — Да, конечно. — Сэнку сложил ладони вместе и поднёс их к сердцу. — Намасте.  — Это нужно говорить в конце. — И вот потому разминку проводишь ты.  Ген засмеялся и, схватив Сэнку за руку, потянул его вниз. Он уселся на пол в позу лотоса, и Сэнку повторил за ним. — Закрой глаза. — По правде говоря, Сэнку чувствовал себя немного глупо, но всё равно сомкнул веки. — Дыши глубоко и медленно, — продолжал говорить Ген. — Дыши, словно ты океан… Представь этот звук, как будто прижимаешь ухо к ракушке… Сэнку принялся старательно изображать из себя машину по производству белого шума, вдыхая и выдыхая, вдыхая и выдыхая.  Сквозь этот шум в его сознание проник нежный и вкрадчивый голос Гена. — Выпрями свой позвоночник, вытяни его… Углубляй дыхание с каждым вдохом, почувствуй, как расширяется грудная клетка, как открывается сердце… Остановись на минутку, чтобы просто… почувствовать себя, — его голос звучал как само спокойствие, — и попробуй заметить каждое место, где скопилось твоё напряжение. Смягчи запястья, локти. Расслабь мышцы лица… А теперь на вдохе подними руку к небу, тянись, тянись, тянись, пошевели пальцами, почувствуй, как нижняя часть живота расширяется вместе с дыханием, и на выдохе опусти руку вниз, сведи ладони вместе и поднеси к сердечному центру, вот так… — Они сделали ещё один такой цикл дыхания. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. И вот, Сэнку стоит на берегу океана и слышит, как волны бьются о песок… — А теперь открой глаза.  Сэнку моргнул, позволяя голубоватому лунному свету медленно вернуть его обратно в комнату. На заднем плане лишь тикание часов и едва слышное биение его сердца. Так тихо. — Как ты себя чувствуешь? — Мягко спросил Ген. И Сэнку чувствовал себя… хорошо. Умиротворённо. Он ощущал глубокое расслабление, ошеломляющее чувство связи с самим собой, со своим телом, с Геном... Слёзы чуть защипали уголки его глаз. Хорошие слёзы, слёзы счастья, маленькие капельки соленой воды, такие же соленые, как океан… Вот же блядство. Так вот оно, то, зачем люди ходят на эти странные тренировки типа йоги? — Я чувствую себя невероятно, — честно сказал Сэнку, поражённый глубиной правды, стоящей за его словами. — Но челюсть всё ещё болит.  — Тогда я пошёл за косяком, — хохотнул Ген, резво вскакивая на ноги. — О, кстати, Сэнку-чан, я никогда у тебя раньше не спрашивал, но какой твой любимый фильм? — Ээ… — Сэнку оторопело моргнул, слегка сбитый с толку внезапной сменой темы разговора. — «Автостопом по галактике», наверное? А твой? — А мой — «Грязные танцы»… — мечтательно протянул он, уже схватив откуда-то марихуану, пепельницу и зажигалку, усаживаясь на пол рядом с Сэнку.  — Серьёзно? «Грязные танцы»? Ты что, сентиментальная дамочка средних лет?  ••• — …тогда чего же ты хочешь, Ген? — Чего я хочу?… — Его дыхание невесомо коснулось кожи у самого уголка губ Сэнку. — Я хочу… — Сердце Сэнку забилось со скоростью крыльев колибри,  сладко заныв в ожидании… чего-то, чего он пока не мог описать. — …тебя. И в следующее мгновение время остановилось, а сразу после — тонкие, мягкие губы врезались в губы Сэнку — холодные, дрожащие, такие уязвимые, — и это было всем, о чём Сэнку когда-либо мечтал. Сэнку казалось, что его сознание почти полностью отключилось, и мозг абсолютно точно жахнуло коротким замыканием от захлестнувших ощущений: вся Вселенная, всё грёбаное мироздание вмиг совершило кувырок и превратилось в гудящее чёрное полотно, застелившее собой его разум, и на этом полотне вспыхнуло яркое пламя абсурдной, уничтожающей влюблённости, что разгоралась в груди с каждой головокружительной секундой, когда его губ касались сладкие, мягкие, податливые губы. И если первый оргазм в объятиях Гена в их самую первую встречу показался Сэнку метафорическим окончанием его спокойной и размеренной жизни, то их первый поцелуй ощущался её новым, абсолютно счастливым началом. Пальцы запутались в мягких шелковистых волосах, опускаясь ниже, дёргая за полы дурацкого махрового халата в смутном желании обнажить больше кожи, чтобы снова касаться его всем телом, но теперь уже в другом контексте, чтобы стало ещё жарче, ещё безудержнее, и без всякой ненужной целомудренности, без всяких бессмысленных приличий.  