Иначе

«Спокойной тебе ночи, Сэнку-чан!» В ушах звенел колокольчатый смех и его бархатистый, переливчатый голос, немного осипший от ветра, но от этого абсурдным образом ещё более приятный. Перед глазами, сколько бы Сэнку ни пытался сморгнуть наваждение, всё ещё брезжил образ этой тонкой лукавой улыбки, этих стальных глаз, абсолютно кошачьих, хищных, словно всё время поддразнивающих беспокойные нервы Сэнку, его тело будто всё ещё ощущало тепло его спины и упругую мягкость совершенно греховной, незаконно-порочной обтянутой кожаными штанами задницы… Да уж.  Спокойная ночь Сэнку обеспечена.  «Спасибо за вечер, Сэнку-чан. И спасибо, что поговорил со мной…» Сэнку сделал всё правильно. Сэнку ни о чём не жалел.  Только чего же тогда где-то там, под рёбрами, так болезненно, натужно свербит? Почему нет удовлетворения? Почему Сэнку кажется, что череда ошибочных решений продолжается, когда он должен был разорвать этот порочный круг, а не наоборот? Теперь всё будет ещё более странным — Сэнку каким-то образом мог это почувствовать, предугадать. Он ощущал неясную, беспомощно скулящую, поселившуюся будто в самом его желудке тревогу. Он чувствовал себя неловко. Руки были холодные, сердце болезненно колотилось в груди. Ему нужно было успокоиться. Это всё адреналин.  Да, это просто адреналин. Скорость, ветер, огни ночного города, мелькающие на периферии зрения, ощущение опасности — до сегодняшня дня Сэнку не ездил на мотоцикле, а Ген, как оказалось, был тем ещё лихачом, и, пусть в моменте это всё было весело, и эндорфины били прямо в мозг, теперь, когда удовольствие закончилось, стресс никуда не делся.  И, да, плевать, что всё это работает не совсем так, Сэнку отказывался искать другие причины своей дрожи в пальцах и неопознанной тоски под рёбрами.  Это просто стресс. Адреналин — гормон стресса, в конце концов. Ага. Сэнку просто не был рисковым человеком, вот и всё, поэтому так нервничал.  Нужно было расслабиться. Нужно было выдохнуть, смыть с себя дорожную пыль, этот день и липкое чувство поспешно принятого решения.  Прохладный душ казался идеальным выходом из сложившейся ситуации.  Сэнку выдохнул, потряс головой, пытаясь прогнать непрошеные мысли, и шагнул под поток воды, прикрыв глаза, позволяя упругому напору окутать своё обнажённое тело. Это было приятно. Он стоял так, пытаясь унять внутреннее беспокойство, медленно вдыхая и выдыхая, предавшись тёплому чувству уединения. Его напряжение постепенно рассеивалось. Сэнку откинул голову назад, позволяя воде мягко стекать по лицу.  Прикосновение прохладных капель казалось таким же приятным, как прикосновение прохладных пальцев.  Сэнку мотнул головой, мысленно выругавшись на самого себя за настолько нелепые ассоциации, и сделал воду погорячее.  Вот так идеально.  Он принялся намыливать кожу, но покалывание пенных пузырьков на мгновение вернуло Сэнку в ту роковую ночь: сладкое ощущение эйфории, горячая ванна, душистая пена, и мягкий, такой уязвимый, такой потрясающий Ген Асагири, который прижимался к Сэнку всем телом, ластясь и тихо вздыхая от наслаждения.  Да что ж такое-то.  Они сегодня обсудили всё, что можно было обсудить, и каким-то образом теперь воспоминания о той ночи не нарывают в его сознании пульсирующей болью, не сочатся отвратительным гноем, а… отдаются рассеянным, странным теплом. Даже каким-то булькающим весельем, правда, пока всё ещё на грани истерики.  «Чур, я заплачу, Сэнку-чан! Должен же я как-то компенсировать все твои траты на меня! Ну, знаешь, тот странный русский торт, билеты в Осаку, хаха… Ой, прости, ещё рано про это шутить, да? Это куда более неловко, чем я надеялся…» Сэнку усмехнулся. Он думал, что будет злиться на него, он планировал выслушать его и уйти, но, чёрт возьми, ему никогда не удавалось всерьёз противостоять необъяснимому очарованию Менталиста и магнетизму этих кошачьих глаз.  Это был отличный вечер. Нет, правда. Сэнку, оказывается, так по нему соскучился.  Было так здорово просто с ним болтать, сидя у моря, жевать хот-доги, гулять, спорить обо всяких глупостях… …прижиматься к нему всем телом, чувствовать его тепло сквозь толстый слой мотоциклетной куртки, сжимать ногами его узкие бёдра, вдыхать его пряный запах, ощущать, как от скорости и скользкого сидения он всё плотнее и плотнее вжимается пахом в обтянутую чёрной кожей задницу… Блядь.  Сэнку дёрнулся, отгоняя неуместные мысли.  Нет-нет, Ишигами, это просто физиология. Он ведь с тех пор и не трахался больше ни с кем, ему было, мягко говоря, совершенно не до этого. Отрицать сексуальность Асагири было бессмысленно и глупо — особенно, блядь, сегодня, когда он появился перед Сэнку весь такой лихой, на мотоцикле и обтянутый кожей, с томно-подведёнными глазами и хрупкими ключицами, словно сбывшаяся подростковая поллюция, — поэтому не удивительно, что сейчас тело Сэнку так на него реагирует.  Тем более, тело Сэнку знает, как ощущается тело Гена, какое оно гибкое, и нежное, и как замечательно отзывается на прикосновения. Это знание, увы, не выкорчевать из памяти, не запереть глубоко в сознании, не заколотить досками, это знание очень любит неназойливо стучаться в мысли, особенно тогда, когда Сэнку этого совсем не ждал.  В общем, Сэнку полагал, что вовсе нет ничего странного, что от мыслей о Гене, о том, как Сэнку прижимался к нему, пока Ген вёз его домой, рассекая улицы ночного Токио, от адреналина вперемешку со взбунтовавшимся тестостероном, у Сэнку сейчас так крепко и основательно стоит.  Сэнку вздохнул. Горячая вода смывала мыльную пену, и, с неким разочарованием в самом себе, Сэнку вдруг осознал, что стоял там уже добрых десять минут, поглаживая свой член, прежде чем ему начало казаться, что дрочить на Асагири после сегодняшнего вечера — это как-то слишком.  Но остановиться уже просто невозможно.  Сэнку подумал, что прямо сейчас, на ближайшие несколько минут, он вполне может забыть о каких-то там нормах приличия или о неуместности, и просто расслабиться.  Он обхватил член сильнее, прислонившись второй рукой к стене, чтобы не терять равновесия, и медленными, уверенными движениями позволил себе войти в ритм, наслаждаясь тем, как вода стекает по его спине, тем, как жар разрастается по его телу, тем, как бёдра упоённо покачиваются навстречу сжатой ладони.  Чем сильнее разрасталось удовольствие, тем сложнее становилось контролировать мысли. Под закрытыми веками каким-то эротическим диафильмом мелькали такие знакомые, но такие недоступные образы. Томный взгляд из-под ресниц. Нежные розовые губы — о, Сэнку точно знал, каково это, когда вместо его грубоватой ладони член обхватывает горячий бархат этих мягких губ. Налитая аккуратная задница, румяно-розовая, если хорошенько её сжать. Сэнку, если задуматься, мог почти физически ощутить, как его пальцы впиваются в эти сочные ягодицы.  Ох, блядь.  Жар разрастался, мышцы живота напряглись, рука ускорилась, Сэнку дышал рвано, уперевшись лбом в стекло душевой кабины.  Всё быстрее сменялись перед глазами кадры: эти ноги, эта шея, этот смех, этот щемяще-сладкий запах, чёрт, Ишигами, нельзя задавать человеку тяжёлые и сложные вопросы, а через час неистово дрочить, представляя, как он стонет, насаживаясь на твой член.     Оргазм ударил сильнее, чем Сэнку ожидал. Обычно мастурбация приносила приятное удовлетворение, но, видимо, адреналин, перемешанный с каким-то странным, неясным стыдом и приправленный образом Гена верхом на мотоцикле, который можно было сравнить с каким-то религиозным опытом, сумел многократно усилить ощущения. Колени подкосились, сердце готово было вырваться из грудной клетки, Сэнку задыхался, оправляясь от всепоглощающего удовольствия. Ещё несколько долгих минут он просто стоял в струе воды, пытаясь прийти в себя, прежде чем, наконец, выключил воду и вышел из душа.  Легче почему-то не стало. Дорожная пыль, безусловно, смылась, но, увы, этот день в канализацию почему-то не стёк. Воздух квартиры казался неприветливым, как будто Сэнку больше не хватало тепла, ему было странно, паршиво и холодно, когда он зашёл в свою спальню. Он не был ни в чём виноват, он сделал всё верно, он ни в чём не ошибся, но почему тогда это липкое, тревожное чувство вины пробиралось прямо в его желудок?  Кажется, душ не особо помог. Наверное, стоило просто лечь спать. «Спокойной тебе ночи, Сэнку-чан!» Ага. Определённо, ночь будет спокойной.  ••• — Понимаешь, панды, они же как бы даже и не панды вовсе.  — Что? — Моргнул Сэнку.  