Иначе

— А-ах! Чёрт возьми, Сэнку-чан… — Отдалённым краем сознания Ген понимал, что по его пылающим щекам полились слёзы, но, честно говоря, ему было плевать. Основному сознанию, которое сейчас дрожало и плавилось в его заласканном теле, было не до контроля физиологических реакций. — Сэнку, Сэнку, Сэнку, а-а-ах! — Сэнку крепче схватил его за бёдра и насадился своим благословенным ртом ещё глубже, ещё плотнее втягивая щёки, а Гену оставалось только хныкать от бесконечного потока чувств, эмоций, ощущений, блаженства, благодарности, счастья, выламывающего кости удовольствия, когтисто вплетаясь пальцами в эти длинные светлые волосы с зеленоватыми концами. — О, боги, так хорошо, мне так хорошо, Сэнку-чан… — Бессистемно шептал он, пока Сэнку буквально поедал его член, словно самое вкусное мороженое, словно долгожданный леденец, и каждый чёртов сантиметр влажной, чувствительной, зацелованной кожи Гена буквально горел, полыхал всё нарастающим жаром… — Сэнку-чан… я… — он задыхался, — остановись, я сейчас… Сэнку же лишь застонал, обхватывая его своими горячим губами ещё плотнее, ещё глубже, щекоча языком чувствительную щёлочку уретры, и Ген, захлёбываясь звонким, хнычущим стоном, почти что рыданием, выгнул спину, едва удерживаясь от того, чтобы самому толкнуться в этот влажный жар, подаваясь навстречу. Его бёдра задрожали, и этом в оглушающем порыве бурлящей по венам похоти он сильнее вцепился в волосы Сэнку, и Сэнку сладко застонал в ответ, как будто это всё доставляло удовольствие и ему тоже, словно он и сам наслаждался, и от этого осознания у Гена приятно закружилась голова. От звучания его бархатистого голоса воспалённое, истерзанное сердце Гена зашлось лихорадочной трелью, ему хотелось слышать Сэнку всю оставшуюся вечность, хотелось утонуть в нём — лишь бы это блаженство длилось всегда, всю жизнь, до скончания грёбаной Вселенной… Сэнку тяжело дышал, притираясь к нему небритой щекой, каждым своим касанием, каждым взглядом из-под дрожащих ресниц источая желание, его едва наметившаяся щетина царапала слишком чувствительную кожу на внутренней стороне бёдер Гена, и Гену казалось, что он вот-вот потеряет сознание от переизбытка ощущений. — Сэнку-чан, я сейчас кончу… — Ген отчаянно пытался предупредить, что больше не в силах держаться, что Сэнку пора бы отстраниться, иначе Ген за свои реакции не отвечает, но юркий язык не переставал ласкать головку, а нежные горячие губы обхватывали его длину всё так же жадно, и спустя несколько мгновений этой сладкой пытки Ген сдался, с губ сорвался тонкий стон, всё тело тряхнуло крупной дрожью, а разум стёрся добела. Сэнку же не отстранился, наоборот, застонал в ответ и притянул его ещё ближе. Он продолжал его облизывать и целовать, пока Ген не оттолкнул его трясущимися руками, но даже тогда Сэнку лишь сокрушительно выдохнул, выпуская член изо рта, при этом спускаясь ниже, облизывая его мошонку, посасывая нежную кожу, будто не мог им насытиться… Этот человек точно станет его погибелью, Ген знал это, чувствовал, ощущал это всем своим существом.  — Сэнку-чан, остановись, умоляю, — хныкнул он, всерьёз опасаясь, что его уставшее сердце просто напросто не выдержит этот поток обрушившейся на него нежности, и он позорно погибнет прямо так, распластанный на письменном столе в чужой квартире на чёртово Рождество, отличный подарок, ничего не скажешь, но Сэнку просто отбросил пытающуюся его остановить руку и снова полностью заглотил его член. Звук, который вырвался из Гена, был непристойно близок к визгу, но Сэнку всё ещё крепко держал его бёдра, не давая ему ни шанса сбежать... К тому моменту, как Ген сдался в своих попытках сопротивления и просто рыдал, рассыпаясь на чёртовы атомы, Сэнку