Остатки разума застелила страсть, искренняя, пламенная, всепоглощающая. Ген тонко стонал от жаркого сплетения их языков, впивался в Сэнку всем своим существом, коротко вдыхал кислород и снова целовал.  Как же охуенно было с ним целоваться.  Сэнку едва не рычал, прикусывая его аппетитную припухшую нижнюю губу, ныряя в бурлящую пучину чувств, которые томились в них обоих так долго, и вот, наконец, вырвались в поцелуе, о котором они оба так отчаянно мечтали.  Сэнку с большим, почти героическим трудом оторвался от его губ, с одной лишь единственной целью — покрыть поцелуями всё его лицо, от острой линии подбородка до нежного розового уха, присасываясь к этой идеальной беззащитно-белой шее, впиваясь в неё зубами. Гену, казалось, точно так же сорвало крышу, безумно и отчаянно, и они цепляли друг друга губами и зубами сквозь стоны и всхлипы, пытаясь оставить следы и просто пробуя друг друга на вкус всё больше, и больше, и больше… Сэнку не вполне осознал, как они повалились на пол, как он подмял под себя это нежное тело, не в силах перестать гладить, трогать, сжимать, впиваться пальцами, выцеловывать каждый сантиметр его алебастровой кожи.  Ген-Ген-Ген — выстукивало его глупое, беспомощное, дорвавшееся сердце. Потрясающий, нежный, вкусный, долгожданный, такой, блядь, любимый. Сэнку уже даже не пытался это отрицать. Да, он был отчаянно влюблён, да, он его, мать вашу, любил, и что с того? Они друг друга почти не знали? Плевать. Любовь — это нечто иррациональное и бессмысленное, то, от чего Сэнку всю жизнь отмахивался? Вообще похуй. Казалось, если бы кто-то сейчас сказал, что вместе с реальностью любви Сэнку признаёт реальность бога, Сэнку даже не стал бы спорить. Потому что это всё было не важно. Ничто не было важно, кроме того, что Сэнку целовал Гена, а Ген целовал Сэнку в ответ. Сэнку облизывал его ключицы, шею, вгрызался в тонкие плечи, а Ген выгибался дугой, подставлялся под его кусачие поцелуи, и с каждым его сладостным «Ах!» Сэнку всё сильнее срывало голову. Он и так не слишком хорошо понимал, что делает, а получая столь яростный и страстный отклик, и вовсе, кажется, терял контроль.  Сэнку одной рукой держал его у основания черепа, а другой — цепкой горстью схватил за задницу, вызвав у Гена звонкий стон, терзая губами его шею, ключицы, маленькие розовые соски, и будто совсем не мог остановиться. Изнемогая под его поцелуями, захлёбываясь стонами, Ген вцепился руками ему в плечи. — Сэнку… Погоди… что ж ты делаешь… — он хрипло выдохнул, но Сэнку лишь сильнее прикусил его сосок. — Сэнку, стой! Притормози, умоляю! — Не могу, хочу тебя, — глухо простонал Сэнку, вжимаясь лицом ему в шею, длинно облизываяя её от ключицы до уха. — Так хочу, Ген, я так хочу… — Давай хоть на кровать заберёмся, — тяжело дыша, пробормотал он. — Ковёр, знаешь ли… натирает… Ах! — он звонко всхлипнул, когда Сэнку, услышав просьбу, сочно прикусил его кадык и, с непонятно откуда взявшейся мощью, подхватил его под бёдра, поднимаясь с пола, и буквально швырнул на постель.  Ген вёртко развернулся, опираясь на локти, глядя на Сэнку тёмным влажным взглядом. — Сэнку-чан, ты слишком пьян.  — Я не пьян, — усмехнулся Сэнку, мотнув головой, взбираясь на кровать, нависая над Геном на прямых руках. — Я под кайфом, — выдохнул он ему в губы и поцеловал, утягивая вниз, подминая его под себя.  