Ген рассмеялся, прикрывая рот, пока пережёвывал кусочек хот-дога. — У тебя такое лицо, Сэнку-чан! Боги, я обожаю, когда ты чего-то не понимаешь.  Сэнку фыркнул. — Я просто немного охренел от твоего заявления. Меня сложно удивить, но тебе это удаётся чаще всех.  — Оу, ну, — пуговичный нос очаровательно порозовел, и сердце Сэнку пропустило удар, — приятно это знать- — Так что там с пандами?  — Там всё просто, это скорее мем, чем настоящий факт, — Ген хихикнул. — Просто когда зоолог Фредерик Кувьер впервые использовал слово «панда», он описывал не панду, а красношёрстного енота, которого теперь называют красной пандой. А вот эта пушистая сухопутная косатка, которую мы сегодня называем «пандой», получила своё имя только потому, что в то время думали, что они с красной пандой родственники, а это вообще не так. Так что, эти ваши панды — даже не настоящие панды! — Он всплеснул руками, такой искренне возмущённый, что Сэнку не сдержал улыбки. — Эти ребята настоящие неудачники.  — И, говоришь, даже члены у них маленькие? Ген с серьёзным видом показал двумя пальцами промежуток примерно в семь сантиметров. — Для их размеров просто микроскопические! Сэнку рассмеялся. — Откуда ты столько знаешь о пандах?  — Когда… я ещё жил в приюте, — голос Гена намного надломился, и Сэнку захотелось его обнять, но делать этого он не стал, — мы с некоторыми ребятами работали волонтёрами на проектах Всемирного фонда дикой природы. Ну, знаешь, «Час земли», акции по сбору мусора на пляжах и всё такое? — Сэнку кивнул. Это было несколько неожиданно, но при этом довольно трогательно. — И я думал тогда, какого чёрта именно панды — символ WWF? Что, больше некого спасать? Вон, рыбы-капли тоже вымирают. Их вообще всего штук 400 осталось, а все спасают панд. Их ведь спасают просто потому, что они милые, но они настолько нелепые, что это противоречит эволюции... — А ещё они похожи на тебя.  — Что? — Ген взмахнул своими длинными ресницами, недоумевающе глядя на Сэнку, облизывая жирный от хот-дога палец. Сэнку усмехнулся этому зрелищу.  — Ну, вы с пандами немного похожи. Оба чёрно-белые.  Ген моргнул ещё раз и спустя секунду прыснул, пихнув Сэнку локтём в бок. Сэнку рассмеялся, и, засунув в рот последний кусочек хот-дога, опёрся ладонями на пирс, немного откинувшись назад.  Это был приятный момент.  Они сидели на берегу моря, жевали хот-доги, болтали о ерунде — словно и не было никогда всей этой чехарды странных эпизодов их случайных (и не очень случайных) встреч, словно они были давними приятелями, словно… …всё было в порядке.   Нежный морской бриз ласкал лицо Сэнку. Это был, наверное, один из последних тёплых дней наступившего октября, и он был рад, что Ген привёз их сюда, хотя по началу Сэнку даже не хотел никуда с ним ехать.   Не на это он рассчитывал, когда решил прогуляться после очередного субботнего созвона с американцами...  …совершенно случайно прокладывая свой путь мимо Токийской библиотеки… …принимая исключительно спонтанное решение в неё заглянуть — так, на всякий случай, он совсем ничего не ждал и совсем ни на что не надеялся.  Ладно, может быть, Сэнку немного надеялся, но уж точно ничего не ожидал.  Сэнку думал, что, если вдруг так случится, и в череду абсурдных случайностей вплетётся ещё одна, и там, в Токийской парламентской библиотеке, он снова встретит Асагири Гена — который, на минуточку, пел грёбаную песню, заявляя на весь грёбаный мир о своём желании поговорить с Сэнку, — то Сэнку позволит этому разговору случиться, если Ген сам об этом попросит.  Он думал, что все его чувства за долгие и насыщенные пять месяцев, ну, если не угасли, то уж точно основательно притупились, и он встретит Гена с холодной отстраненённостью и абсолютным самоконтролем. Он полагал, что именно позволит им поговорить, а не будет этого желать — ему не нужны все эти сложности, он устал от эмоциональной мясорубки, он просто хочет закрыть все свои… ну, как их там? гештальты!  Он правда так думал и искренне на это рассчитывал.  На что он не рассчитывал, так это на то, какой лихорадочной трелью зайдётся его глупая, бестолковая, такая бессмысленно-наивная сердечная мышца, стоит ему только ступить в просторный холл библиотеки и заметить в зоне ожидания знакомую чёрно-белую макушку.  Сэнку стало жарко. Потом холодно. Потом снова жарко.  Ладони моментально вспотели, в горле пересохло, а ноги уже были готовы развернуться и бежать оттуда с позором и целой телегой болезных сожалений, но в этот момент длинные ресницы взметнулись вверх, и стальной взгляд кошачьих глаз врезался прямо в Сэнку.  С разбегу. С размаху. Прямо в цель.  Ген сидел там — в фиолетовой курке, странных кожаных штанах в облипку и мерцанием звёздных галактик во взгляде. Увидев Сэнку, он, кажется, не сразу поверил, что тот и правда там стоит, потому что он зажмурился и немного тряхнул головой, но, когда даже после этих манипуляций Сэнку не исчез, Ген, широко улыбнувшись, откинул в сторону журнал, который читал, и вскочил из кресла.  Сэнку выдохнул. Ну, ладно. Была не была. Он едва успел нацепить на себя маску истинной невозмутимости, когда Ген оказался прямо перед ним.  — Ты всё-таки пришёл… — неверяще выдохнул он, качая головой. — Я и не надеялся даже, но всё равно приходил сюда каждый день с тех пор, как вернулся. Привет, Сэнку-чан, — Ген расплылся в робкой, неловкой, но такой лучистой улыбке, что сердце Сэнку дрогнуло, не выдержав наплыва чувств.  Нет, ну какой же он чертовски красивый, с ума сойти. Ещё и глаза подвёл чёрным. Засранец, стомиллиардпроцентно ведь специально прихорашивался, чтобы у него, у Сэнку, не было и шанса ему отказать! Но, какая бы буря эмоций ни плескалась у Сэнку в груди, вида он не подал и лишь криво усмехнулся. — Ну, я не виноват, что ты устроил целое шоу. Рюсуй угрожал мне моральным насилием, если я тебя хотя бы не выслушаю, и, раз уж я просто проходил мимо, то… — его невозмутимость таяла с каждой секундой под лучистым сиянием кошачьего взгляда, и Сэнку запнулся. Он облизнул губы, пытаясь понять, как закончить свою мысль и не выглядеть идиотом. — …то, вот. Я здесь.  Ген выглядел застенчивым, но радостным. — Ох, ну, я определённо должен буду отправить Рюсуй-чану фруктовую корзину, — он нервно усмехнулся. — Я… не займу у тебя много времени, Сэнку, но позволь мне… — слова давались ему с явным трудом, и часть Сэнку испытала приятный приступ злорадства. — …объясниться.  — Объясняйся, — Сэнку пожал плечами, снова набравшись какой-то лихой сердитости.  — Здесь? Сэнку огляделся. В библиотеке было довольно многолюдно, но всем, очевидно, было на них плевать. — Почему бы и нет? Если ты хочешь что-то мне сказать, говори. Меня ничего не смущает, и у меня сегодня ещё есть дела.  Какая-то рисковая энергичность, с которой Ген к нему подошёл, рассеялась, и он, растерянно моргнув, понуро опустил плечи. — Да, — он нервно улыбнулся, — да, конечно, прости. В общем, чтобы не занимать много времени, я, эм… Чёрт, как всё это сказать-то, чтобы коротко? — Ген стремительно бледнел, но фарфоровые щёки напротив наливались ярким, каким-то нездоровым румянцем, его голос едва уловимо задрожал, и Сэнку почти что сжалился. Нет, ну, правда, чего он? Говорить, так уже нормально. Но Ген, видимо, таки собрался с силами, потому что спустя секунду он твёрдо и прямо заглянул Сэнку в глаза и выдохнул. — Прости меня, Сэнку. Я поступил с тобой ужасно неправильно, я настоящий трус, и мне очень жаль. Мне казалось, что я оберегаю тебя от себя, но, нет, я оберегал только себя самого, потому что ужасно боялся. Я причинил тебе боль, я этого не хотел, но меня это не оправдывает. Ты можешь не прощать меня, — он неловко поджал губы, — но я должен был попросить прощения. В общем, прости… — Ген замолчал, опустив взгляд, и Сэнку замер. Он не думал, что это будет так… сложно. Дышать было тяжело, голову разрывали мысли, тревожные, бешено снующие в поисках своего места в сознании, и ему оставалось лишь стоять там истуканом, не в силах вымолвить ни слова. Ген, приняв его молчание за нежелание отвечать, лишь ещё раз виновато улыбнулся. — В целом, это всё, что я хотел сказать. Спасибо, что выслушал меня, хотя я, наверное, даже этого не заслужил, — Ген горько усмехнулся, пожав плечами. — Ну, я пойду тогда, да? Не буду тебя отвлекать от твоих дел… — Он выглядел таким невообразимо печальным, каким-то надтреснутым, скомканным, что сердце Сэнку болезненно сжалось. — Прощай, Сэнку-чан. Будь счастлив.  