Иначе

— Чёрт возьми, да вы можете быть потише? Мне даже в наушниках его не видно! — Может, не слышно? — Слышать-то слышно, — Рюсуй ничуть не смутился, — но вы тут такие громкие, что я на вас отвлекаюсь!  — Просто напоминаю, что мы собрались продолжить партию, а не смотреть на твоего благоверного, — Кохаку раздражённо закатила глаза.  — И вообще, может, просто включишь концерт на телеке? — Пожал плечами Хром. Все обернулись на него, глядя ошалело и будто не веря, что он и правда это предложил. — Что? — Он недоумевающе моргнул. — Так ведь и правда удобнее, чем смотреть с телефона в наушниках? — В комнате воцарилась тишина. Кохаку покосилась на Сэнку, но тот лишь дёрнул плечом, отвернувшись. Луна, тронув Кохаку за плечо, тихо уточнила «Хром что, не знает?». Хром стал выглядеть совсем потерянным, и, отложив в сторону планшет со сценарием, вскинул руки. — Чего я опять не знаю? Ребята?  — Эээ… — Рюсуй замялся, вынимая наушник. — Я специально включил концерт в наушниках и с телефона, чтобы… ну… — все растерянно переглядывались, поглядывая на Сэнку, но тот упорно делал вид, что не замечает повисшей неловкости.  — Чтобы не смущать Сэнку, — наконец выдала Кохаку. — Ему просто… эм…  — Не нравится эта группа? — Попыталась помочь ей Луна.  Кохаку энергично закивала. — Точно-точно! Хром отупело моргнул. — Но ему нравится? Он часто слушал их на работе?  Сэнку раздражённо вздохнул. Не то чтобы он скрывал от Хрома положение дел на обветшалом поприще своей личной жизни, просто Хром был единственным, кто ничего не понял сам, и не то чтобы Сэнку как-то особенно стремился кому-то что-то объяснять. Обычно люди сами его терроризировали вопросами, а с Хромом, слава сингулярности, у них было слишком много работы, чтобы болтать о какой-то ничего не значащей херне. — Можете включать на телеке что угодно. Мне нормально.  — Точно? — Рюсуй насторожился, явно сомневаясь в адекватности принимаемых Сэнку решений.  — Мне плевать.  Потому что ему и правда было плевать.  С момента их последней (нисколько его не разрушающей, нет, Сэнку всё будет отрицать) встречи с Менталистом прошло уже пять месяцев.  Пять месяцев — это много.  За это время Сэнку успел слетать к коллегам в Колорадо — честно говоря, созвоны успели его знатно подзадолбать, да и Ксено был явно доволен его внезапным рвением к командировкам. Ну, когда их совместная японо-американская команда в ходе своих наблюдений обнаружила нетипичные световые колебания, которые расходились с общепринятыми моделями, Сэнку, конечно, был заинтригован, однако многомесячные вычисления и уточнение новых моделей сумели утомить даже его (Сэнку предпочитал опускать тот факт, что его мозг в эти месяцы упорно сосредотачивался лишь на уточнении образа стальных кошачьих глаз, а не на моделях поведения сверхмассивных чёрных дыр). Однако, три месяца назад у Сэнку внезапным июльским утром возникла неожиданная гипотеза: а что, если эти колебания были результатом взаимодействия двух сверхмассивных чёрных дыр, вращающихся друг вокруг друга? И, нет, внезапный творческий порыв в составлении гипотез вовсе не связан со взбучкой, которую он получил от Ксено, как бы Хьюстону ни нравилось проводить такие параллели.  И, вот, когда внезапные незначительные колебания, которые были интригующими, но не взрывающими мозг, превратились в ключ к пониманию сингулярного излучения блазаров, Сэнку не мог не броситься в работу с головой.  И, нет, это всё ещё связано только с перспективой невероятных открытий и большим погружением в понимание устройства Вселенной, и совершенно никак не связано с тем, что в работе Сэнку отчаянно пытался утопить пованивающий труп своей несостоявшейся влюблённости.  Нет, Хьюстон, это точно не связано, прекрати так ехидно смотреть.  Блазары — вот, что действительно важно.  Помимо командировок и регулярных ночёвок в лаборатории космических исследований на пару с Хромом, Ксено и Гинро, который отрабатывал все свои долги по учёбе методом своевременной подачи энергетиков своему профессору, за эти пять месяцев Сэнку удалось вывести Мирай из запредельной комы (что само по себе нонсенс!), спустить половину университетской зарплаты в казино (Сэнку предпочитал игнорировать причины того, почему ему вообще пришлось туда идти, невзирая на свою скорее отрицательную удачливость) и начать новую большую партию в ДНД, в которой к их команде присоединилась Луна.  Луна вообще каким-то удивительными образом легко и просто влилась в жизнь Сэнку так, будто всегда здесь и была.  И именно благодаря её ненавязчивому, но такому весомому присутствию все эти пять месяцев Сэнку удавалось держаться на плаву. Сэнку был невероятно ей за это благодарен, и очень радовался их полезной во всех отношениях дружбе.  Ладно. Первые два месяца из пяти Сэнку держался плохо.  И, допустим, взбучка от Уингфилда и правда помогла, но ему об этом совершенно точно знать не обязательно.  Так что, да, Сэнку плевать, если Рюсуй включит последний и самый масштабный концерт в длинном международном туре группы «Empire of strength» на телеке, а не будет деликатно пытаться глядеть на своего парня за барабанами с экрана телефона.  Прошло уже пять месяцев с внезапной поездки в Осаку, о которой никто из его друзей предпочитает не упоминать.  Пять месяцев — это больше времени, чем между их первой и последней встречей с Менталистом. На тринадцать дней больше.  У Сэнку уже ничего не болит.  Главное, повторять себе это почаще.  — Точно, Сэнку? — Кохаку звучала нетипично обеспокоенно. — Мы… — Да что происходит? — Взмолился Хром. — Ребята? Вы что-то от меня скрываете, да? — Включай, Рюсуй, мне правда всё равно, — Сэнку пожал плечами. — Хром, забей. Кто сейчас ходит? Рюсуй, ты собираешься играть или будешь только пялиться в экран? Рюсуй, который уже вовсю принялся возбуждённо тыкать на кнопки пульта в поисках трансляции, довольно ощерился. — Я удивительно многозадачен, Сэнку, и вполне способен и надирать оркам задницы, и смотреть на любовь всей моей жизни одновременно! Сэнку усмехнулся. — Ну, тогда отлично. Итак, мастер Хром? Что там у нас? — Э, да, секунду… — Хром закивал, снова схватив планшет. — Итак, сейчас ход полуэльфийки Пандоры. Пандора, — Луна оживлённо навострилась, с заразительным энтузиазмом новичка внимающая мастеру игры, — ты смотришь на вход в таинственную пещеру, освещённую голубоватым сиянием. Твои действия? — Все мы тут освещены голубоватым сиянием, — хохотнула Кохаку, вызвав громогласное «Ха!» у Нанами и выразительное закатывание глаз у Хрома.  Луна робко улыбнулась. — Я хочу туда зайти? Можно?  — Сейчас узнаем, — деловито выгнул бровь Хром. — Кидай d20… — Нет, ну вы только посмотрите на него, — абсолютно по-идиотски запищал Рюсуй, тыча пальцем в телевизор. — Ну, каков, а?  Все синхронно подняли головы. На экране красовался Цукаса — в каком-то меховом плаще на голое тело. Безусловно, эффектно. Сэнку задумчиво склонил голову вбок, глядя на его впечатляющие грудные мышцы. Интересно, сколько раз в неделю он тренируется, и как умудряется поддерживать такую форму в туре? Кохаку присвистнула. — Ну, хорош, чертяга! И как вот он повёлся на тебя?  — Эй! — Возмутился Рюсуй. Луна хихикнула, вызвав у него ещё большее возмущение. — Вы чё, офигели? Не ваш, вот вы и беситесь! — Даже спорить не буду, Нанами, мы просто тебе завидуем, — вздохнула Кохаку.  Луна закивала, прикрыв ладонью весёлую улыбку. Хром хохотнул.  Сэнку закатил глаза и снова украдкой взглянул на экран. Там происходила какая-то типичная для выступлений их группы вакханалия, Рюсуй после своей поездки рассказывал, как они готовят шоу, и это выглядело действительно весело. Очередная динамичная песня закончилась, вызвав шквал аплодисментов, оваций и, что, кто-то кинул на сцену лифчик? Очаровательно.  Оператор крупным планом показал заливающегося смехом солиста, который этот лифчик и поймал — румяного и чуть запыхавшегося, — и сердце Сэнку тоскливо дёрнулось.  