Ген ответил на поцелуй с обезоруживающим жаром, подаваясь бёдрами вверх, обнимая Сэнку своими длинными ногами, впиваясь ногтями в его плечи, вжимаясь в живот уже давно вставшим членом.  Блядство, как же хорошо.  Целоваться с ним было… словно упасть в эпицентр шторма. Ген был похож на живой огонь в его руках — гибкий, пылкий, безудержный. Стараться сохранить хотя бы отголоски рассудка рядом с ним было бесполезно, и потому Сэнку даже не пытался, просто отдался своим желаниям, теряя голову от чистейшего восторга, от абсолютной, заполоняющей каждый атом эйфории.  — Ты хочешь меня? — жарко спросил Сэнку, беспорядочно целуя его лицо, губы и скулы. — Как никого в жизни, — в изнеможении протянул Ген, захлёбываясь очередным стоном, когда Сэнку, услышав ответ, обхватил ладонью его налитый и горячий член.  Сэнку удовлетворённо улыбнулся и опустил голову, касаясь губами его груди, облизывая ставший ярко-розовым и припухшим сосок, заставив Гена крупно вздрогнуть, спустился поцелуями вниз по часто вздымающемуся животу и, устроился между разведённых коленей Гена, прикусив тонкую кожу на тазовой косточке.  — О, чёрт… — хрипло выдохнул Ген.  Бросив на него быстрый взгляд, Сэнку обнаружил, что Ген лежит, приподнявшись на локтях, и глядит на него так, будто не может поверить в происходящее, будто Сэнку был каким-то невероятным чудом, фантастическим созданием, хотя единственным волшебным и неземным существом здесь был он сам.  Сэнку нежно поцеловал блестящую и влажную ярко-розовую головку, лизнул её и аккуратно обхватил губами. Он такого ещё никогда раньше не делал, но, раз уж сегодня такая ночь, когда творятся безумные вещи, почему бы не придать ей немного пикантности. Он осторожно лизнул Гена, словно пробуя на вкус, мелкими движениями языка подразнивая отверстие уретры. Язык обжёг терпкий привкус предэякулята. Бёдра Гена в его руках напряглись, крупно задрожали, и тот выдохнул. — Сэнку… ну же… приласкай меня. И Сэнку качнул головой ниже, насаживаясь ртом почти до основания, и Ген затрепетал под его руками, под его губами, бессвязно всхлипывая, и следующий неосязаемый отрезок времени между минутой и вечностью превратился в настоящую порнографическую мистерию.  Сэнку казалось, что он нашёл своё новое любимое занятие — доводить острого и собранного Менталиста до помутнения рассудка, до беспомощных тонких стонов. Сэнку превратил свой первый минет в настоящее исследование, скрупулёзно изучая самые приятные точки и движения. Он ласкал его член, упоённо вылизывал его, как мороженое, посасывал гладкую налитую головку, то забирая глубоко в рот, то выпуская и лишь слегка поддразнивания языком. Он удерживал Гена на самом краю, отмечая, что ему нравится больше всего, повторяя эти движения снова и снова… Его собственное возбуждение давило на мозг, болезненно пульсировало, но Сэнку старательно его игнорировал, потому что меньше всего на свете ему хотелось, чтобы это закончилось. В его руках было прекрасное, звонкое, невероятное тело, такое желанное, такое любимое, и его хотелось ласкать долго, как можно дольше, наполняя наслаждением до самых краёв. Но вскоре терпеть было уже почти невозможно. Сэнку огляделся, и, заметив на тумбочке бутылёк ароматного массажного масла, потянулся за ним, не глядя свинтил крышку, выдавливая густую и тёплую жидкость себе в ладонь. Ощутив, как смазанные пальцы осторожно входят в его тело, Ген невольно напрягся, возмущённо дёрнулся, но тут же отрывисто застонал, когда Сэнку отыскал внутри нужное место и принялся нежно его массировать, поглаживая в такт движению бёдер. Почувствовав, как Ген ускоряется, насаживаясь на его пальцы, коротко и звонко всхлипывая, явно приближаясь к финалу, выстанывая его имя в состоянии полубреда, Сэнку ускорился тоже, активнее всасывая его член, яростнее массируя его изнутри. Мышцы входа совсем расслабились, пальцы скользили внутри свободно, и от желания войти в него можно было сойти с ума… Спустя несколько тягучих, как смола, мгновений, Ген, с тонким стоном, кончил прямо в его горло, и Сэнку, не задумавшись даже, сглотнул, принявшись покрывать поцелуями его бёдра.  — Ген… — выдохнул он, изнемогая от желания. — Хочу в тебя… можно? Ген кивнул, тяжело дыша и всё ещё мелко подрагивая всем телом. — Да, но- Ааааах! Он захлебнулся звонким стоном, потому что Сэнку, едва услышав заветное «да», одним слитным движением вошёл в его горячую тесноту, сжав зубы от резкой, пробивающей током вспышки наслаждения. Он качнулся бёдрами назад и вновь толкнулся вперёд, и снова, и снова, подчиняясь первобытным, почти животным инстинктам, утопая в накатывающем волнами блаженстве.  Не вполне отдавая отчёт своим порывам, растворяясь в дикой, бурлящей где-то в рептильном мозгу похоти, он подхватил Гена под бёдра одной рукой и резко его развернул, не вынимая член. Тот вскрикнул, едва устояв на коленях, и Сэнку, едва ли не рыча, схватил его за горло, выгибая дугой, чтобы облизать его рот, вбиваясь в него быстро и бесконтрольно, с каждым движением всё больше теряя рассудок. Отголосок сознания восхитился тем, насколько Ген нечеловечески гибкий, всё остальное, что сознанием назвать можно было лишь с большой натяжкой, сотрясалось в бесконечном экстазе и вопило «ещё, ещё, ещё».  Ген выгнулся сильнее, впиваясь Сэнку в губы, яростно насаживаясь на член, — резкий, жадный, раскованный и прекрасный, как грешный ангел, — и бурно кончил во второй раз, выстанывая его имя и крупно вздрагивая всем телом. — Ах! Сэнку!… Сэнку продолжал его трахать сквозь марево оргазма, бёдра двигались в бешеном ритме, и кайф ударял прямо в мозг, не оставляя никаких шансов оттянуть собственную разрядку. Он вжался в него, ощущая, как сладко сжимаются вокруг члена тугие кольца мышц, коротко вскрикнув от нахлынувшего следом острого возбуждения, каждой клеточкой прочувствовав миг неизбежности и эйфории, и кончил, проваливаясь в абсолютную нирвану.  Это было больше, чем искры из глаз. Это было совершенное блаженство. Он словно парил в невесомости. Когда пелена оргазма отступила, Сэнку, орудуя последним остатком своей вменяемости, вышел из него и рухнул на подушки. Ген обрушился где-то рядом. Сэнку потянулся своей рукой к его руке, сцепляя их пальцы.  Разум витал где-то за горизонтом событий. Он ощущал, как чистый экстаз плещется по его венам, а само тело стало почти невесомым, и всё, что казалось важным в этот момент, это… — Ген, — глаза закрылись, а тело медленно отключалось, — я тебя люблю… ••• Ген продирался обратно в собственное сознание с трудом, словно сквозь густой туман, словно сквозь толщу воды.  Всё тело болело просто нещадно. Башка трещала буквально тошнотворно.  Он попробовал пошевелиться и сразу поморщился, не раскрывая глаз, лишь сильнее зажмурившись.  Блядство, как же ему хреново. Казалось, что в его бренном теле воспалилась каждая клеточка, каждый грёбаный атом источал боль.  Ну, а чего он, собственно, хотел, жахнув целых две таблетки? От одной-то синдром отмены такой, что хоть вскрывайся, хоть на стенку лезь, а от двух и подавно.  Зато как же его, блядь, вчера накрыло.  Ему частенько мерещился Сэнку, и последнее время каждая наркотическая галлюцинация, каждый влажный сон, вот уже несколько месяцев подряд, сопровождался его светлым образом, но чтобы настолько реалистично — такого ещё не было.  Ген даже не знал, что его воспалённое сознание на такое способно.  Впрочем, поддавшись на этот удивительный натурализм своего эйфорического трипа, Ген, наконец-то, дал волю фантазии. Ну и извращённая же у него фантазия, конечно… Асагири, прополощи голову святой водой.  