Ген улыбнулся своей тонкой, хрупкой улыбкой, но при этом невообразимо тёплой и мягкой, такой, что Сэнку затопило нежностью по самые гланды. Ген отступил, развернувшись, чтобы уйти и не мешать, не отвлекать Сэнку от его важных дел (которых у Сэнку, к слову, и не было вовсе), и Сэнку почувствовал невероятную волну сопротивления.  Ему было недостаточно этого «прости меня, я был не прав», чёрт возьми. Ему хотелось задать вопросы. Много вопросов, если уж на то пошло. Ему хотелось понять, что произошло тогда, в ту майскую ночь в Осаке, и что произошло вообще, в их странном пересечении двух жизней. Он хотел высказаться сам. Он хотел извиниться — чёрт возьми, как бы Кохаку ни пыталась ругать Гена, Сэнку чувствовал и свою вину тоже. Он не хотел оставлять всё вот так.  Он не хотел, чтобы Ген уходил.  Опять.  Сэнку встрепенулся и, дёрнувшись следом, схватил его за запястье. — Стой, Ген! — Ген замер, обернувшись, ошеломлённо глядя на их сцепленные руки, и медленно, с опаской, поднял глаза вверх. Сэнку нервно облизнул пересохшие губы. — Прости, что я так… Блядь, — он усмехнулся. Какого чёрта его умение складывать слова в предложения атрофируется каждый раз, когда нужно сказать что-то действительно важное? — Никаких срочных дел у меня нет. И я хочу понять, что происходит. И что произошло тогда. И вообще. И…  Ген улыбнулся, тепло и лучисто, больше глазами, чем губами. Сэнку особенно любил эту его маленькую улыбку — она казалась самой искренней, очень личной, почти интимной. — Это звучит, как долгий разговор, Сэнку-чан.  — Да, — Сэнку кивнул, судорожно выдыхая. — Кажется, нам и нужен долгий разговор. Ты к этому готов?  — Я — да, — Ген лукаво сощурился, склонив голову в бок. — А ты готов?  — Готов.  — У меня был план на этот случай, — игриво ухмыльнулся Ген, и Сэнку с лёгкой иронией во взгляде покачал головой. Конечно, чёртов Менталист, у тебя был план. — Ты не против подождать меня пару минут у входа? — Он заговорщицки подмигнул, совершенно очаровательный, меняя своё настроение за считанные секунды, превращаясь из разбитого в почти хищного в мгновение ока, и Сэнку понял, что у него сегодня совершенно не было шансов.  Через десять минут, когда Сэнку уже готов был психануть, стоя на тротуаре и поглядывая на часы, прямо перед ним с вызывающим рычанием затормозил блестящий тёмно-фиолетовый кавасаки. Сначала Сэнку оторопело уставился на мотоцикл, но когда поднял взгляд и увидел его хозяина, то…  Ох.  Если бы у него была возможность не выглядеть при этом идиотом, он бы точно принялся лихорадочно гуглить запрос «как научиться дышать».  Потому что Ген, который уже снял шлем и перекинул одну ногу, видимо, чтобы слезть, игриво смотрел на него, слегка склонив голову. И, да, в этом дерзком антураже он смотрелся просто охренительно. Сразу же стали понятными и уместными и узкие кожаные брюки, и блестящая куртка, которая со всей очевидностью была мотоциклетной. Он казался лихим засранцем, настоящей рок-звездой, и у Сэнку совершенно по-идиотски затрепетало сердечко, он ощутил себя старшеклассницей, за которой заехал самый крутой мальчик в школе, и от этого странного чувства уши яростно залило жаром.  Видимо, Сэнку вылупился на него слишком уж откровенно, потому что в кошачьих глазах плеснулось веселье. — Что-то не так, Сэнку-чан? Сэнку фыркнул. Много чего не так. В данный момент больше всего его волновал тот факт, что Ген имел наглость выглядеть таким бесстыдно привлекательным, когда им нужно было серьёзно поговорить. Это просто несправедливо! Это должен был быть разговор между Сэнку, который уже оправился и больше не болеет, и раскаявшимся, побитым судьбой Менталистом (и плевать, что Сэнку сам ощущал перед ним вину!), но Ген посмел явиться к нему вот таким, во всей своей ослепительности, сверкая каждой гранью своей непередаваемой асагирийности, заставляя Сэнку хотеть его поцеловать.  Ну, уж нет. Сэнку больше на это не поведётся. Хватит с него.  — Это и есть твой план? — Сэнку выгнул бровь, стараясь казаться невозмутимым. Но Ген, кажется, всё про него понял, потому что растянулся в совершенно греховной улыбке. — Только малая его часть, — мурлыкнул он, и, чёрт, снова этот обезоруживающе чарующий взгляд, направленный прямо на Сэнку...  — Эффектно, — Сэнку нервно сглотнул. — Но что именно ты предлагаешь? Ген ловко соскочил, приподнял крышку удивительного вместительного для мотоцикла багажника и извлёк оттуда второй шлем, протягивая его Сэнку. — У меня была шальная мысль отвезти тебя в своё самое любимое место на свете, но мы можем поехать куда угодно и на твоих условиях.  Сэнку выдохнул и взял протянутый шлем. Любимое место таинственного и загадочного, вечно ускользающего, словно облако блестящей пыли, Асагири Гена?  Звучит, как отличный план на вечер субботы.  Сэнку неуклюже взобрался на мотоцикл, лихорадочно вцепившись в Гена, и вот, они уже сидят на пустующем пляже осенней Йокогамы, жуют хот-доги из дешёвой забегаловки, которые с до глупого самодовольным видом купил им Ген, и рассуждают о том, стоит ли человечеству спасать панд.  Это было мило, занятно и даже весело, но они явно приехали сюда не за этим.  Но, увы, Сэнку не знал, как начинать такие разговоры, а Ген будто бы не решался на это сам, ухватившись за возникшую между ними лёгкую, непринуждённую атмосферу, как за спасательный круг, хотя оба они со всей очевидностью понимали, что и смех, и шутки были скорее истеричными, они нужны были, чтобы заполнить пространство и не остаться на самом деле наедине — уязвимыми и честными, во вскрывающей покровы тишине.  Поэтому Сэнку, скрепя сердце, решил просто плыть по течению. — На самом деле, панд действительно не стоит спасать в том смысле, в котором их активно спасают люди.  Ген удивлённо поднял брови. — Правда? — Ага, — Сэнку кивнул. Ген склонил голову так, словно приготовился его слушать — весь само внимание и скромность. В стальном взгляде заблестели галактики любопытства и жажды знаний, которые когда-то окончательно покорили Сэнку. Совершенно неотразимый. Вот почему Сэнку срочно нужно от него отвернуться. Он отвёл взгляд от этих кошачьих, таких притягательных глаз и посмотрел в беспокойную синюю бездну осеннего моря. — Дело в том, что панды действительно очень специализированные звери и плохо умеют адаптироваться, но это не проблема. Почти все самые крупные ныне живущие хищники именно такие. Белые медведи, например, охотятся только среди морских льдов, и если окружающая среда изменится, они исчезнут, но почему-то к белым медведям у нас нет вопросов, а вот к пандам с их бамбуковыми лесами мы нещадно прикопались.  — А в чём тогда дело, если не в этом? — Искренне-заворожённый, прошептал Ген.  — В том, что все те проблемы, о которых мы говорили: и общая вялость, и незаинтересованность в размножении и вообще в выстраивании отношений с сородичами, и склонность к самоповреждению — всё это относится только к тем пандам, которые живут в неволе… — Всё, кроме маленьких пенисов! Сэнку усмехнулся. — Ага. Короче, это проблемы панд в зоопарках, но не тех, кто живёт на воле. Люди вылавливают панд и сажают их в вольеры, чтобы те питались и размножались, но те просто отказываются жить под постоянным давлением. Прекрасной иллюстрацией ситуации является то, что в зоопарке Гонконга 10 лет пытались свести двух панд, и всё безрезультатно, но вот когда зоопарк закрылся для посетителей, они принялись энергично спариваться. Десять лет эти панды были просто соседями, но стоило выключить людей… Ген хихикнул. — Ну, представь, если бы под твоими окнами в первую брачную ночь столпилась целая ватага зрителей! Ты бы тоже просто целомудренно лежал со своей благоверной под одеялом!  — Скорее всего, — улыбнулся Сэнку. — В общем, панды вымирают не потому, что они какие-то неправильные. Они вымирают, потому что люди настойчиво пытаются им помочь, но всё, что им нужно — это свобода и чтобы их оставили в покое. Пандам нужно справляться самим. Медленно и неуклюже, но… Они справятся.  Ген притих. Он выглядел невероятно задумчивым, серьёзным, он нахмурил брови и смотрел за горизонт каким-то сложным многослойным взглядом. — Это… удивительно метафорично… — Он посмотрел на Сэнку. — Спасибо, что рассказал мне.  Сэнку кивнул, и они замолчали. Волны всё так же бились о пирс, стайка чаек всё так же кричала на фоне, но сейчас момент почему-то казался иным. Возникшая задумчивость вдруг породила интимность, какую-то неосязаемую глубину, и Сэнку вновь посмотрел на тонкий профиль Гена, скрывая в сердце глухую тоску.  