Он всё такой же красивый, как Сэнку и помнит. Почему каждый раз, когда Сэнку видит Гена, на афишах ли, на баннерах или на случайных фото в новостной ленте, его мозг искренне удивляется, что он на самом деле такой? Что Сэнку его не выдумал, не приукрасил, не… чёрт.  Три месяца из последних пяти Сэнку, вообще-то, старательно о нём не думал. Правда. У него отлично получалось почти ничего не чувствовать, натыкаясь на это до глупого прекрасное лицо — Сэнку просто отводил взгляд и продолжал делать то, что делал. Пульс почти не учащался. В грудине почти не щемило. Каждый раз мысли убегали в воспоминания всё на меньшее количество секунд — Сэнку считал. В последний раз было всего 19, рекордно мало.  И, вот… снова больше, чем положено.  Сэнку опустил взгляд, но перестать слушать было не так просто.  Толпа визжала и бесновалась. Рюсуй деловито рассказывал девчонкам, как Цукаса умудряется ухаживать за волосами так, что они у него такие густые и блестящие, Хром взывал их вернуться к игре, но безуспешно.  Сэнку мысленно сосчитал от одного до десяти, возвращая себе ощущение стабильности. Больше это дерьмо на него влиять не будет. Больше никакие музыканты не смогут выбить его из колеи. Сэнку этого не позволит, он до сих пор ощущает лёгкий флёр презрения к самому себе за те два месяца бессмысленных страданий.  — …и, поскольку это наш закрывающий концерт первого мирового турне, мы подготовили для наших зрителей сюрприз, — голос Цукасы сочился гордостью. Толпа радостно взревела. — Да, Менталист? — Конечно, Цукаса-чан, — пропел до боли знакомый голос. Сердце дёрнулось чуть сильнее, но Сэнку сумел быстро его приструнить. — Пока мы разъезжали по Европе, во мне, знаете ли, неожиданно просунулся лирик… — раздался колокольчатый смех, и Сэнку с трудом удержался от желания снова взглянуть на экран. — Всё-таки, на родине Данте, сложно не предаваться мыслям о высоком, хехе! И там я написал новую песню, и… мы с ребятами решили завершить ею наш тур. Готовы послушать свежачок, а? Динамики взорвались такими криками, что Рюсую пришлось судорожно сделать потише. Раздались мелодичные звуки клавишных, и Сэнку, осознавая, что, кажется, сейчас удержать контроль будет почти невозможно, хлопнув ладонью по столу, бодро выдал. — Я на кухню, налью себе выпить. Кто-нибудь что-то хочет? Кохаку взглянула на него с лёгкой тревогой. — Я с тобой.  Там, на кухне, Сэнку принялся методично извлекать из морозильника лёд, вытряхивать его в бокалы для виски, но когда он сделал шаг к мини-бару, его за локоть перехватила Кохаку.  — Ты можешь быть не в порядке, Сэнку.  — Могу, — кивнул он. — Но я в порядке.  Кохаку поджала губы. — Я могу просить Рюсуя выключить шоу… Сэнку снова закатил глаза, мягко убирая ладонь Кохаку со своей руки. — Я в порядке, правда. Не заставляй меня жалеть, что я всё тебе рассказал.  — Я просто не хочу, чтобы ты снова ходил, ну, как будто мумия самого себя, — она фыркнула. — На каком языке мне сказать тебе, что я в порядке, чтобы ты поверила? — Сэнку плеснул виски в бокалы и протянул один Кохаку. — Тебе добавить лимон?  — Добавить, — Кохаку покатала кубики льда в бокале, тяжело вздохнув. — Ты не в порядке, Сэнку. Ты… роботизированный какой-то.  Сэнку выгнул бровь, всё так же методично отрезая от лимона ровные дольки. Пальцы почему-то предательски дрожали, поэтому приходилось делать всё медленнее, чем обычно. — Что значит «роботизированный»? — Ну… ты словно больше не радуешься в полную силу. Все смеются, а ты просто улыбаешься. Все улыбаются, а у тебя покер-фэйс… — Так вроде бы всегда так было, нет? Кокаху покачала головой. — Нет. Ты… не всегда проявлял эмоции, но когда проявлял, то явно не как робот. А сейчас… — Я испытываю эмоции в полную силу — вам не нравится, не испытываю — вам тоже не нравится, тебе не кажется, что дело не во мне? — Сэнку бросил в бокалы по дольке лимона и, наконец, взглянул на Кохаку. — Я в порядке. Честно.  Кохаку фыркнула. — Мне нравилось, когда ты злился и смеялся. Мне не нравилось, когда ты грустил.  — О, ну, извини, что я не выбираю, что чувствовать! — Глупый, — она взяла Сэнку под локоть, отвесив по лбу смачный щелбан. — Дело не в том, что ты чувствуешь, а в том, из-за чего это происходит.  — Ты буквально меня пытала, чтобы я тебе рассказал, в чём дело.  — И я рада, что теперь в курсе! Серьёзно, ты рассказал Нанами, но не рассказал мне? — Она драматично ахнула, приложив ладонь к груди. — Но проблема-то не в этом, а в том, что теперь ты вообще не- Сэнку замер, едва они снова зашли в гостиную, поскольку они вернулись туда слишком рано. По ощущениям, любой сценический номер должен был уже закончиться, но… — …я хочу наслаждаться каждой минутой, когда мы рядом, Собирать среди ночи конструкторы с лава-лампой, Печь дурацкие торты и даже про «пи» петь песни,  Что угодно — лишь бы с тобою вместе… Сэнку почувствовал, как сердце пропустило удар. Глаза сами врезались в экран телевизора, и он был уже не в силах снова отвести взгляд.  Ген улыбался, печально, но так сладко, будто… Будто… Будто то, о чём он пел, доставляло ему радость. Будто эти воспоминания делали его счастливым. Будто он делился сокровенным, будто он берёг эти события в самом своём сердце.  Сэнку видел это в его мягком взгляде, и в маленькой улыбке в самых уголках губ, и в том, как болезненно были нахмурены изящные брови, Сэнку знал это, потому он чувствовал то же самое.  — …я устал убегать, я живу в бесконечном забеге,  Я хочу на свидание в нашей библиотеке,  Гулять под дождём без зонта, целоваться кусаче,  Я хочу извиниться, хочу поступить иначе… По бледным щекам с каким-то нездоровым румянцем покатились слёзы, и горло Сэнку сдавило тисками необузданной тоски.  Краем сознания Сэнку заметил, что на него направлены все взгляды в комнате. Это открытие не добавило комфорта, но он не нашёл в себе силы отвлечься от экрана.   — Просто позволь на вопросы твои ответить.  И дело не в этих восьми миллиардах людей на большой планете,  И даже не в свете красных пронзительных глаз. Дело вообще не в нас. Там, на большой концертной сцене в Торонто, тонкие хрупкие пальцы оторвались от клавиш, и на крупном кадре (нет, оператор точно в каком-то заговоре против психического здоровья Сэнку) было видно, как его руки мелко подрагивают. Взорвались овации и ликования, и Ген, опустив глаза, улыбался мягко, но словно сквозь боль.  Тут, в довольно большой по японским меркам квартире в Токио, Сэнку едва удержал в руках бокал с виски. Он поднёс его к губам, чтобы хлебнуть, не ради солодового вкуса или дозы алкоголя в крови, а чтобы немного удержаться в реальности.  — …Спасибо, друзья! Я рад, что вам понравилась эта песня, она… — он улыбнулся чуть печальнее, — она очень личная, но, думаю, каждый найдёт в ней что-то своё, потому что все мы однажды ошибались, и я… — Выключи это, Рюсуй.  — Сэнку, это то, о чём я думаю? — Погоди, Сэнку, но- Сэнку ровно и невозмутимо подошёл к замершему в кресле Рюсую, забрал пульт у него из рук и выключил телевизор. Затем всё так же молча сел за своё место и, хлебнув ещё виски, поставил стакан на стол. — Луна, ты бросила кубик? Луна отупело хлопнула ресницами. — Эм, нет ещё, но- — Братан, это было… — начал было Рюсуй.  — Какого хрена это было? — Перебила его Кохаку, тыча пальцем в телевизор. — Не хочешь поговорить об этом? Сэнку? Сэнку медленно выдохнул. — Нет. Не хочу.    ••• — Не угостишь сигареткой? Хьёга обернулся и оглядел его с недоумевающим видом. — Я думал, ты не куришь.  Ген усмехнулся. — Обычно не курю, но это отличный способ начать диалог. И вообще, совместное курение располагает к большему доверию.  Хьёга закатил глаза, но сигарету протянул, и Ген аккуратно её взял. Хьёга был намного выше, и чтобы прикурить, ему пришлось наклониться, ощутимо приблизившись, и этот жест казался странно интимным. Ген втянул дым, чуть поморщившись, и встал рядом с Хьёгой, дублируя его позу, опираясь локтями на перила террасы.  