Ген усмехнулся сам себе. Чего уж там, приход случился отменный. Ни в какой из параллельных реальностей ему не суждено было целоваться с Сэнку, а тут — какая прелесть! — его собственный мозг подсунул ему невероятно реалистичные тактильные образы их поцелуев, страстных, жадных, почти животных, боги, да мозг даже подсунул Гену грязную еблю в наркотическом припадке, вот что с тобой не так, Асагири?  Вдруг в памяти всплыло нечто…неожиданное.  То, как пальцы сплетаются с пальцами, и следом — нежный шёпот «я тебя люблю».  Такое дерьмо его сознание точно выдать не могло, ни в одном из самых жутких кошмаров.  Ген резко распахнул глаза.  И, кажется, немного умер.  Безмятежное лицо — острое, но мягкое, с золотистой кожей. Длинные светлые волосы с зеленоватыми кончиками, разметавшиеся по подушке. Абсолютно обажённое тело — поджарое, жилистое, покрытое яркими следами страстного акта плотской любви.  Нет.  Нет, нет, нет, нетнетнетнетнет, блядь, нет, этого просто не может быть! Это Сэнку. Живой и настоящий, крепко спящий в его постели.  Всё это — и его внезапный приезд, и поцелуй, и секс, и «я тебя люблю» — всё это не сон, не бред, не галлюцинации, всё это  грёбаная  реальность.  Ген, зашипев от боли и накатившей тошноты, вскочил с кровати. Весь он, блядь, измазан в отвратительно-засохшей сперме и массажном масле, задница слиплась и жжётся. Пиздец.  Буквально вещественные доказательства его преступления.  Гену казалось, что он знает, что такое ужас. В его жизни случались ужасные моменты, даже действительно кошмарные, и во многих он был виноват, хоть и косвенно… Но ещё никогда. Ни разу в его грязной, ужасной, недостойной жизни, никакие кошмары не творились его собственными руками.  Желудок скрутило, и он едва добежал до унитаза, чтобы сплюнуть накатившую рвотой желчь.  Он не чувствовал свои пальцы. Его крупно колотило. Паника захлестнула с такой силой, что ногти впивались в ладони до кровавых следов.  Ген.  Совершил.  Насилие.  Сэнку приехал к нему. Нашёл его, приехал, видимо, он по нему страдал… А Ген дал ему наркотики и трахнул.  Хотелось кричать, но горло свело удушливым спазмом. Хотелось плакать, но он не заслужил даже такой привилегии.   Ген напичкал Сэнку наркотиками и затащил в постель. Сэнку — светлого, тёплого, чудесного, такого, блядь, невозможного! — он измазал в собственной гнили, пропитал своим ядом.  У Гена нет шанса на прощение.  Ген выдал наркотики человеку, который его любит, которого он сам, блядь, вопреки всем заветам и установкам, любит, и запятнал его своей грязной, отвратительной, низкой любовью.  Конечно Сэнку будет его ненавидеть.  Он его уже ненавидит, просто пока ещё спит. Ген достоин самого отчаянного презрения, самого отъявленного позора.  Ген сам себя ненавидит.  За тьму, за грязь, за ничтожность, за то, что приносит только боль и смерть, за то, что он сотворил с Сэнку.  Но он слабый и жалкий.  Он достоин позора и ненависти, но он даже не может достойно принять свою участь, глядя Сэнку в глаза.  Ген ненавидит каждую секунду своей никчёмной жизни, когда находит карандаш и салфетку, чтобы написать отчаянное «Прости меня, если сможешь», прежде чем сбежать из собственного номера.  ••• Сэнку не помнил, как он пришёл в себя, медленно осознавая реальность. Кажется, это было сложно и больно, но он знал, на что шёл, когда глотал «таблетку счастья», всё-таки, не маленький уже и химию изучал. Но он никогда не забудет эту ночь.  То, какие на вкус эти тонкие нежные губы, то, какой Ген, оказывается, забавный и заботливый, то, что его любимый фильм — это «Грязные танцы», и что у него очаровательная родинка на стыке шеи и плеча, то, как он сладко стонет и какая на ощупь его кожа, и то, как Сэнку сжимает его пальцы, утопая в пучине абсолютного блаженства, и почти неосознанно шепчет «я тебя люблю»…  …и то, как больно было существовать в реальности, где после такой удивительной ночи Сэнку проснулся один в холодной гостиничной постели.