Ген, почувствовав его взгляд, снова повернулся к Сэнку. — Что ж… полагаю, я задолжал тебе пару ответов на вопросы, м? — Только лишь пару? Ген улыбнулся. — Согласен, за историю о пандах ты заслужил как минимум безлимит.  — Ну, — Сэнку выдохнул, — тогда скажи мне, какого чёрта это было? Я про песню. Серьёзно? Позвать меня на встречу вот так?  — О, боги, не заставляй меня стыдиться собственного творчества! — Ген рассмеялся, закрыв лицо ладонями. — Я вообще не думал, что ты это услышишь.  — Да что ты? — Сэнку скептично выгнул бровь. — Этот ваш концерт траслировался буквально из каждого утюга!  — Я не знал! — Защищался Ген. — Это просто… был порыв души. Мне хотелось написать что-то светлое, что-то… исцеляющее, понимаешь? — Он растерянно усмехнулся и опустил взгляд, явно нервничая. Видимо, чтобы чем-то занять руки, Ген вытащил из кармана ключи и принялся крутить брелок. Сэнку неосознанно перевёл взгляд на мельтешащую блестяшку. Космонавт на мотоцикле? Серьёзно? Сэнку мысленно хмыкнул. Ген тяжело вздохнул. — Я сел писать, и немного увлёкся. Только в конце понял, что буквально описал в тексте все наши с тобой встречи.  — Это звучало так, будто бы, ну… всё это доставляло тебе радость.  Ген сглотнул. — …Так и есть, Сэнку-чан.  — А ещё, ты сказал там, в песне, — Сэнку ощущал, будто ступает на зыбучую, неисследованную территорию, заводить серьёзные разговоры с Геном было страшно, но он решительно сжал кулаки. Хватит откладывать самое сложное. Нужно сорвать это дерьмо, словно прикипевший к ране пластырь, — что устал убегать. — Ген кивнул. — Тогда ответь, почему… почему ты вообще убегал? — Потому что я не хотел отношений?  Сэнку фыркнул. — Это не ответ.  — Но это правда! Я не хотел ни с кем сближаться, и сразу обозначал, что со мной может быть только секс без обязательств, и- — Ген, — сухо оборвал его Сэнку. — Это не то, о чём я спрашиваю, и ты это знаешь. Если вот такой разговор ты подразумевал, когда говорил, что хочешь объясниться, то я пас, такого говна я уже наелся, добавки мне не нужно.  В грудине ещё не до конца улеглась сердитость, и, вот, она всколыхнулась с новой силой. Сэнку смотрел на него серьёзно, намереваясь уйти, если всё продолжится в том же духе.  Ген опустил голову, пристыженный. — Прости. Ты прав. Мне просто… непривычно откровенничать, и я рефлекторно пытаюсь слиться.  — Я это понял.  Он рвано усмехнулся, всё ещё упрямо глядя в свои коленки. — Это будет длинная история… Но я тебя предупреждал, — Сэнку утвердительно хмыкнул в ответ, и Ген вздохнул. — Ты будешь смеяться, но на мне висит своего рода проклятие.  — О, ну, конечно! — Сэнку раздражённо закатил глаза. — Ты, блядь, издеваешься?  Хрупкие ладони примирительно взметнулись вверх. — Я сейчас всё объясню! — Ген жалобно глянул на Сэнку. — Я понимаю, что это звучит странно, но… все, кого я люблю, умирают, Сэнку.  — Ген… — Нет, послушай, — он сжал руки на коленках, явно собираясь с духом, — я, конечно, не верю ни в какие проклятия, но сложно сопротивляться фактам. И порой очень хочется обвинить во всём потусторонние силы, злой рок судьбы и всё такое, но… во всём виноват я сам. Все эти люди погибали по моей вине, потому что я эгоистичный и поверхностный мудак, который думает только о себе и не умеет любить.  Ген решительно посмотрел на Сэнку, словно ожидая приговора, но Сэнку лишь устало потёр переносицу. — Мне, определённо, нужны подробности. Если ты не убивал никого своими руками, то я не понимаю, как ты можешь быть виноват в чьих-то смертях. — Моя мама умерла, потому что я много болел, — Ген начал тихо и ломко, словно вот-вот мог рассыпаться, и Сэнку ощутил странную горечь на языке, — мой отец умер, потому что я не успел помочь маме…  Сэнку сжал его хрупкое плечо. — Ген, ты был ребёнком, ты не можешь винить в этом себя… — Да, но… — он нервно выдохнул. — Это не всё. Макото тоже умер из-за меня. И Шарлотта. И… — его голос сорвался окончательно, и Ген всхлипнул, тонкие пальцы впились в его джинсы, плечи задрожали, и Сэнку не выдержал этого зрелища. Он тихонько придвинулся к нему ближе, аккуратно обнимая одной рукой, слегка притягивая к себе.  Сэнку мягко сжал хрупкое плечо в надежде выразить поддержку. — Макото — это тот парень, который вскрыл вены? — Да… — Ген сморгнул слезинку и судорожно помахал ладонью на лицо. — Чёрт, нельзя плакать, у меня тушь потечёт! Вот идиот. Сэнку усмехнулся. — Ты и без туши чертовски красивый, знаешь, — он аккуратно стёр большим пальцем влажную полоску с бледной щеки. — Расскажи, что у вас произошло.  — Ты слишком добр ко мне, Сэнку-чан, — ломко усмехнулся Ген, но в кошачьих глазах заплескалась благодарность, а значит, Сэнку сделал всё правильно. — Мы с Макото познакомились в приюте и как-то сразу подружились. Мы были неразлучной парочкой, знаешь? Макото был славным, настоящей душой компании, и дружил со многими, а я вот был тихим ребёнком, и… Ген говорил сбивчиво и надрывно, словно рассказывал эту историю в первый раз. Возможно, так и было, если принять во внимание его скрытность, но даже так Сэнку не мог не восхититься его талантом рассказчика, не мог не заслушаться его голосом, который завораживал не меньше его истории.  Сэнку слушал его, и словно смотрел кино, так живо представлялся в его голове маленький Ген, который влюбляется в своего лучшего друга и мечтает о том, чтобы поехать в Америку и стать самым знаменитым фокусником в мире. Оказывается, тяга к дешёвым иллюзиям у него была с самого детства. Сэнку улыбнулся, вспоминая предрассветное карточное представление, которое развернулось на диване в его гостиной в день рождения Гена. Сердце затопила тёплая, немного неловкая нежность.  После выпуска из приюта Ген собрался покорять Америку, и Макото отправился вместе с ним. Юные, влюблённые, полные надежд, они знали, что будет нелегко, но не представляли, насколько.  — …с фокусами у меня совсем ничего не получалось, — хмыкнул Ген. — Как оказалось, если ты не Гарри Гудини, и не устраиваешь многотысячные шоу, то ты там никому не нужен, — он печально усмехнулся, пожимая плечами. — Но мне повезло, потому что я неплохо пел, и симпатичный сладкоголосый мальчик оказался прямо-таки на расхват! — Могу представить, — улыбнулся Сэнку.  Ген улыбнулся ему в ответ. — Ну, и так я стал выступать. Днём я работал официантом, потому что нужна была… ну, хоть какая-то стабильность, — он горько усмехнулся, — а по вечерам пел. Сначала в забегаловках, потом в ресторанах подороже, и это было даже… неплохо. Я всегда много читал, и много наблюдал за людьми, ещё с приютских времён пытался понять, как найти к человеку ключик. Я был слабым, хлипким, и меня бы забили, наверное, если бы я не научился договариваться, находить болевые точки и манипулировать, — Ген фыркнул. — Ментализм по-началу был способом выживания, но отлично пригодился, чтобы развлекать подвыпившую публику в баре, когда у меня начинали болеть связки, и нужен был перерыв между песнями. — Сэнку хмыкнул. Это было интересно. Он даже не задумывался над тем, как и почему Ген увлёкся сомнительным искусством чтения людей. Ген помолчал немного, но вскоре продолжил. — Но если у меня дела шли неплохо, то Макото… не особо справлялся.  Оказалось, в приюте этот парень был настоящей звездой и все пророчили ему успехи, но вот в чужой стране его таланты оказались не у дел. Макото долго не мог найти работу, а если и находил, то его быстро оттуда выгоняли, или он сам бросал — потому что собирать бургеры было слишком просто для его непомерных амбиций. Чем больше работы было у Гена, чем успешнее он становился, тем больше злился Макото, и тем чаще они ругались.  — …но в какой-то момент он начал приносить действительно много денег. Я был рад, конечно, но не потому, что мы смогли позволить себе съехать в более хорошую квартиру и купить еды получше, а потому что… ну, он был счастлив. Доволен собой. Он улыбался, как раньше, и перестал отчитывать меня за то, что вечерами я пропадаю, и я не хотел думать, что это за работа у него такая, потому что всё, наконец, стало нормально, а я так устал ругаться, понимаешь? Я любил его, Сэнку, но… постоянные претензии утомляли, мне ведь тоже был нелегко, — Сэнку кивнул, подтверждая, что он понимает. Ген вздохнул. — Казалось, всё было хорошо, но это продлилось недолго.  