Прошло уже две недели с тех пор, как этот парень вытащил пьяного Гена из хватки омерзительного мужика, а Ген до сих пор не сказал ему за это «спасибо». И не извинился перед ним. И вообще… оказалось, что Хьёга каким-то образом не заслужил всего того, что Ген о нём думал.  И, раз уж Ген решил начать хоть что-то чинить в своей поломанной жизни, пожалуй, стоило начать отсюда.  — Спасибо, Хьёга-чан.  Тот молча кивнул, даже не глядя на Гена. Хьёга явно напрягся с его появлением, хотя по его вечно-невпечатлённому и флегматичному лицу вообще было сложно считать эмоции. Тут не помогало и то, что он почти всё время носил чёрную маску, но сейчас он курил, и маска была приспущена. Ген вгляделся в его профиль: Хьёга был красивым мужчиной, и, на субъективный взгляд Гена, зря прятал шрамы в уголках губ. Они ему до нелепости шли.  Однако молчание затянулось, и поэтому Ген продолжил. — …и прости меня.  Вот теперь Хьёга повернулся, со всей очевидностью недоумевающий. — Что? Ген нервно облизнул губы. Это было сложнее, чем он думал, но отступать назад сейчас значило бы публично признать свою несостоятельность как личности. — Я говорю, прости меня. Ты и правда меня выручил, и правда меня спас, словно девушку в беде, — Ген усмехнулся, — но принцесса оказалась неблагодарной. Мне жаль, что я… оскорбил тебя этим, наверное? И жаль, что доставлял столько проблем. Спасибо, что пришёл мне на помощь, даже не смотря на то, что я неблагодарный придурок.  Хьёга постучал по сигарете, сбрасывая пепел, молча, словно переваривая услышанное. Спустя долгие мгновения нависшей тишины он снова кивнул. — Окей.  — Окей? — Ген абсолютно не понимал, с какой стороны подбираться к этому человеку. Как они вообще умудрились в своё время переспать?  — Ты извинился, — Хьёга пожал плечами. — Я принял извинения.  — Ээм, ладненько, отлично, — Ген растерянно усмехнулся. — Так это… Ну… как дела? Хьёга снова повернулся к нему, выгнув бровь. — Менталист, если ты думаешь, что теперь мы с тобой друзья, то вынужден тебя разочаровать.  — Меня зовут Ген.  — Что? — Я сказал, — Ген нервно сглотнул, сам не до конца понимая, зачем сейчас это говорит, — что меня зовут Ген. Это моё имя.  Хьёга медленно выдохнул дым, выглядя почти испуганным. — Зачем ты мне это говоришь?  — Не знаю, — Ген затянулся. Хьёга курил какие-то странные сигареты, которые пахли шоколадом, и этот запах даже почти не раздражал. — Просто… ну, почему бы тебе и не знать. Нас с тобой многое связывает, и мне жаль, что… всё обернулось так. Я, наверное, всё это время вёл себя, как мудак, да? — Ну, пожалуй, не хуже, чем я, — неожиданно тепло усмехнулся Хьёга, — Ген. Красивое имя.  Ген моргнул. — О… спасибо? Так странно его слышать.  — От меня?  — Вообще, — Ген выдохнул вместе с дымом. — Меня так зовёт только Укё и… — он запнулся, — ну, только Укё. Очень редко где-то ещё. В больнице, например, или в библиотеке.  — Кто сейчас вообще ходит в библиотеки? — О, ты удивишься! — Ген рассмеялся, и, казалось, напряжение между ними немного рассеялось. Это было… приятно.  — Ты это… — Хьёга почесал нос, и это простое немного неловкое движение вызвало у Гена забавное ощущение, что Хьёга тоже волнуется. — Тоже меня извини. Это не значит, что я одобряю твоё поведение, потому что это не отменяет того, что ты конченый эгоист, и- — Я понял, — Ген сдавленно посмеялся. — Можешь не продолжать.  — Бля, извини, — Хьёга усмехнулся. — Короче, я в последний раз наговорил тебе всякого, ну… когда ты отказался играть свою песню. Мне жаль, — он дёрнул плечом. — Не стоило так говорить. Если ты… ну, если ты влюбился в кого-то, это здорово. Наверное. Просто песня и правда крутая и я расстроился, что ты не хочешь её играть.  В глазах позорно защипало, и стало труднее дышать. Слышать это было… больно. — Угу, — он тонко улыбнулся. — Спасибо. Кстати, — Ген заговорщицки понизил голос, — а что у вас с Хомурой-чан? И, о, Гену показалось, или вечно невозмутимый Хьёга едва заметно, но покраснел? — Ничего, — Хьёга дёрнул плечом. — Что у нас с ней может быть? Ген легонько постучал себя по виску. — Мой зоркий глаз менталиста видит все твои взгляды, дружочек Хьёга!  Хьёга фыркнул. — Я могу смотреть сколько угодно, только вот вряд ли от этого что-то изменится.  — Ах, мои милые летние дети, — Ген хихикнул в рукав. — Оба видят всё, но только не самое главное… — Что ты имеешь в виду?  — То, что я бы на твоём месте попробовал пригласить её на свидание, — нараспев промурлыкал Ген, кокетливо подмигнув.  Хьёга скептично выгнул бровь. — Ты бы не стал никого приглашать на свидание.  — Но я и не на твоём месте! — Невозмутимо парировал  Ген, хотя от этого замечания о свиданиях в груди кольнуло куда болезненнее, чем он хотел бы признать.  Хьёга не был не прав, но… Был один человек, о свидании с которым Ген, с тоской на сердце, бессмысленно мечтал.  Тот, о ком Ген действительно сожалел — Сэнку заслужил извинений глаза в глаза, заслужил знать правду и высказать Гену в лицо всё, что о нём думает.  И… чем дольше Ген об этом думал, тем сильнее хотел заслужить такую возможность сам. Разбитый, полупьяный и сам себя презирающий, Ген не заслуживал того, чтобы Сэнку слушал его извинения. Но Гену и правда хотелось объясниться, поэтому к починке жизни он приступил основательно.  — Может, тебе таки записаться на терапию? — Однажды вечером выдал мудрую мысль Укё, когда Ген в очередной раз свернулся в клубок после концерта.  — Как я буду ходить на терапию, когда мы в туре? — Трагично вздыхал Ген, готовый на любые уловки, лишь бы не общаться с душеправами. — Да и зачем мне? Я и сам неплохо разбираюсь в психологии… — Ты не хуже меня знаешь, что это не так работает, — закатил глаза Укё. — И ты просто ищешь отговорки. Тур терапии не помеха.  — Если меня разъебёт на сеансе у психолога так, что я буду рыдать трое суток к ряду и не смогу выступать, с Цукасой будешь объясняться сам, договорились? Укё поморщился. — Ладно, в то, что ты вполне можешь рыдать трое суток к ряду, я верю. Но, — он указательным пальцем постучал Гену по голове, — как только вернёмся, сразу отправишься решать свои беды с башкой.  — Мммм, — кивнул Ген. — Посмотрим.  Однако, в последующую половину тура всё вокруг каким-то удивительным образом содействовало его стабильности. Климат южной Европы, куда они отправились после сырого Бремена, согревал словно изнутри, и Гену правда захотелось писать. Музыка сочинялась едва ли не сама по себе, и это приятно чесало его эго, спасая при этом от желания предаться эйфорическому трипу, когда Гена всё-таки накрывало. Хомура устраивала тёплые посиделки под «Секс в большом городе» с успокаивающей регулярностью, Укё частенько утаскивал его на крышу на длинные душевные разговоры. Цукаса, узнавший обо всём происходящем в ту ночь буквально последним, взял с Гена «расписку о трезвости», а под свой контроль — его физическое состояние.  Не то чтобы Ген был особенно этому рад, когда его пинками поднимали в семь утра, встряхивая на пробежку, но нельзя было отрицать, что такой подход давал свои плоды.  — Нууу, Цу-чан, — канючил Ген, — я совершенно не спортивный человек! — Три километра в гору, и Ген готов был выплюнуть свои лёгкие.  — Мн, — Цукаса бежал рядом, и, казалось, даже не вспотел. — Спорт способствует выработке эндорфинов, а тебе же именно их, блядь, и не хватает.  — Ничему он не способствует! Вовсе я не радуюсь на тренировках, я радуюсь, когда они заканчиваются!  Цукаса усмехнулся. — Главное, что радуешься.  Ген мученически стонал, но бежал дальше. Удивительно, но каким-то образом всё это и правда помогало его состоянию — Гена, конечно, периодически всё равно крыло, но всё-таки не так сильно, как раньше. И не так часто.  Спустя ещё месяц, когда они только приехали в Италию, их решил навестить Рюсуй Нанами. Ну, точнее, он решил навестить Цукасу, но поскольку последние месяцы в туре их быт совершенно очаровательным образом превратился в совместный, то внезапный гость в их укромном мирке оказался событием для всех.  И для Гена, честно говоря, это стало событием не то чтобы особенно радостным.  