Когда выяснилось, что Макото связался не с теми ребятами и, в итоге, подсел на героин, было уже слишком поздно. Ген пытался помочь ему, но Макото становился всё агрессивнее, и однажды, когда Ген попытался отобрать у него шприц, тот полоснул его иглой по щеке, и Ген, не выдержав этого, собрал вещи и ушёл.  Сэнку знал конец этой истории, но от этого слушать её вовсе не было проще.  — …он звонил мне каждый день, — Ген пустым взглядом смотрел за горизонт, его голос стал почти бесцветным, и от этого сердце Сэнку сжималось тисками невероятного, беспомощного сожаления. — Я по началу отвечал, но потом перестал брать трубки. Он писал мне, как ему плохо без меня, как он скучает, но я… злился, наверное? Не знаю даже, как описать это чувство. Через пару месяцев он прислал мне смс «прости за всё и прощай», — Ген перевёл дыхание. Казалось, эта часть истории давалась ему действительно трудно. — Я сразу понял, что что-то не так, но приехал слишком поздно. Он лежал там, в этой бордовой воде, со вспоротыми венами, и я… я снова ощутил себя десятилетним ребёнком. Я держал его труп, Сэнку, и я делал ему искусственное дыхание, понимая, что он уже умер, но я не мог остановиться. Я рыдал, и зажимал его вены, и вызвал скорую, и… — Ген захлебнулся отчаянным всхлипом, и Сэнку снова обнял его, прижимая крепче.  — Ген… ты не виноват. Ты точно в этом не виноват.  — Я виноват, Сэнку-чан, — он замотал головой, — я так виноват. Он поехал в Америку вслед за мной, потому что я просил его не бросать меня. Я не помог ему устроиться там, потому что думал только о том, как бы устроиться самому. Я отмахивался от него, я злился на него, а ему было просто тоскливо, и страшно, и одиноко, но я думал только о себе. И вместо того, чтобы поддержать его, когда стало совсем плохо, я просто ушёл, я даже не отвечал на звонки, хотя он оказался во всём этом из-за меня. Из-за меня, понимаешь? Он погиб, потому что любил меня, а я был слишком эгоистичным и слишком поверхностным, чтобы на самом деле любить его в ответ. Сэнку вздохнул. — Ген, это просто абсурд. Ты не виноват в том, что спасал сам себя. Это ведь… закон жизни. Сначала нужно надеть кислородную маску на себя, а потом на ребёнка. А он даже не был твоим ребёнком, он был взрослым, самостоятельным человеком, который решил переложить ответственность за свои неудачи на твои хрупкие плечи… — А потом погибла Шарлотта, Сэнку, — резко выдохнул Ген, и Сэнку замолчал. — Она была моей первой подругой там, за океаном. Чудесная девчонка, увидела, как я пытаюсь читать объявления о работе, а мой английский тогда был очень плох, — он усмехнулся воспоминаниям, утирая слёзы, — и сжалилась над нерадивым эмигрантом. Устроила меня в то же кафе, где работала сама. Мы были отличной командой, — Ген засмеялся горько, надрывно, на грани истерики, и Сэнку стало за него так больно. — Но потом я её подвёл, Сэнку! После смерти Макото я не выходил на работу, я просто лежал и смотрел в потолок, мне хотелось раствориться в воздухе и не существовать, и… и Шарлотта подхватывала меня. Брала мои смены, работала сутками. Она говорила, что всё нормально, что мне нужно время, понимаешь?  — Конечно, тебе нужно было время… — Она погибла, Сэнку, — Ген отчаянно потёр ладонями лицо. — Она работала несколько суток подряд, потому что я не выходил на работу, и почти не спала. Она так устала, что уснула за рулём и разбилась. Потому что я… не подумал о том, каково ей. Потому что я думал только о том, как мне плохо.  — Ген, — Сэнку крепче сжал его плечо. — Это… ужасно. Ужасно, тебе пришлось всё это пережить. Ужасно, что это всё произошло. Мне так жаль, — Ген поднял на него свои невозможные глаза, и сердце Сэнку совершило кульбит. — Но ведь… это просто стечение обстоятельств. В этом нет твоей вины.  Ген усмехнулся, и этот смешок сочился непередаваемой безнадёгой. — Если бы, Сэнку-чан… Они замолчали. Ген тихонько всхлипывал и отчаянно крутил колёсико мотоцикла на брелке, видимо, пытаясь вернуть себе хоть какой-то контроль над чувствами, а Сэнку осторожно поглаживал его по плечу, задумчиво глядя за горизонт.  То, что пережил Ген, многое объясняло. Потеря за потерей, склонность к самобичеванию, партнёр, который сваливал на него вину за свои неудачи, родители, обвинявшие ребёнка в том, что они не справлялись… Такой хрупкий, такой чувствительный парень, как Ген, принял удары судьбы и сумел не сломаться, но, со всей очевидностью, надломился.  — Мне жаль, Ген, что ты так думаешь, — Сэнку нежно провёл по его волосам, — но, я уверен, никто тебя не винит. Никто не посмеет винить тебя в том, что ты выживал, понимаешь? — Ген промолчал, и Сэнку вздохнул. — …Долго ты прожил в Америке?  — В совокупности я прожил там так пять лет, — Ген поджал губы. — Два года мы жили там с Макото, и ещё три я пытался… ну, понять, зачем я вообще существую. Потом я вернулся в Японию, встретил Укё, пришёл в «Empire of strength», и вот мы здесь.  — И ты… — Сэнку не хотелось на него давить, не хотелось ковырять его раны, но всё-таки хотелось понять. — С тех пор ни с кем не встречался?  Ген задумчиво покачал головой. — Когда я только вернулся в Японию, встретился с одним парнем, мы дружили в приюте. Макото был с ним ближе, чем я, но… у меня здесь вообще никого не было, и я подумал, что, почему бы и не возобновить нашу дружбу? Мы не общались, пока я был в Америке, но, оказалось, Макото с ним общался. Его звали Модзу, и мы встретились с ним, и он был… милым? Сказал, что ему очень жаль. И что он хочет поддержать меня. И что я всегда ему нравился, — Ген как-то особенно ядовито усмехнулся. — Спустя какое-то время он позвал меня на свидание, и я согласился, но он… кхм, — Ген поджал губы, словно не мог собраться с духом, и Сэнку ободряюще сжал его плечо. Ген бросил ему крошечную улыбку и продолжил. — Он начал делать недвусмысленные намёки. Мы были в баре, он сначала уговорил меня выпить какой-то лёгкий коктейль, потом принялся гладить моё бедро… — Ген поморщился. Сэнку стиснул зубы от злости, понимая, куда идёт дело. — Я сказал, что не хочу с ним спать, что если уж мы на свидании, и это первое моё свидание за многие годы, то пусть оно будет просто… романтичным, и Моз согласился, мы посмеялись, а потом в моём коктейле оказался клофелин, и я не мог контролировать конечности, не мог кричать, а он просто… — Ген сглотнул, переводя дыхание, — …просто прижал меня к стене, и вылизывал мне шею, шептал, как давно он меня хочет, и что он получит меня всё равно, любым способом, даже если я не хочу, а я не мог сопротивляться, и от надруганной чести меня спасла только лишь моя непереносимость алкоголя.  Сэнку, замерший в каком-то первородном отвращении, едва контролируемой злости и почти что ужасе от услышанного, моргнул, не понимая связи. — В смысле?  Ген фыркнул. — Он попытался меня поцеловать, и меня вывернуло прямо ему в рот, — он хохотнул. — Моз разорался, пришёл охранник, и я не помню, как, но всё обошлось. — Пиздец.  — Ага.  — Ты поэтому… ну… не хотел со мной целоваться? — Ген замер, и Сэнку замер тоже. Он спросил что-то не то? Перешёл черту? Нужно ли ему извиниться за вопрос?  Но Ген уже хмыкнул, опустив взгляд. — Нет, я… я не не хотел тебя целовать. Я просто, — он взмахнул рукой в неопределённом жесте, — придумал себе такой принцип, что ли. Видишь ли, я решил тогда, что больше не буду сближаться с людьми. Чтобы защитить себя от них, и чтобы… защитить их от себя. Я ведь и правда приношу только беды… — прошептал он. — Я подумал, что вполне нормально просто трахаться с кем-то без обязательств, так сказать, для здоровья, — на этих словах Сэнку как-то слишком горько усмехнулся, — но… но целоваться с тем, кого я больше никогда не увижу? Знаю, звучит глупо, но мне хотелось сохранить что-то особенное для кого-то особенного. Я не хотел никаких отношений, но я не исключал возможности, что однажды…  — Прости, что я тебя поцеловал. — Выдохнул Сэнку. Ему внезапно стало так грустно. Чувство вины обострилось, пронзая его насквозь.  Но Ген лишь тепло улыбнулся ему своей маленькой улыбкой. — Всё в порядке, Сэнку-чан. Ты… ты был особенным.  Они замолчали, глядя на бьющиеся о пирс волны. Вот-вот должен был забрезжить закат, и небо запестрило розоватым градиентом.  Под вечер стало ощутимо холоднее. Синяя бездна разбушевалась, волны стали выше и мощнее, море перестало казаться дружелюбным, но до шторма было ещё далеко.  Потому что настоящий шторм бушевал в груди у Сэнку. Он уже знал какие-то обрывочные факты из его биографии, и понимал, что жизнь этого хрупкого, но такого сильного человека была нелёгкой, но услышать всё это, прожить всё это через его историю, оказалось сложнее, чем Сэнку предполагал.  Сэнку осторожно, почти украдкой взглянул на его тонкий профиль. Они сидели рядом, соприкасаясь коленками, так близко, что чувствовали тепло тел друг друга. Это было так странно — Сэнку точно знал, как ощущается в руках его тонкое нежное тело, точно знал, как он стонет, когда ему особенно хорошо, он знал, какая на вкус его кожа, он трогал его везде, но только сейчас он сумел прикоснуться к его душе.  Он ощущал, будто кто-то стиснул зубами лёгкие. Он не хотел продолжать этот разговор, он хотел выдохнуть, пошутить о чём-нибудь дурацком, перестать выворачивать наизнанку нежное, сочащееся болью нутро Гена, но остался ещё один вопрос, который Сэнку тревожил.  Вопрос, который два месяца мучил его, который вытравил из него всю душу и весь здравый смысл, который почти поставил его жизнь на паузу.  — Если я был особенным, Ген, — тихо начал Сэнку, — то скажи, почему ты ушёл в то утро? Кошачьи глаза взметнулись, глядя прямо на Сэнку. — Зябко, Сэнку-чан. Не хочешь выпить кофе? — Ген… Ген закусил щёку, побледнел, и, медленно выдохнув, одним ловким слитным движением встал на ноги и протянул руку Сэнку. — Я отвечу на твой вопрос, правда, — он ломано улыбнулся. — Но давай переберёмся туда, где хотя бы тепло.  Сэнку кивнул и, ухватившись за его ладонь, поднялся с насиженного места на пирсе. ••• — …и я был натурально в ужасе, когда понял, что это реальность. Что я и правда напичкал тебя наркотой и затащил в постель. Что я вообще посмел прикоснуться к тебе. Ты лежал там такой… такой невинный, такой истерзанный, и я готов был умереть от мысли, что ты меня возненавидишь, — Ген говорил тихо, его голос дрожал, преисполненный эмоциями. Ему явно было непросто, но это было тем, что они должны были сделать ещё пять месяцев назад. — Я боялся увидеть твой взгляд, когда ты поймешь, что я натворил, Сэнку-чан. Я просто жалкий трус, и поэтому сбежал. Прости меня. Сэнку неверяще перевёл дух. Всё это казалось абсурдным недоразумением, настолько глупым, настолько бессмысленным, что реальность произошедшего просто не укладывалась в голове. Если бы он в то утро проснулся раньше, чем Ген, всё было бы иначе... Блядский хронический недосып. Ну какого же чёрта, Вселенная?! Он глотнул свой кофе, не самый плохой, кстати, для крошечной прибрежной кафешки, и, заглянув Гену в глаза, уточнил. — И часто ты… ну… в таком состоянии, что не отличаешь реальность от галлюцинаций? Сэнку слушал его долго, внимательно, и с каждой новой подробностью грудь сжималась всё болезненнее, всё отчаяннее. Версия Гена казалась настолько сюрреалистичной, что часть Сэнку отказывалась в это верить, но именно абсурдность и делала её очевидно правдивой. Глупость, какая же это невозможная глупость.  — Нет, — мотнул головой Ген, лихорадочно прокручивая колесико игрушечного мотоцикла на брелке. — Просто… ты снился мне, часто. Мне представлялось, как будто мы разговариваем, — он неловко усмехнулся, — или как будто вот-вот поцелуемся, но я всё время просыпался, так и не коснувшись твоих губ. Обидно, знаешь? Я даже в своих фантазиях не мог позволить себе один единственный несчастный поцелуй! — Сэнку закатил глаза, и Ген нервно хихикнул. — Но, конечно, особенно ярко и живо ты мне являлся, когда я накуривался или ещё чего, но бывало и просто так. В первый месяц тура ты снился мне почти каждую ночь, хотя я ничего не принимал. — Сердце Сэнку сжалось при этой мысли. Он снился Гену, Ген мечтал его поцеловать… Всё ведь могло быть реальным, да? Всё могло быть по-другому, но они здесь, и ничего уже не изменить. — Поэтому… Ну, я не был удивлён, когда ты появился на пороге моего номера. Я подумал, что это просто очередной мой влажный трип. И знаешь, что забавно? Я ведь говорил с тобой, и целовал тебя, и параллельно думал: вау, вот это фантазия у тебя, Асагири, придержи коней! — Он устало потёр переносицу. — У меня никогда раньше не было таких… реалистичных галлюцинаций. Но мой мозг решил, что всё бывает в первый раз и не заметил подвоха.  Сэнку помолчал, пытаясь переварить услышанное. Больше всего в его рассказе Сэнку смущало даже не то, что его приняли за плод воображения, он, в конце концов, знал, что Ген уже был под кайфом, и, если задуматься, то с самого начала всё, что он говорил в тот вечер, и то, как он себя вёл, казалось Сэнку немного странным, и, вот, теперь всё встало на свои места. Больше всего напрягало другое. — А вообще, ты… часто?… — он замялся, не уверенный, как сформулировать мысль так, чтобы не обидеть Гена и не разочароваться самому, но Ген, видимо, понял, что Сэнку пытаться спросить, поэтому как-то горько усмехнулся.  — Когда-то — да, часто. Почти каждый день, наверное, — он пожал плечами, понурый и какой-то сжавшийся, и отпил глоток кофе из действительно огромной чашки. — Но я уже давно так не живу, а с того момента, как мы… Как я… — его голос надломился, — …в общем, с той ночи я чист.  — Ты начал вместе с Макото? Ген мотнул головой. — Нет, Макото… он кололся. Ну, мы иногда делили с ним косяк на двоих, но я никогда не думал, что дело дойдет до героина.  — Просто… я удивлён, что ты вообще принимаешь, — Сэнку пожал плечами. — После того, как потерял любимого человека, и… — Я понимаю, да, — Ген закрыл глаза. — Но мне было плохо, и я пытался сбежать от реальности, убеждал себя, что это другое. Но, ты прав, Сэнку-чан, по сути, наркотики есть наркотики, какими бы они ни были. И мне дурно от одной мысли, что я втянул во всё это тебя, боги- — В смысле, ты втянул в это меня? — Сэнку нахмурился. Насколько он помнил, а помнил он всё в мельчайших подробностях, на минуточку, никто его ни во что не втягивал. Он сам приехал, сам попросил угостить его таблеткой, сам полез целоваться, сам же, блядь, его трахнул, и каждое из этих решений, каким бы оно ни было сомнительным, было решением Сэнку, и ничьим больше.  Ген осторожно взглянул на него. — Ну… я ведь дал тебе экстази, и… Сэнку выгнул бровь. — Потому что я тебя попросил.  — Но- — Ген, — Сэнку покачал головой, тяжело вздыхая. — Это было моё решение. От и до. Ты меня ни к чему не принуждал, и я не какой-то безвольный ребёнок, которого можно взять и во что-то втянуть, — Сэнку фыркнул. — Это моя ответственность, и мне неприятно, что ты принимаешь меня за кого-то настолько беспомощного, что- — Нет, что ты! — Ген испуганно замахал руками. — Это вовсе не так! Я не считаю тебя ни безвольным, ни уж тем более беспомощным! — Кошачьи глаза заблестели непролитыми слезами. — Просто… я знаю, каково это.  Точно. Чёрт. Этот ублюдок с клофелином. — Ген, послушай, — Сэнку принялся нервно вертеть чашку на блюдце, — то, что произошло между нами, и то, что произошло с тобой, это не одно и то же.  — Я понимаю, но… ты такой светлый, Сэнку-чан, такой умный, тебе совсем не место в моём мире, и- — Прекрати, — Сэнку закатил глаза. — Тоже мне, нашёл светлого и чистого.  Ген ломко улыбнулся. — Но ты такой и есть, Сэнку-чан. Тёплый и светлый, — он взглянул на Сэнку сквозь ресницы, и Сэнку с трепетом наблюдал, как заливаются очаровательным румянцем его бледные, почти фарфоровые щёки. — Ты самый удивительный человек из всех, кого я знаю. И мне жаль, что я запачкал тебя… собой.  Сэнку вдруг ощутил прилив странной боли — не за себя, за Гена. Сколько же дерьма пережил этот человек, такой сложный и глубокий, такой многогранный и сияющий, сколько же у него внутри сомнений, сколько же черноты по отношению к собственной грандиозной личности… Он ведь чудесный. Он ведь сам источает свет — такой, что на него больно смотреть. Почему же ему так настойчиво кажется, будто Сэнку о него запачкался? — Ген, — тихо сказал Сэнку, вкладывая в свой голос всю нежность, какая у него была. — Скажи, если бы я пришёл к тебе, и ты был бы под кайфом, ты бы заставил меня принять наркотик? — Конечно, нет! — Тогда, пожалуйста, оставь за мной право самому совершать свои ошибки, — хмыкнул Сэнку, глядя в удивлённые глаза цвета грозового неба. — И вообще, ты зря меня идеализируешь. Я, на минуточку, тот самый парень, который вколол MDMA одной 14-летней девочке в коме.  — Ты сделал что?  Ген выглядел таким карикатурно-изумлённым, с широко распахнутыми глазами, полными шока, и раскрытым ртом, что Сэнку рассмеялся. Пришлось рассказывать, как он, выполняя данное Гену обещание, повёл Рюсуя в больницу к Мирай Шишио, и как Рюсуй уговорил его впрячься в совершенно неожиданный медицинский проект, и о том, как они с Луной долго и беспомощно пытались найти причину коматозного состояния, и о том, как неожиданно нашлось спасительное решение.  — …так что, если бы не тот наркотический опыт, Ген, кто знает, пришла бы мне эта идея в голову или нет, и, если пришла бы, то когда, — Сэнку пожал плечами, усмехнувшись. — Но я попробовал экстази, узнал, как именно оно работает, применил это знание на деле, и, вот, Мирай вышла из комы. И ты в какой-то мере этому даже помог, — Сэнку попытался утешительно ему подмигнуть, но выглядело это больше похожим на нервный тик.   Ген тихо рассмеялся. — Удивительно… — искрящиеся восторгом кошачьи глаза смотрели на Сэнку, не отрываясь. — Какой же ты… Боги, Сэнку, я так восхищаюсь тобой.  — Не нужно, — Сэнку улыбнулся, ощущая невероятную растерянность. — Потому что я тоже тобой восхищаюсь. Благодаря тебе решения находятся просто и легко, как тогда, с куркумой в масле. Я иногда зацикливаюсь и не вижу очевидных вещей, но ты мыслишь иначе, и я каждый раз тебе поражаюсь. — Ген, казалось, готов был вступать в спор, но Сэнку успел его перебить. — Вообще-то, я… — говорить было сложно, но Сэнку не отступил. — Я тоже хочу перед тобой извиниться, Ген.  Тонкие брови удивлённо взметнулись вверх. — За что? Сэнку сглотнул. — В ту ночь ты… несколько раз просил меня остановиться, — он нервно перевёл дыхание. Сердце билось лихорадочно, с тяжёлым грохотом, чувство вины всколыхнулось в желудке с новой силой, разливаясь по венам липкой тягучей смолой. — Сейчас я думаю, что, может быть, ты этого не помнишь, но я был груб с тобой. И я не могу себе простить, что… ну, что я поцеловал тебя насильно. И что мы переспали против твоей воли. Я очень, очень тебя хотел, у меня конкретно слетели катушки, и ты был таким ласковым, обнимал меня и позволял себя касаться, что я вообще потерял контроль. Это ужасно, и мне очень жаль, Ген. Прости. Я действовал на чистых низменных инстинктах, но это меня никак не оправдывает.  — …Чего? — Ген отупело хлопнул своими бесконечно длинными чернильными ресницами. — Против моей воли? Сэнку-чан, скажи, что ты шутишь.  Сэнку нахмурился. — Конечно, я не шучу! Ты просил остановиться, а я- — Сэнку, поверь, это не было против моей воли! Я ведь признался тебе, что ты мне буквально снился, я мечтал о тебе, я так хотел тебя поцеловать, что мне это мерещилось, и когда это случилось, это было охуенно! — Ген всплеснул руками, словно пытаясь подчеркнуть масштаб своего восторга. — А по поводу секса, боги, ты был так хорош, Сэнку, и я так тебя хотел, что если бы ты не трахнул меня в тот вечер, после того, как я чуть не умер от удовольствия под твоими губами, вот тогда я был бы возмущён!  Сэнку уставился на него, и Ген был таким праведно-искренним, совершенно не допускающим иной трактовки событий, что Сэнку не выдержал нелепости всей ситуации и рассмеялся. Ген рассмеялся вслед за ним.  — Мы такие тупые, Ген.  — Мне так жаль, Сэнку-чан, — узкая прохладная ладонь легла поверх ладони Сэнку, осторожно сжимая пальцы. — Я причинил тебе столько боли, и совершенно бессмысленно.  Сэнку хмыкнул и чуть вывернул ладонь, сжимая руку Гена в ответ. — И мне жаль, Ген. Это всё настолько абсурдно. Мне жаль, что я почти что тебя преследовал. Мне жаль, что я на тебя давил. Мне жаль, что я ждал от тебя чего-то, не понятно чего, но ждал, потому что думал, что имею право ждать… — Сэнку осторожно заправил за нежное ухо длинную белую прядь растрепавшихся от солёного ветра волос. — Я думал о тебе всё время с того момента, как мы… ну, как мы почти поцеловались, и ты ушёл. Я ни о чём больше думать не мог, кроме тебя, я вспоминал твои глаза, твой голос, твой смех волшебный, но мне было страшно тебе звонить, и я решил, что нет ничего лучше, чем приехать. Но не стоило этого делать, не спросив тебя. Это… не романтично. Это странно и глупо.  Ген аккуратно, словно боясь разрушить, словно Сэнку мог рассыпаться под его пальцами, потянулся к его лицу, прикоснулся к его щеке, нежно погладив горячую кожу. — Ох, Сэнку-чан… я солгу, если скажу, что не думал о тебе в ответ, — в огромных стальных глазах отражалась настоящая бездна, и Сэнку вот-вот готов был сорваться, чтобы в ней, наконец, потонуть. — Я просил тебя забыть обо мне и просто жить дальше, но сам я забыть о тебе не мог, — он мягко улыбнулся, с непередаваемым трепетом убрав со лба Сэнку выбившуюся прядь. — Я так мечтал о тебе. Я бесконечно представлял, что было бы, если бы мы поцеловались в тот вечер… и эти мысли не давали мне спать и есть. Твои губы меня преследовали, — Ген улыбнулся, такой мягкий, что Сэнку едва подавил желание его обнять.  — Если бы, — начал Сэнку осторожно, — если бы я приехал тогда, и ты был бы… ну, трезвым, — он пытался Гена не ранить, подбирая слова, но тот лишь усмехнулся, явно забавляясь его неуклюжей робостью, — ты бы впустил меня? Поговорил бы со мной? В кошачьих глазах плеснулось сожаление. — Я так хотел бы сказать «да», Сэнку-чан, но… вряд ли.  От этого «вряд ли» — горького, но, Сэнку понимал, что честного, — кольнуло куда сильнее, чем Сэнку предполагал. Было бы лучше, если бы Ген соврал? Если бы сказал, мол, да, конечно, Сэнку-чан, всё бы было хорошо, и мы бы точно так же целовались с тобой под луной, принимали вместе ванну и занимались любовью, но только без наркотиков, скажи он так, неужели было бы лучше?  Конечно, нет. Они оба прекрасно понимали, что это правда, и, скорее всего, Ген бы просто закрыл перед ним дверь. Возможно, даже устроил бы скандал, но совершенно точно между ними не было бы ничего — ни разговоров, ни, уж тем более, поцелуев.  И если бы Сэнку не приехал тогда, растормошив все старые раны и наделав множество новых, вероятно, за эти полгода они и правда уже забыли бы друг друга и просто жили дальше — пусть, не буквально забыли, но уж точно не так часто вспоминали.  И боли было бы куда меньше.  Сэнку не был уверен, какой расклад был бы приятнее.  Поэтому он просто кивнул. — Что ж, ясно- — Но сейчас, — перебил его Ген, улыбнувшись робко, несмело, как-то особенно искренне, — когда я думаю об этом, мне хочется рискнуть. Я убегал от тебя, потому что думал, что если останусь, нам обоим будет больно, но каждый раз меня так неистово тянуло обратно, что было больнее в тысячу раз. — Он осторожно погладил тыльную сторону ладони Сэнку, и там, где его прохладные пальцы касались кожи, всё горело пожаром. — Я больше не хочу убегать, Сэнку-чан.  Сэнку сглотнул. Он чувствовал, как горят его щёки, он ощущал, как бешено бьётся пульс, и ему было страшно. — Что ты имеешь в виду, Ген? — То, что я хочу остаться с тобой, — кошачьи глаза сияли алмазной россыпью далёких галактик, и у Сэнку перехватило дыхание от его влажного, тёплого взгляда. — Ты… хочешь пойти со мной на свидание, Сэнку-чан? Сердце Сэнку пропустило удар. Или даже два. Кажется, всё его существо замерло, словно олень в свете фар. Было ли у Сэнку предчувствие, к чему ведёт этот их разговор?  Да, конечно.  Был ли Сэнку к этому готов?  Как оказалось, нет.  Чёрт возьми, полгода назад Сэнку почти умолял его остаться. Пять месяцев назад он примчался к нему сам. Три месяца назад Сэнку отдал бы очень многое, чтобы услышать, как Ген Асагири приглашает его на свидание. Но сейчас… сейчас всё иначе.  Прошедшие пять месяцев были пронизаны бессмысленной, бесконтрольной болью, с которой Сэнку едва смог справиться.  «Любовь творит с людьми ужасные вещи, и она тебе не к лицу».  Ксено был чертовски прав. Весь этот размалывающий в труху водоворот из чувств действовал на Сэнку воистину удручающе. Ему казалось, что он почти потерял свою личность, он ощущал себя настоящим позорищем, он не справлялся с этим, и больше Сэнку туда, в эту тьму, не хочет. Любовь нихрена его не вдохновляла. Любовь сделала ему так больно, что он едва не потерял сам себя.  Сэнку очень хотел сказать «да», но он просто не мог. Соглашаться на отношения, в которых не ясно, чего ждать, которые угрожали окончательно его перемолоть, противоречило его инстинкту самосохранения. Это никогда не смогло бы сработать — одна только мысль о том, чтобы всё это повторилось, о срыве рабочих процессов, о позорном пьянстве на чужом пороге, о беспокойных взглядах друзей, угрожала Сэнку очередным нервным срывом. Нет, нет, нет, Сэнку этого совсем не хочет.  Его тоскующее сердце не выдержит ещё одну встречу с подобным сюжетным поворотом реальности. Ему страшно. Ему уже как будто заранее больно.  