Ген был рад за Цукасу, правда. Но смотреть на них было немного больно. То, как неожиданно тепло Цукаса улыбался, когда Рюсуй рассказывал какую-то совершенно дурацкую историю. То, как почти двухметровый Рюсуй вставал на цыпочки, чтобы поцеловать совершенно-точно-двухметрового Цукасу в лоб. То, как очаровательно в этот момент заливались румянцем цукасовы щёки. То, каким бравальски-самодовольным казался Рюсуй, когда Цукаса представлял его кому-то своим партнёром. Всё это было… таким недоступным для Гена. Всё то время с тех пор, как он вернулся в Японию, его окружали по-своему одинокие люди, никто не состоял в хоть сколько-то стабильных отношениях, и это делало его поток случайных связей, ну, пусть не нормальным, но хотя бы не осуждаемым. Но сейчас, когда он слушал истории Цукасы, когда он имел возможность видеть то, как эти двое счастливы просто быть друг с другом, в груди воскресло давно скончавшееся позорной смертью желание того же.  Ген говорил себе, что это просто затянувшееся одиночество и отсутствие секса. Просто он не хотел больше захаживать в бары и искать кого-то на ночь, а секс с фанатами воспринимался им как нечто отвратительно-запретное. И вообще, ему просто не хотелось тратить на случайные связи время, в этом всё дело. Ну, проведет он с кем-то ночь, а спать когда? Цукаса ведь всё равно вытряхнет его на пробежку.  И нет, дело вовсе не в том, что от мыслей о чужих прикосновениях, о чужих губах, о чужом человеке рядом становилось тошно. Становилось тошно от мыслей о ком угодно, кроме Сэнку.  С ним всё казалось идеальным. Даже в тот, самый первый и самый отчаянный раз, их спонтанный секс в туалетной кабинке был идеальным настолько, насколько вообще мог быть в тех обстоятельствах. Сэнку был чутким, внимательным партнёром, он так очевидно наслаждался всем, что происходило, так искренне отдавался, так страстно угождал, так осторожно уточнял, что можно… Ген подумал тогда, что этот опыт точно войдёт в его личный топ-три.  Чем больше проходило времени, тем отчётливее осознавалось, что этот опыт перекрыл вообще всё. Всё, что было до Сэнку, становилось бессмысленным.  Всё, что было после — попросту нежеланным.  И Гену оставалось лишь старательно обманывать самого себя, что сеансы его дрочки в душе, когда под закрытыми веками мелькает образ нахальной ухмылки и дерзких красных глаз, никак не связаны с желанием быть с одним очень конкретным космонавтом.  Чёртов Сэнку, надо ж было так всё испортить. Ген прекрасно трахался со всеми направо и налево, но нет же, надо было ему подцепить одного забавного профессора в тот роковой вечер пятницы 13 января.  Интересно, как он там?… Этот вопрос возникал в голове каждый раз, когда Ген слышал громогласный смех господина Нанами. Ну, то есть, практически перманентно. На третий день его присутствия, на очередном афтепати после очередного концерта, Ген таки решился к нему подойти.  — Рюсуй-чан, — Ген нацепил свою самую обаятельную улыбку и осторожно шагнул в его личное пространство, — ну, как тебе гастрольная жизнь? Рюсуй взглянул на его каким-то сложным  взглядом, считать который Гену удалось не сразу. — Довольно насыщенно, но мне не привыкать.  Нанами отвернулся, делая вид, что Ген ему совсем не интересен, но крохотная сердитая складочка между его бровями и то, как напряглись его жевалки, сказали больше, чем Рюсуй хотел показать. Ген явно его раздражал.  Что ж, Гену тоже не привыкать.   Тем не менее, Рюсуй сейчас был единственной ниточкой между Геном и Сэнку, поэтому Ген сделал вид, что не замечает нависшего напряжения. — Что новенького в Токио? Рюсуй вздохнул, но улыбнулся ярко, широко, типично для себя. — Небоскрёбы стоят, скоростные поезда до Йокогамы ездят, Сибуя, как всегда, оживлённая до беспредела! — Он остро сощурился, глядя прямо Гену в глаза. — Или ты пытаешься спросить о чём-то конкретном? Ген моргнул. Да, очевидно, он это и пытается, но не так же в лоб? Но, раз Рюсуй настаивает на разговоре без экивоков, Ген не будет ходить вокруг да около. Поэтому он, невозмутимо хлебнув свою колу, выгнул бровь, спрашивая его таким тоном, будто говорил о погоде. — Как дела у Сэнку? — Как дела у Сэнку? — Крылья острого носа гневно раздулись. — Ты издеваешься? — Удивительно, как выражение лица Рюсуя с яркой широкой улыбкой почти не поменялось, но вместо доброжелательного и дурашливого в мгновение ока стало жёстким, почти жестоким. — Серьёзно? Ген растерялся, но вида не подал. Какой ещё реакции он ожидал, собственно? Если Сэнку его ненавидит, то, очевидно, его друзья будут о нём того же мнения. То, что до этого Рюсуй был, в общем-то, довольно приветливым и даже дружелюбным, говорит о его вежливости в отношении коллег партнёра, а не о его отношении к ним лично. Тем не менее, нужно было что-то отвечать. — Да, я серьёзно, — Ген дёрнул плечом. — И, судя по твоей реакции, ты в курсе нашего с Сэнку… знакомства, — он снова глотнул колу, пытаясь скрыть своё смущение. — Так что, да, мне интересно, как он?  Рюсуй взглянул на него неверяще и, всплеснув руками, рассмеялся на грани безумия. — Поверить не могу! Ты бросил его! Оставил его одного без объяснений после того, как провёл с ним ночь, и просто сбежал, без ответа, без привета, а теперь подходишь ко мне и просто спрашиваешь, эй, приятель, как там дела у Сэнку? Ты, блядь, серьёзно? Так просто? — Но… я… что? — Ген изо всех сил пытался переварить услышанное. Рюсуй знает только это? Сэнку не стал рассказывать ему всё? Ну, конечно, зачем Сэнку рассказывать кому-то о столь позорном, грязном эпизоде. — Рюсуй-чан, я… — Ген выдохнул. — Я понимаю твоё негодование, но я ушёл не потому что хотел оставить его без объяснений, а потому что… потому что не вполне осознавал произошедшее той ночью, и… — Да я в курсе, что вы там обдолбались, — фыркнул Рюсуй. —  Тоже мне, проблема! Но какого хрена ты ушёл? Почему нельзя было нормально поговорить с человеком? Если он тебе не нужен, и не нужны его чувства, я понимаю, это нормально и так бывает, но, чувак, тебе не кажется, что просто оставлять его там одного после того, как вы переспали, и он признался тебе в любви, придурок, блядь, тоже мне, нашёл время, это как минимум жестоко? Погодите-ка… Ген вгляделся в Рюсуя, чьи глаза сияли праведным гневом, совершенно оправданным гневом, но совершено не по тому поводу. — Рюсуй, — Ген говорил медленно, каждой клеткой ощущая, как по-разному они видят эту ситуацию, пытаясь подобрать такие слова, чтобы объяснить, что произошло на самом деле. — Я не понял, что Сэнку был настоящим. Я думал, он моя галлюцинация.  — Нихуёво тебя накрыло, чувак, — Нанами усмехнулся. — Но как это, блядь, тебя оправдывает? Ты проснулся утром и понял, что он настоящий, и это, блядь, неловко, но как насчёт подумать о том, что чувствовал Сэнку? — Ты не понимаешь! — Ген готов был расплакаться. — Я не осознавал, что он реальный! И я позволил себе… всё это… Я дал ему наркотики, Рюсуй, — его голос предательски осип. — Я… я затащил его в постель, когда он даже не мог сопротивляться. Я буквально воспользовался им, — губы задрожали, глаза защипало, и Ген ощущал, как его начинало колотить от нахлынувших воспоминаний. — Я… Как я мог остаться, Рюсуй? Как бы он смотрел на меня? Как бы он вообще захотел на меня смотреть? Это… это насилие, Рюсуй, как я мог заставить его смотреть на меня, говорить со мной? Ты захотел бы смотреть на человека, который сотворил с тобой такое? Я бы нет! Я ушёл не потому, что хотел от него уйти, я не хотел, я ушёл, потому что был в ужасе от мысли о том, что он… что он теперь меня ненавидит, понимаешь?… Большие горячие руки легли на его дрожащие плечи, и Ген осознал, что снова плачет. Рюсуй тяжело выдохнул, притягивая Гена к себе в объятия, утешающе поглаживая его по спине, и Ген позволил себе позорно разрыдаться, уткнувшись в чужую, вероятно, очень дорогую рубашку.  — Пиздец, вы, конечно, два идиота.  — Что? — Всхлипнул Ген, утирая слёзы, икая от перевозбуждения.  — Идиоты вы оба, говорю, — вздохнул Рюсуй. — Итак, давай ещё раз, для протокола. Ты думаешь, что… э… воспользовался Сэнку, и теперь он тебя ненавидит?  — Ну… — Ген моргнул. — Да?… — Угу, — Нанами кивнул, потирая лоб так, будто от абсурда происходящего у него разболелась голова. — Чтобы ты понимал, Сэнку думает то же самое. Что он тобой воспользовался, что трахнул тебя без согласия, и ты сбежал от него именно потому, что тебе это дерьмо не понравилось, и что ты теперь его ненавидишь.  — Что? — Ген непонимающе нахмурился. — Но это бред, мне понравилось! Я… извини за подробности, но это было охуенно, просто… я думал… — Вот что бывает, когда к сексу без обязательств подмешиваются наркотики, — он назидательно покачал головой. — Как подростки, честное слово. Всему вас учить надо. Повторяйте за мной: наркотики — это плохо, нельзя трахаться под наркотой, потому что так нельзя получить явное согласие, явное согласие — это база, это, так сказать, основа… Хоть издавай пособие для чайников «Искусство случайного траха».  Ген фыркнул, всё ещё шмыгая носом. — Рюсуй-чан, что ты несёшь… — Я говорю, Сэнку тебя не ненавидит. Ты, как я вижу, тоже не то чтобы совсем бесчувственный мудак формата «поматросил и бросил». Тот, блядь, ходит и стоически страдает, этот, вот, испачкал мне соплями рубашку от «Армани»…  — Не… не ненавидит? — Сердце в грудине забилось раненой птицей. Ген внезапно испытал такую всеобъемлющую волну облегчения, словно вздохнул воздуха после того, как долго плыл под водой. Он неосознанно вцепился в рукав Рюсуя, словно ребёнок, ищущий помощи взрослого. — Правда? Что он говорит? Как он там? С ним всё в порядке? Рюсуй поджал губы, почёсывая затылок. — Он… ну, настолько в порядке, насколько это вообще возможно. Мы говорили об этом только один раз, когда он вернулся с этого вашего рандеву, и больше эту тему не поднимали. Ему было больно. И он злился. И… ну, мне не кажется, что я имею право тебе что-то рассказывать.  — О… — в груди снова что-то оборвалось, но крохотная надежда на что-то всё равно умудрилась расправить крылышки. — Ну, верно, конечно, я… просто волновался о нём. Просто… я рад, что он в порядке.  Ген осторожно заглянул Рюсую в глаза. Тот не выглядел больше ни злым, ни осуждающим, он казался монументальным и спокойным. Рюсуй задумчиво хмыкнул. — И что ты собираешься с этой информацией делать? — А? — Я надеюсь, ты планируешь извиниться? Если ты думаешь, что эта история с галлюцинациями как-то тебя оправдывает, ты сильно ошибаешься.  Ген моргнул. — Я понимаю, что не оправдывает, но… нужно ли мне извиняться? Рюсуй фыркнул. — Я не знаю, чувак, нужно тебе это или нет. Просто ты так радовался тому, что Сэнку тебя не ненавидит, что я грешным делом подумал, что он тебе не безразличен.  — Он… и правда мне не безразличен, но… — О, понятно, — Нанами закатил глаза почти раздражённо. — Если вот так, если есть какие-то «но», то лучше его не трогай, — сухо отрезал Рюсуй. Ген нахмурился. — Разбирайся в себе сколько угодно, но если это как-то снова заденет Сэнку, то лучше бы тебе к нему не лезть. Ясно? — Ген кивнул, ощущая себя абсолютно сбитым с толку. — Ну, вот и славненько. Пойду-ка я поищу Цукасу, а? Не скучай! — Он похлопал Гена по плечу и удалился.  Ген растерянно смотрел ему вслед, пытаясь осознать случившийся только что разговор.  Ген был… виноват.  Он и так знал, что виноват, но сейчас осознание масштабов просто ударило его под дых. Мысль о том, что Сэнку винил в произошедшем себя, отзывалась в костях болезненным отчаянием.  Так не должно было быть. Не так.  Гену нужно всё исправить.  ••• — Декомпрессивная операция на черепе? Что за бред, нахрена?  — Я не знаю, Сэнку, — Луна устало потёрла глаза. За окном уже почти час ночи, они оба устали, но Мирай внезапно назначили опасную и совершенно не нужную, на грани абсурда и здравого смысла, процедуру, и с этим нужно было разобраться.  Сэнку приезжал сюда через день, вечером, когда завершал все рабочие дела, Луна же вела более подробное наблюдение, поскольку Рюсуй и правда платил ей в три раза больше оклада в закусочной, и она смогла позволить себе оттуда уволиться. Сэнку опирался на её записи, когда пытался нащупать способ включить сознание Мирай.  Он заявился в лабораторию к нейробиологам со словами «Ребята, мне нужны ваши игрушки!», и те, узнав подробности, не только не мешали, но даже помогали — с системами широкопольного имиджинга головного мозга работать не умели ни Сэнку, ни Луна, ни, уж тем более, Хром.  Работа продвигалась… хреново, мягко говоря. Запредельная кома — это почти что смерть, но все они знали, чего ожидать, когда начинали своё исследование. Чего они не ожидали, так это смены лечащего врача у Мирай, которому кровь из носа что-то нужно было с ней делать.  Сэнку в третий раз пролистал историю болезни и перечитал назначение. — Операция её убьёт. Неужели этот, с вашего позволения, врач, этого не понимает? Луна тяжело вздохнула. — Он работник системы, Сэнку. Увы, система даёт врачам мало возможностей для творчества и много идиотских показателей. С него требуют действий, и, вот, он их предпринимает… — Но заведомо бессмысленная операция в её состоянии — это разве действие? — Сэнку начинал закипать. Человеческая глупость — то, что всегда вводило его в ступор, но когда эти глупые люди начинали проявлять инициативу, происходили действительно страшные вещи. — У неё нет ни инсульта, ни опухоли, ни даже отёка, нет никаких рисков вклинения стволовых структур- — Ну, он утверждает, что при расширении сосудов головного мозга- Стоп. Расширении?  Сэнку снова пролистал историю её болезни. Да, первые три месяца после травмы у Мирай действительно наблюдался отёк мозга, который является прямым следствием расширения сосудов. Но… — У неё спал отёк, Луна, — Сэнку подошёл к ней, показывая записи трёхнедельной давности. — Ты сама это отметила. Три недели назад.  Луна моргнула. — Да, отёк спал, но… — Разве это не противоречит утверждениям, что сосуды расширены? Кто это вообще сказал? — Сэнку стал искать глазами хоть какие-нибудь диагностические записи. — Никто этого не проверял. Какого чёрта? — Так принято, Сэнку, — Луна растерянно пожала плечами. — Если бы сосуды пришли в норму, она бы, скорее всего, очнулась, понимаешь? Так написано во всех учебниках.  — Как много людей вытащили из запредельной комы те, кто писал ваши учебники? — Сэнку скептично выгнул бровь. — Мы проводим ей бесконечные ЭЭГ и расщепляем в центрифугах мышиные мозги, но нихрена не делаем очевидных вещей!  — Они не то чтобы очевидные, когда есть проверенные схемы лечения, когда выстроена система… — Нахрен систему, Луна. — Сэнку хищно усмехнулся. Он чувствовал, что именно тут кроется та самая ниточка, за которую нужно потянуть. — Нам нужна ангиография.  Спустя три дня и бесконечную череду возни с бумажками, не без помощи дипломатичности Хрома и обаяния Луны (коллективным решением было признано, что Сэнку к общению с административными структурами лучше вообще не допускать), они добились исследования, которое никто не делал коматозным больным.  — Я волнуюсь, — прошептала Луна, когда настал момент вводить катетер с рентгеноконтрастным веществом.  Сэнку же впервые за долгое время ощущал какой-то первородный, первобытный интерес, почти азарт, и, глядя на дрожащие пальцы своей коллеги, своей напарницы, он инстинктивно сжал её ладонь своей ладонью. — Мы справимся.  Её большие медово-ореховые глаза взметнулись вверх, ловя его взгляд, тревожные и беспокойные. Сэнку кивнул ей со всей уверенностью, которая у него была. Луна, закусив губу, кивнула ему в ответ и ловко ввела катетер в тонкую венку под ключицей Мирай.  Сэнку поспешил к монитору.  Он моргнул. Приблизил изображение. Потряс головой, потёр глаза и снова хорошенько его рассмотрел. — Луна, её сосуды совершенно точно не расширены.  — Нет? Сосуды в норме? Тогда как- — Они сужены, Луна. Как будто… у неё ишемия или типа того.  — У неё нет ишемии, ей 14! — Я знаю, — Сэнку всунул руки. Внутри бурлила жажда докопаться до истины, и это было лучше любой синтетической эйфории. — Представляешь? Всё это время её лечили не верно! Луна казалась разбитой. — Это ужасно… — Да нет же! — Сэнку, почти безумно улыбаясь, вскочил из-за компьютера и схватил её за руки. — Это охуенно! Это значит, что была совершена ошибка! — Но ведь ошибки это плохо? Сэнку рассмеялся. — Нет! Ну, то есть, да, хреново, конечно, в нашем случае, но то, что мы нашли ошибку — это круто. Потому что теперь мы знаем, что не так.  — И теперь мы знаем, как это починить, — большие глаза Луны вспыхнули пониманием. — Мы ошибались, но теперь мы понимаем, куда идти! — Она просияла, улыбнувшись широко-широко.  Сэнку отразил её улыбку. — Да! — Круто! — Да! — Луна взвизгнула и бросилась Сэнку на шею, и тот, будучи в абсолютном научном возбуждении, подхватил её и принялся кружить.  Потрясающее чувство.  — Мы теперь знаем, что делать, Сэнку! — Ха! Да! ••• — Мы с Сэнку не знаем, что делать. Это какой-то пиздец.  — Согласен.  Прошло ещё три недели, но никакие способы расширить сосуды в мозгу у Мирай не работали.  Сэнку слетал в Колорадо и вернулся обратно, Рюсуй скатался к Цукасе на итальянские концерты и тоже успел вернуться, но ни назначенные центральной Токийской больницей врачи, ни Луна при помощи Хрома не смогли найти нужный метод.  И, вот, после трёх бессонных ночей, они сидят своей небольшой командой в круглосуточном Старбакс, и активно страдают.  Рюсуй почесал затылок. — Неужели расширить сосуды так уж и сложно? — Обычно нет, — вздохнул Хром. — Их куда сложнее сузить, но тут…  — …Аномалия какая-то, — хмыкнула Луна, потягивая третий американо.  Сэнку сверлил взглядом свой ванильный латте. — Хуйня это, а не аномалия. Просто… её мозг как будто нужно перезагрузить. Он завис. Мы дёргаем мышку, тычем на кнопочки, монитор включаем-выключаем, а ничего не меняется. — Сэнку, это странные метафоры для трёх часов ночи, — заскулил Хром. — Что ты хочешь сказать?  — Перезагрузка… это ты про клиническую смерть? — Скривилась Луна. — Если что, я против таких методов, это- — Нет, — Сэнку с силой потёр лицо руками. — Нет, конечно… я не знаю, что я имею в виду, — он глубоко вздохнул. — Я ничего не понимаю. Все прописанные методы работают или плохо, или никак.  — Сэнку, — из всех из них Рюсуй казался самым бодрым. — Давай рассуждать от обратного. Что бы ты сделал, если бы речь шла не о коматозной девочке? Если бы просто кому-то нужно было встряхнуть мозг и расширить сосуды, что бы ты посоветовал?  Сэнку задумался.  Им нужно заставить мозг Мирай работать на всю катушку.  Чтобы всколыхнулись все зоны. Чтобы зарябили всполохи активности на ЭЭГ. Чтобы нервная система возбудилась, взбудоражилась…  Чтобы сосуды расширились… Чтобы… — Я бы посоветовал принять метиле́ндио́ксиметамфетами́н.  Хром непонимающе моргнул. Луна уставилась на него, как на умалишённого.  Рюсуй щёлкнул пальцами, растянувшись в широкой ухмылке. — Вот! Ну, так дайте ей этот… метил… этил… витамин, или как там его.  Луна выгнула изящную бровь. — Рюсуй, метилендиоксиметамфетамин — это MDMA.  Рюсуй продолжал улыбаться, не понимая возникшего возмущения.  Сэнку усмехнулся. — В народе оно известно как экстази, чувак.  — Оу, — кивнул Нанами. — Оу…. — Его глаза широко распахнулись. — Ты теперь всех хочешь накачать наркотой? Ха! Неплохо, братан, но от тебя не ожидал, — он хохотнул.  — Сэнку, это очень опасно! — Нахмурилась Луна. — Экстази оказывает влияние не только на серотонинэргическую систему, но и на гистаминовые, адреналовые и холинергические рецепторы, это настоящий взрыв для мозга! И я молчу про лихорадочное расширение сосудов, и ускорение сердцебиения, и про тонус мышц, и… — Сэнку наблюдал, как с каждым перечисляемым влиянием наркотика на организм лицо Луны озарялось пониманием. — …чёрт возьми, это может сработать.  Хром оглядел их с выражением абсолютной усталости. — Вы серьёзно утверждаете, что нам нужно вколоть Мирай метилендиоксиметамфетамин? Вы больные?  — На самом деле, — медленно начала Луна, — такие исследования проводились в шестидесятых. Тогда же, когда в психиатрии изучали медицинское применение ЛСД… — …нейробиологи изучали воздействие соединений повеселее, ага, — кивнул Сэнку, сам не до конца верящий, что и правда это говорит. — Это может сработать. Мы ничего не теряем.  Рюсуй нахмурился. — Ей 14, ребята, это… ну, ей такое сомнительное лечение не повредит?  Сэнку хмыкнул. — Поверь, те вещества, которые ей литрами вкалывают сейчас, имеют куда более суровые побочки. Тем более, сам по себе метилендиоксиметамфетамин не так уж и опасен, куда опаснее всё то, что вмешивают в таблеточки экстази вместе с ним. Ну, там, кетамин, барбитураты, тот же амфетамин. Так что…  — …если мы с вами высчитаем безопасную дозу… — подхватила Луна, — …и синтезируем чистое соединение, без дополнительного мусора… — Это может сработать, — у Сэнку буквально чесались руки в щекотном мандраже предвкушения.   Это то, за чем он и шёл в науку. Это будоражит. Вдохновляет.  Помогает.  ••• — Это… это сработало! Сэнку! — Луна почти плакала от счастья.  Они не выходили из палаты Мирай больше двенадцати часов, уставшие, напряжённо отслеживающие даже мельчайшие изменения показателей.  Действие соединения, которое Сэнку синтезировал на основе MDMA, должно было закончиться пару часов назад, но до сих пор никаких реакций не последовало.  Он почти разочаровался.  Почти.  — Я не могу поверить, что это сработало! Через секунду Сэнку уже оказался у изголовья кровати Мирай, где Луна проводила самый простой, но самый эффективный тест — реакцию зрачков на свет.  Сэнку выхватил у неё из руки фонарик и сам, аккуратно придерживая нежные веки, направил луч прямо в глаза Мирай.  И зрачок сузился.  Такая простая вещь, на которую никто даже не обращает внимания, пока не случится беда. У людей, которые в такой глубокой коме, что это почти смерть, которая не спроста называется запредельной, нет реакции зрачков. Нет вообще никаких реакций — по сути, это не люди, это специфический вид растений.  Зрачки Мирай не реагировали на свет вот уже шесть месяцев.  И вот. Сегодня. Они отреагировали.  Когда Сэнку увидел это сам, сам осознал, что они совершили почти невозможное — буквально вывели человека из запредельной комы — по позвоночнику пронёсся такой табун мурашек, что обдало холодом.  Сердце билось лихорадочно, хотелось смеяться, на глазах выступили слёзы, которые нельзя было контролировать.  Счастье. Чистая эйфория.  — Луна, проверь сухожильный рефлекс.  Девушка встрепенулась, мгновенно схватив молоточек, и, взволнованно переглянувшись с Сэнку, стукнула им по хрупкой острой девчачей коленке. Нога Мирай дёрнулась.  — Доктор Ишигами… — голос Луны дрожал, — я могу констатировать… что степень комы пациентки Шишио Мирай изменилась. Со всей очевидностью, это больше не кома IV… — …а как минимум кома III… — закончил за неё Сэнку. — Луна, мы вывели человека из запредельной комы.  — Мы вывели человека из запредельной комы! — Она воскликнула, звонко и счастливо. Её медово-ореховые глаза сияли влажным блеском, искрились такой необузданной радостью, что Сэнку не мог этой радостью не заразиться.  — Мы сделали это, Луна!  Она заливисто рассмеялась, подпрыгивая от счастья. Сэнку рассмеялся следом, и она схватила его за руки, и они прыгали в обнимку там, в холодной больничной палате, в два часа ночи, как два огромных и счастливых идиота.  Сэнку смотрел в её большие глаза, и купался в лучах искристого света. Луна была такой тёплой, такой умной, и за эти месяцы совместной и кропотливой работы они научились понимать друг друга с полуслова, почти с полувзгляда. С Луной было так комфортно и легко общаться. Она оказалась отличным другом.  Она была красивой и весёлой, и прямо сейчас казалась воплощением счастья — смеющаяся от радости, дёргающая Сэнку за рукав, такая смешная и трогательная, со слезами победы на больших глазах цвета редкого минерала шеелит.  Спустя секунду Сэнку её поцеловал.  