Он не знал, что ему делать, поэтому он сделал единственное, что мог: уронил кубик сахара в свой наполовину выпитый кофе и размешал его чайной ложкой. Ген смотрел на него выжидающе и тревожно. Ему тоже было непросто, Сэнку понимал, чего ему стоили эти слова, он слышал его историю, он осознавал, что, возможно, прямо сейчас разобьёт уже не раз разбитое сердце Гена, но Сэнку тоже был эгоистичным человеком.  Сэнку хотел бы жить в идеальной альтернативной Вселенной, где он благословлён несомненно божественным присутствием удивительного, потрясающего, захватывающего дух Асагири Гена в своей жизни. Но жестокая реальность такова, что безответная влюблённость Сэнку превратила его сердце в огромную и болезненную зияющую рану, и он не позволит Менталисту, каким бы живым воплощением всех влажных фантазий Сэнку он ни был, ещё раз потоптаться на осколках его достоинства.  — Боюсь, что это не самая лучшая идея, Ген.  Сталь его радужек надломилась и треснула. Свет его улыбки, пронизанной надеждой, и без того робкой и хрупкой, угас до тусклого, едва заметного мерцания. Чёрт, чёрт, чёрт.  — Да, — выдохнул Ген, опуская взгляд. — Да, конечно, я понимаю. Глупо с моей стороны было предполагать, что ты согласишься, да? Хах, — он горько и надрывно усмехнулся, натягивая плохо сделанную маску напускного веселья.  Сэнку сжал его ладонь. — Так будет лучше, Ген. Прости меня, но… блядь, — Сэнку готов был заскулить от отчаяния. — Мне было очень тяжело пережить всё это, и я только-только нащупал почву под ногами- — Боги, прости меня, Сэнку, мне так жаль… — Прекрати, теперь всё в порядке, — Сэнку мотнул головой. — Мы со всем разобрались, и я рад, что мы поговорили.  Спасибо, что объяснил мне всё, правда, но… Мне сейчас не до отношений, понимаешь? У меня там блазары мерцают, и это может быть подтверждением одной совершенно безумной теории, и надо её проверять, и нужно придумать, как восстанавливать Мирай, и… — Я понимаю, Сэнку-чан, я всё понимаю, — тонкие губы дрожали, и Сэнку отчаянно хотелось прикоснуться к ним, чтобы унять эту дрожь. — Я просто… не знаю, но я почему-то решил, что это хорошая идея, хотя, честное слово, это просто глупость, да? — Он нервно засмеялся. — У тебя много работы, мне и саму нужно разобраться со своей карьерой. Представляешь, мне предложили записать сольный альбом? Я думаю согласиться. Это, конечно, очень много работы, и требует огромного внимания, но мне хотелось бы попробовать… — О, правда? — Сэнку отчаянно ухватился за возможность уйти от болезненных, разрывающих всё нутро на куски объяснений. — Здорово! Уверен, у тебя всё получится.  — Да, спасибо! — Ген просиял, и, если бы Сэнку не видел его настоящей улыбки, он бы точно поверил в эту. — Какие нам с тобой свидания, да? Мы занятые парни… — Ага, — усмехнулся Сэнку. — Может быть, потом… когда-нибудь, когда разберёмся со всем этим?  Ген кивнул. — Ага. Может быть… однажды.  Над ними снова повисла неловкая тишина, противная, вызывающая зуд, словно мокрый шерстяной свитер. Ген, скомкано улыбнувшись, аккуратно убрал ладонь с руки Сэнку, принявшись вновь теребить свой брелок, прокручивая колесико. Он весь залился краской, и Сэнку не вполне понимал, от смущения или от этой странной, неприятной тишины. Нужно было, наверное, что-то сказать, но… — У меня всё ещё работает безлимит на твои ответы?  — Конечно! — Снова эта приклеенная арлекинская улыбка, но лучше уж она, чем зудяще-шерстяные объятия неловкого молчания.  — Это что, космонавт на мотоцикле? ••• После того, как все самые болезненно-жгучие карты были вскрыты, Сэнку с удивлением обнаружил, что дышать стало легче, словно он не знал, что всё это время задерживал дыхание. Говорить с Геном теперь было… странно. Было стойкое ощущение, будто они выдавили гниющий прыщ, будто вырезали гангрену с тела их сомнительных взаимоотношений, и, пусть это было больно, они оба осознавали, что так было нужно.  Простые вопросы и шутливые ответы смогли вернуть в их странную встречу неустойчивый, но всё-таки баланс. Ген рассказал, как и откуда у него появился этот дурацкий брелок, и Сэнку захотелось познакомиться с этим его Укё поближе. Сэнку поведал трагическую историю о том, как спустил ползарплаты в казино, и Ген хохотал так, что ему снова пришлось сушить глаза от слёз, чтобы не потекла тушь.  Когда весь кофе был допит, а официанты принялись косо на них поглядывать, Ген потащил Сэнку на знаменитое колесо обозрения. Билеты на двоих Ген купил сам, как и сахарную вату — потому что сахарная вата — это обязательная программа на колесе обозрения, Сэнку-чан! — а когда Сэнку попытался настоять на том, что, не смотря на неудачи в азартных играх, он всё ещё вполне себе платёжеспособен, Ген возразил, что должен компенсировать Сэнку все траты на него, в том числе цену сгущёнки для торта и билеты в Осаку.  Он снова смотрел лукаво, Сэнку снова иронизировал, и, казалось, что всё вернулось на круги своя, словно и не было этих шести месяцев, словно они буквально вчера собирали лава-лампу в домашней лаборатории Сэнку.  Они болтали обо всём и ни о чём, и Сэнку, как заворожённый, слушал и слушал его чарующий голос, не в силах перестать наслаждаться. Сокрушительно — вот, как его голос влиял на Сэнку. Когда Ген смеялся, этот звук, словно маленькие серебряные колокольчики, стекал вниз по позвоночнику Сэнку, поджигая его нервы, вонзая нож между рёбер и пронзая его и без того кровоточащее сердце. Каждый раз, когда Ген смотрел на него лукаво, сквозь опущенные ресницы, прикусывая губу, дрожь угрожала пронзить его тело, но он делал всё возможное, чтобы её подавить. Он не мог позволить себе страдать от унижения собственной вегетативной реакцией, потому что Ген — внимательный маленький дьявол, который цепким взглядом менталиста замечал все подобные физические отклики и, словно истинный исследователь, разбирал их на части, анализировал до мельчайших деталей, и Сэнку вновь ощутил себя под лазерными сканерами.  Как в самую первую их встречу.  — …как Цукаса был счастлив.  — Что? — Сэнку, кажется, отвлёкся на то, чтобы слушать, и не пытался понять, о чём Ген говорил.  Тот фыркнул. — О чём ты задумался, Сэнку-чан?  Сэнку указал взглядом на горизонт. — Если бы солнце ещё не зашло, мы бы видели сейчас отсюда гору Фудзи.  Ген посмотрел в том же направлении. — Правда? Никогда раньше её не замечал... — Ты часто бываешь на этом колесе обозрения?  — Ну, бываю иногда, — Ген улыбнулся. — Я же обещал тебя сводить в свои любимые места. Мне здесь нравится.  — Мне тоже, — кивнул Сэнку. — Наверное, тебе просто не везло, и в те дни, когда ты здесь бывал, Фудзи скрывалась за тучами.  — Наверное… — задумчиво протянул он. — Я говорил, что даже не представляю, как Цукаса был счастлив, когда увидел Мирай.  — О, это было невероятно трогательно, — Сэнку усмехнулся. — Она, правда, пока ещё… ну, не то чтобы в сознании. Она открыла глаза, но состояние ещё очень близко к вегетативному. Её ждёт долгий путь восстановления.  — Могу я как-нибудь её навестить?  — Конечно! — Сэнку ободряюще улыбнулся ему, и в кошачьих глазах промелькнула радость. — Можешь прийти завтра, я буду там. — Ты будешь там?…  — Ген вновь посмотрел за горизонт и почему-то погрустнел. — И я могу прийти? Сэнку выгнул бровь. — Ну, да? А почему нет? Ген повёл плечом. — То есть… ты предполагаешь, что мы с тобой ещё увидимся?  — Ну, мы ведь друзья, почему бы нам не увидеться? — Сказал Сэнку, и тут же мысленно выругался. Чёрт возьми, Ишигами, что ты вообще несёшь? Как можно дружить с человеком, от одного влажного взгляда которого твой член заинтересованно дёргается?  Но Ген в ответ на это засиял ярче тысячи лампочек. — Правда? Мы друзья? Боги, Сэнку-чан, я так рад, что ты так считаешь! Сэнку усмехнулся. — Конечно. И теперь тебе придётся по-дружески везти меня домой, потому что топать на поезд я сейчас не намерен.  Ген рассмеялся, колочальто и свободно. Он казался искренне счастливым и принялся щебетать о том, что сейчас по-дружески покажет Сэнку, что такое скорость, и домчит его домой в лучшем виде, а Сэнку слушал его и… наверное, всё было хорошо? Хорошо же? Сэнку ведь всё сделал правильно.  Ему не нужны отношения. Ему нужно сосредоточиться на работе. Он не справится с ещё одной эмоциональной мясорубкой.  Его решение было абсолютно рациональным. Стратегически верным. Просчитанным до мелочей.  Но почему тогда в груди так отчаянно и протестующе вопили сирены?