Он сам не понял, как и почему это произошло, просто круговорот событий, эмоций, залихватское ощущение победы, эйфорическая бравада — всё это бурлило под кожей, будоража каждый нерв, заставляя совершать какие-то безумства.  Горячие пухлые губы с дурацким химозно-вишнёвым блеском встретили его с энтузиазмом.  Это был не всесносяще-умопомрачительный поцелуй, не какой-то внетелесный опыт, не внутривенная инъекция чистого наслаждения, но это было приятно.  Сэнку обнял её одной рукой за талию, вторую руку запустил в мягкие розовые волосы, и Луна скользнула языком по его языку, вжимаясь крепче, ближе, с тихим стоном удовольствия… это было хорошо.  Примерно такими Сэнку и помнил все свои случившиеся в жизни поцелуи.  Ну, кроме тех, которые подарил ему Ген. Вот те поцелуи были всем — и внетелесным опытом, и чистым удовольствием, и тем, что нужно спрятать глубоко под рёбрами и никогда не доставать.  Ну, если только совсем иногда. Редко-редко. В минуты щемящей тоски или, наоборот, абсолютной радости.  Почему Сэнку вспомнил о них сейчас?  Почему, чёрт возьми, он снова целует красивую девушку, чудесную, понимающую, умную, добрую, которая помогает ему во всём, которую успели полюбить все его друзья, но думает, блядь, о хлёсткой стали кошачьих глаз, которая рядом с Сэнку превращалась в мягкую плавкую ртуть?  Такую же ядовитую и способную убить, если надышаться, — напомнил ему мозг.  Вот же блядство.  Сэнку мягко оторвался от розовых пухлых губ, прижавшись лбом к её лбу. Луна нежно вздохнула, улыбнулась и погладила Сэнку по щекам. — Ты всегда так радуешься прорывам в работе? — Она хихикнула.  Сэнку фыркнул. — Боюсь, другие мои коллеги такое бы не оценили… — Могу представить лицо Хрома! — Или Ксено… Они рассмеялись, отстраняясь, но не разрывая объятий до конца. Сэнку ощущал странное смятение, смущение, но точно не сожаление, как в первый их с Луной поцелуй. Вот только что это значило, Сэнку нащупать не мог.  Возможно, стоило дать всему этому шанс? Сэнку набрал было воздуха, чтобы начать разговор, но Луна его опередила.  — …слушай, Сэнку, — она смущенно опустила взгляд, заправив за ухо прядь волос. — Мне понравилось, ты классно целуешься и всё такое, — она чуть покраснела, и Сэнку усмехнулся. — Но только мне не совсем понятно… ну… что это для тебя значит? — Она снова подняла на него глаза, закусив нижнюю губу.  Сэнку хмыкнул. — Хороший вопрос… — Я имею в виду, — она улыбнулась, — ещё месяц назад ты был сам не свой, понимаешь? — Да, — просто согласился Сэнку, потому что не было никакого смысла отрицать. Он сам всё рассказал, когда Кохаку потащила всех в бар отмечать победу в очередном чемпионате по спортивной гимнастике. Как Кохаку умудрялась пить, как чёрт, и быть первоклассной спортсменкой, наука пока объяснить не пыталась. Хром к моменту откровений Сэнку уже сбежал на свидание с Челси, а Кохаку пыталась пытками и шантажом вытащить из Сэнку все сероглазые причины его унылого настроения, а Луна каким-то чудесным образом с Кохаку спелась. Сама она Сэнку не пытала, конечно, но сценарий «хороший-плохой полицейский» девочки разыграли на удивление слаженно. — Но мне уже лучше.  Да, ещё месяц назад Сэнку был сам не свой, и Луна прекрасно знала, почему, но, кажется, Сэнку готов… попробовать.  Луна усмехнулась. — Я рада, что тебе лучше, Сэнку, — она нежно поправила сбившийся лацкан его халата. — Но твоё сердце ещё сочится болью по другому человеку, а я не хочу быть пластырем, понимаешь?  — Но я… — Ты мне нравишься, правда, — она весело подмигнула, — и я даже не против порою с тобой целоваться на досуге, хаха! Но… пока ты думаешь о другом… — Я не думал! — Это была ложь, но Сэнку не признался бы в этом даже под дулом пистолета.  Луна взглянула так, будто точно знала, о чём он там думал. Это было даже немного жутко. — Я не уверена, что хочу портить нашу дружбу отношениями, в которых, скорее всего, нет смысла, Сэнку. Ты слишком классный, я не хочу тебя терять, — она улыбнулась ему так нежно, так мягко, так тепло, что сердце немного улеглось и на душе стало чуть светлее. — Мне слишком нравится с тобой дружить.  — И мне нравится, — кивнул Сэнку. — Мы классная команда, да? — Лучшая! — Она снова хихикнула и, деловито нахмурив брови, взяла в руки медицинскую карту Мирай. — И наша команда совершила прорыв. Чувствуешь масштаб? Сэнку усмехнулся и, тряхнув головой, чтобы избавиться от ненужных мыслей, пошёл настраивать электроэнцефалограф. Нужно было зафиксировать новые показатели Мирай. Впереди ещё много работы, хотя самый большой барьер они сегодня преодолели.  Ещё через три дня Мирай открыла глаза.  ••• — Меня зовут Минами Хокутозай, — симпатичная блондинка, которую Ген застал в постели Укё в то роковое утро, как бы странно это ни звучало, протянула ему руку.  — Ген, — он мягко сжал её ладонь с деликатной улыбкой на губах. — Просто Ген.  Представляться кому-то собственным именем было… странно. Но после того, как он назвал своё имя Хьёге, было странно и скрывать его от остальных членов группы. Почему-то Ген был уверен, что Цукаса и так уже его знает, но то ли Сэнку и правда не называл его по имени даже в разговорах с Рюсуем, то ли Рюсуй настолько благородный, что не стал разглашать тайну дальше, но искреннее удивление Шишио было для Гена приятным сюрпризом.  Ему отлично удавалось скрываться вплоть до тех пор, пока их группа не стала настолько популярной, что начались турне, и не пришлось покупать билеты — всё-таки, возможность улететь под псевдонимами пока не была предусмотрена, — но к тому моменту они с Укё были уже достаточно близки, чтобы Ген доверил свой маленький секрет ему, зная, что тот не разлетится дальше.  Он не был уверен, был ли во всём этом смысл, но звучание своего имени вызывало в нём неприятную дрожь и ощущение небезопасности.  Вот только одному слишком наблюдательному космонавту удалось этот паттерн сломать. То, как Сэнку звал его по имени, было свежим, лёгким, вселяющим надежду. Будто Сэнку был рад его произносить, будто ему это нравилось — нравилось к нему обращаться.  Сэнку каким-то образом удалось зарядить его имя своим светом, и теперь Гену не хотелось поморщиться, когда он его слышал.  — Очень приятно, Ген!  Вот, видите? Совсем не хочется поморщиться. Неожиданно, но приятно.  — И мне приятно, — он улыбнулся. — Рад снова с тобой встретиться, но уже… эм… в более адекватной обстановке.  Минами рассмеялась.  Она подсела к нему в ресторане, пока Ген дожидался Укё, который был ещё занят настройкой саунда, и Ген, признаться, вообще не понял, что это за дамочка. Оказалось, что Минами — довольно известная пиарщица, и именно она организует пресс-часть их турне. Если бы Ген был в себе большую часть гастролей, он бы, наверное, помнил её лицо, но, увы, пресс-конференции, афтепати и прочие автограф-сессии вселяли в него необузданную тоску, и он предпочитал на них не ходить.  Впрочем, сама Минами приезжала только в самые крупные города, сопровождая мероприятия лично, а всё остальное время с ними работала её команда.  И, как оказалось, Укё.  Что ж, Ген был за него рад.  — Вообще-то, впервые мы с тобой встретились ещё в феврале. Помнишь? — Минами склонила голову вбок. — На Премии Асахи.  Ген моргнул. Честно говоря, всё, что он помнил с церемонии вручения Премии — это разговоры о чёрных дырах и то, как тяжело было играть на фортепиано, когда в узких костюмных брюках бушевала эрекция крайней степени тяжести.  А, ну, и, конечно, причины, по которым эта эрекция его накрыла. Нет, ну какой же у Сэнку классный член! Чёрт, Асагири, о чём ты думаешь?! — Нет, не помню, — Ген сожалеюще поджал губы. — Тебя там награждали? — Ха, нет, — весело усмехнулась Минами. — Я была там в качестве пиар-менеджера. Смотрела на новые лица, искала, кого бы пригласить в наш продюсерский центр, — она многозначительно выгнула бровь, но Ген не понял, к чему она ведёт. — И я подходила к тебе, дала свою визитку, помнишь? Ах, точно! Но сразу после к нему подошёл Сэнку, и Ген напрочь забыл вообще обо всём.  Сэнку быстро стал центром всех смыслов этого вечера, и ни о каких визитках Ген даже не вспоминал.  — О, — Ген моргнул. — Я вспомнил. Извини, я немного рыбка, — это неправда, у Гена была отличная память, но немного самоуничижения для того, чтобы оправдаться перед собеседником, ещё никому не повредило. — Прости, что не перезвонил! — Он кокетливо повёл плечом.  — Ох уж эти рок-звёзды, ага, — девушка игриво рассмеялась. Милая! Надо признать, у Укё неплохой вкус. — Проводят с тобой вечер, но никогда не перезванивают…  — Но малыш Укё не такой, а? Вздёрнутый нос Минами очаровательно покраснел. — Ну, не то чтобы он рок-звезда в буквальном смысле того слова...  — Тоже верно, — хихикнул Ген. — Ну, так что же ты хотела мне тогда сказать, Минами? Она деловито пожала плечами. — Хотела предложить тебе начать сольную карьеру.  Что? — Что? — Ген недоумевающе хлопнул ресницами. — В смысле?  — В смысле, записать сольный альбом, не как участник группы «Empire of strength», а как Менталист. Я бы оставила твой псевдоним, по аналогии с тем же Фредди Меркьюри, но я хотела бы услышать твою музыку, твой альбом, хотя бы один.  Сердце забилось так быстро, что стало трудно дышать. — Но… ты знаешь, мои песни не особо продаются. У меня только два сингла.  — Это потому что твоя музыка не очень вписывается в ДНК группы, — она рассуждала, элегантно размахивая рукой. — Когда люди видят название «Empire of strength», они ждут что-то яростное, буйное, мощное, понимаешь? А твои мелодии не такие, это скорее баллады… но это не значит, что их не купят без привязки к имени группы. Их купят, если они будут твои.  Ген смотрел на неё ошарашено и отупело. Серьёзно? Она считала, что его собственная музыка может кому-то нравиться? Не две случайно залетевшие в топ песни, а целый альбом? Ген размышлял о том, что хотел бы достичь чего-то самостоятельно, уже долгое, долгое время.  Чувство причастности к группе, которое появилось у него не так давно, было приятным, но… но оно не могло сполна удовлетворить его потребность в собственной реализации.  Не давало ему ощущения, что он чего-то может в этой жизни сам. Не то чтобы ему по жизни кто-то много помогал, но творчество — та отдушина, его личное искусство, которое лечило душу — было морем, которое ему мечталось переплыть самому.  Он хотел пройти этот путь, ощутить сладкий вкус самодостаточности, осознать, что вот это — это! — он сделал сам.  Не вместе с кем-то.  Не рядом с кем-то.  А сам.  И, вот, такую возможность ему неожиданно предлагают, но… — Но у меня только наладилось всё в группе, — он ощутил такую жгучую тоску, такой стыд — эти люди помогли ему, поддержали его, вытащили его откуда-то почти со дна, буквально воскресили, а он тут на полном серьёзе помышляет о предательстве. — Мне не хочется их подставлять… — Я не предлагаю тебе уходить из группы, — Минами пожала плечами. — Многие артисты пробуют записывать сольные альбомы параллельно с коллективной работой, это нормально.  Ген приложил прохладные руки к горящим пожаром щекам. Он чувствовал, что ему почти плохо. — Я не уверен, что это хорошая идея.  — Если бы ты не хотел, ты бы сразу сказал «нет», — подмигнула девушка, — но ты задумался и растерялся. Я тебя никуда не гоню, но просто подумай об этом, ладно?  — Но… — Ген растерянно взглянул на неё. — Почему я? Почему ты вообще это предлагаешь? Она удивлённо склонила голову вбок. — Почему? Потому что ты потрясающий! Нет, правда. У тебя цепляющий трогательный образ, немного театрально-драматичный, но в этом и фишка. У тебя красивый голос, ты пишешь красивую музыку. Почему нет? Ген чувствовал, как с каждым словом краснеет всё сильнее, и, да, как приятно было осознавать, что речь о нём. Минами нет никакого смысла ему льстить, верно?  В таком случае… — Я, — Ген судорожно облизнул пересохшие губы, — подумаю, ладно? Мне стоит хорошенько всё взвесить.  — Конечно. Думай, сколько угодно, — она сверкнула лучезарной улыбкой и помахала кому-то за спиной у Гена. — Укё! Мы тут!  Ген медленно выдохнул, откладывая эти размышления на попозже.  Всё и правда стоит хорошенько обдумать. Слишком уж соблазнительно-сладко это звучало.  ••• — Выключи это, Рюсуй.  — Сэнку, это то, о чём я думаю? — Погоди, Сэнку, но- Сэнку ровно и невозмутимо подошёл к замершему в кресле Рюсую, забрал пульт у него из рук и выключил телевизор. Прошло уже пять месяцев. Пять. Грёбаных. Месяцев.  Он не хочет этого слышать. Он не хочет никаких свиданий (о чём ты поёшь, Менталист, никогда не было никаких свиданий!) в библиотеке, не хочет никаких извинений, не хочет больше никакой, блядь, боли.  Сэнку было очень, очень больно два месяца из прошедших пяти.  И ещё месяц было просто больно. И один — терпимо-больно. И, вот, когда стало уже почти-что-совсем-не-больно — вот эта херня! Серьёзно? Вот так? Он решил спеть блядскую песню про них с Сэнку — со всей очевидностью про них, тут даже сомневаться не стоит, хотя Сэнку даже не слышал её с самого начала! — на весь грёбаный мир?  Сэнку даже не понимал, как можно делиться на весь мир чем-то настолько позорным, но, видимо, у творчества Менталиста не было никаких берегов.  Сердце колотилось нещадно, ладони вспотели, в груди заныло. Сэнку хотелось кричать.  Хрена с два.  Сэнку не хочет ощущать всё это снова.  — Братан, это было… — начал было Рюсуй.  — Какого хрена это было? — Перебила его Кохаку, тыча пальцем в телевизор. — Не хочешь поговорить об этом? Сэнку? Сэнку медленно выдохнул. — Нет. Не хочу. Просто давайте продолжим игру.    — Нихрена мы не продолжим, пока вы мне не объясните, какого хрена происходит! — Хром сердито шлёпнул планшетом по столу. — Это неуважение к мастеру! Рюсуй хохотнул. — Какое уж тут неуважение к мастеру, когда этот мастер не замечает очевидного… — Вон того в сиреневой рубашке видел?— Кохаку мотнула головой в сторону телевизора. Хром кивнул. — Ну, это его бывший.  — Он не мой «бывший», — фыркнул Сэнку. — У нас не было никаких отношений.  — Ага, вы просто трахались, ты просто в него влюбился, просто прилетел к нему на другой конец страны и просто страдал по нему грёбаных полгода, — закатила глаза Кохаку. — Совсем никаких отношений во всём этом нет, ага. Точно.  — Если бы речь была об отношениях, — мягко возразила Луна, — возможно, всё было бы куда проще… Хром вылупился на Сэнку, будто тот был живым воплощением Будды. — Ты? И Менталист? Что? Какого хрена ты мне не рассказывал? Почему? Дальше Сэнку слушал авторский пересказ своих злоключений от Кохаку и Луны под охреневшие вопли Хрома, и его мрачным лицом можно было пугать детей. Рюсуй молчал, отчасти немного забавляясь, но при этом какой-то подозрительно-задумчивый.  — ВАУ, СЭНКУ! — Возвопил Хром в конце незапланированного стендапа. — Вот это у тебя жизнь… — Это не жизнь, Хром, — вздохнул Сэнку. — Это пиздец. Я не рекомендую.  Кохаку заржала, а Рюсуй, наконец, взглянул прямо Сэнку в глаза, и спросил со всей серьёзностью в голосе. — Ну так, и что ты собираешься с этим делать? Сэнку пожал плечами. — Ничего.  — Он буквально… попросил тебя о встрече. Через песню, — Рюсуй нахмурился. — Это странный способ, но это до боли очевидно.  Сэнку застонал. — Рюсуй, это всего лишь песня. Это вообще ничего не значит.  — Но если бы он предложил тебе встретиться, ты бы согласился?  — Нет, — отрезал Сэнку, даже не дав себе шанса подумать.  — Но почему? — Выгнул бровь Рюсуй.  Кохаку возмущённо всплеснула руками. — Потому что пошёл он на хуй, вот почему! Он уже не раз и не два предавал Сэнку- — Он меня не предавал, — в груди защемило больнее, чем Сэнку хотелось бы признавать. — Но я… устал. И он всё равно не предложит, так что этот разговор бессмысленный.  — Но если бы он предложил, Сэнку? — Уточнил Хром. — Если всё-таки… если он тебя найдёт? Сам? Все уставились на него, ожидая ответа, словно слова Сэнку способны были хоть что-то изменить.  По языку разлилась отвратительная горечь. Диафрагму скрутило болезненным спазмом, и противное чувство безысходности кольнуло заточкой куда-то в бочину.  — Он не предложит. В этом-то всё дело.