нежно облизывал его, вверх-вниз, вверх-вниз, и слёзы лились из его глаз неконтролируемым потоком, а грудь сжималась слишком сильно, чтобы это можно было выдержать. — Сэнку, иди же ко мне, — всхлипнул он, и Сэнку, наконец, скользнул вверх по его телу, оставляя влажные, жадные поцелуи на бедренных косточках, на животе, на груди, с силой, с небывалой доселе лаской оглаживая его кожу, так, что Гену казалось, будто его горячие ладони оставляют на нём пепельные следы, выжигая в нём что-то, на что Ген даже не думал, что может рассчитывать. — Ген, — выдохнул Сэнку, целуя его в подбородок, и его голос сквозил чем-то душераздирающе нежным, сердцедробительно заботливым, и эта всепоглощающая трепетность в том, как Сэнку произнёс его имя, стала последней каплей, последней ниточкой, на которой держалась его нервная система, и он потянулся к нему, захлёбываясь рыданием, заливаясь слезами уже абсолютно всерьёз. Сэнку глянул на него тревожно, беспокойно, обхватывая его лицо руками, утирая пальцами влажные дорожки на щеках. — Тшшш, ты чего, Ген? Я сделал что-то не так? Я перегнул палку? Ген лихорадочно замотал головой. — Нет, нет, ты идеален, всё идеально, — он, набравшись сил, которых в нём, казалось, вообще не осталось, смог подняться и сесть на этот чёртов стол, прижимаясь к крепкой груди Сэнку так плотно, как только мог, пока Сэнку обнимал его, нежно целуя куда-то в шею, слегка покачиваясь, словно баюкая. Казалось, у него ныло всё — не столько физически, сколько метафорически, грудную клетку разрывало болезненной нежностью, невысказанными чувствами, несказанными словами, — и Ген, не в силах выдержать ощущение, что его сердце вот-вот разорвётся, принялся покрывать маленькими порхающими поцелуями лоб Сэнку, его глаза, висок, точёные высокие скулы — всё, до чего мог дотянуться, массируя пальцами кожу его головы, вызывая мягкие вздохи удовольствия, от которых сердце, по ощущениям, разрывалось лишь ещё сильнее. То, каким мягким и податливым был Сэнку в его руках, то, как счастливо он улыбался, ластясь к его прикосновениям, словно огромный пёс, — всё это не успокаивало, а лишь заставляло Гена расплакаться ещё сильнее, и Сэнку снова принялся его утешать, шепча ему что-то, что Ген едва мог разобрать сквозь дымку своего воспалённого сознания, но там явно было что-то про то, какой он чудесный, какой красивый и как Сэнку счастлив к нему, наконец, прикоснуться… Боги, это невозможно, просто невозможно то, какой Сэнку удивительный. Замечательный. И то, что они сейчас, наконец, так близко, обнимают друг друга кожа к коже, вдыхают запах друг друга, не пытаясь убежать, наслаждаясь каждой унцией внимания, это… Это… Его сердце едва ли не перевернулось в груди, когда Сэнку вновь обратился к нему, и его голос был низким и хриплым, слишком сексуальным, слишком притягательным, чтобы Ген был в порядке. — Как ты? Всё хорошо? — Его шёпот был таким добрым, без малейшего намёка на насмешку над его слезами или на поддразнивание за его чувствительность, что Гену казалось, что его может буквально стошнить от того, насколько он, блядь, отчаянно бессмысленно влюблён в этого удивительного человека.  — Да, — выдохнул он, притираясь носом в его волосы, вдыхая терпкий, сносящий все рычаги запах. Сэнку мягко кивнул, прикрывая глаза, обнимая его крепче, оставляя крошечные поцелуи на его ключицах, и, чёрт возьми, здесь, сейчас, в объятиях Сэнку, кажется, впервые в жизни, Ген почувствовал себя в абсолютной безопасности, и это было слишком много, чтобы что-то в его груди не схлопнулось.  — Дай мне секунду, и можем продолжать… — Хм, — очень красноречиво ответил Сэнку, — я готов ждать столько, сколько угодно, потому что ты всё ещё слишком хрупкий, и я не хочу тебе навредить, — от этой невероятной заботы Ген чуть не расплакался снова, потому что, очевидно, этот чёртов доктор Ишигами, профессор токийского университета и самый настоящий космонавт, распорол его старательно нарощенный панцирь настежь и не планировал сшивать его обратно.  Впервые за долгие-долги годы Ген не хотел никуда бежать. Впервые за, кажется, целую жизнь Ген чувствовал себя защищённым и окутанным теплом.  Эта мысль буквально разорвала что-то очень болезненное внутри него, и Ген вжался в Сэнку ещё сильнее. — Спасибо, Сэнку-чан, — прошептал он с такой искренней, такой испепеляющей благодарностью, которую никогда не смог бы выразить сполна, и Сэнку, усмехнувшись, крепче обнял его в ответ. — Как же я люблю тебя, чёрт возьми, — выдохнул Ген, прежде чем уютно свернуться калачиком в его объятиях, и… Ген замер.  Что? Что он, блядь, только что сказал? Внутри всё похолодело. Сэнку, который всё ещё его обнимал, тоже казался не иначе, как окаменевшим.  Ген моргнул, моргнул ещё раз, а затем зажмурился. — Нет, я… я не это имел в виду, я… — пролепетал он. Сэнку всё ещё не двигался, а Гена начало конкретно трясти. — Нет, нет, нет, пожалуйста, — добавил он ломающимся голосом. — Я не… Он не может. Ему нечего сказать в своё оправдание.  Ген попытался вырваться, но Сэнку схватил его крепко, сжимая руками и ногами. Ген замер, но не посмел открыть глаза и поднять голову.  Сэнку всё ещё молчал.  Ген не был уверен, что он вообще дышит. — Сэнку-чан, — выдохнул он, наконец, не получая в ответ ничего, кроме тяжёлой тишины, но, видимо, Сэнку всё-таки не собирался его отпускать. Это, вероятно, должно было как-то успокоить внутреннюю панику Гена, но, увы, тот зияющий ужас, что расползался по всему ему телу морозными щупальцами, не оставлял места для хотя бы крохотной уверенности. — Сэнку-чан, — снова попытался он, снова слабо, и снова не получая в ответ ничего. Сэнку с таким же успехом мог бы быть грёбаной каменной статуей. Гену отчаянно хотелось вновь заплакать, но, видимо, захлестнувшая всё его существо паника была слишком сильной, чтобы у него оставались силы на слёзы. — Сэнку-чан?.. Блядь, Ген ещё никогда не был так напуган. После нескольких минут молчания, долгих, исполненных унизительной жалостью к себе, Сэнку нервно сглотнул. — Я… я скоро снова улетаю на МКС.  Ген почувствовал, как что-то внутри него разбилось. — Что?… Над ними повисла тишина — тревожная, долгая, настолько холодная, что ещё секунду, и можно было получить обморожение. Сэнку чуть отстранился, выпуская его из объятий, и Ген ещё никогда не чувствовал себя таким покинутым.  — Я говорю, что снова улетаю в космос, скоро начнётся подготовка. — Выражение его лица было застывшим, совершенно замороженным.  Ген ощутил, как судорожно дёрнулся его желудок, как сожаление прожигало в нём дыру, словно грёбаная кислота. — О… понятно. Казалось, красивое лицо Сэнку обрушилось окончательно. — Блядь, Ген, — он потёр глаза, качая головой. Гену было так плохо. Так пусто. — То, что ты сказал, ты…  Ген ломко улыбнулся. — Нам не обязательно об этом говорить.  — Ты сказал, что любишь меня.  — Сэнку-чан… — на его глазах снова навернулись грёбаные слёзы, и Ген вытер их рукой, глядя куда угодно, только не на Сэнку. Когда он, наконец, снова поднял глаза, Сэнку всё ещё был очень близко, и выражение его лица совсем не изменилось. Оно по-прежнему было совершено пустым. Там по-прежнему… ничего не было.  Абсолютно ничего, что Ген со всеми его отработанными годами навыками ментализма мог бы прочитать. Что же, Ген должен признать, что ему было бы куда менее больно, если бы Сэнку хотя бы разозлился. — Сэнку-чан, — попытался он снова, но сразу замер, потому что Сэнку плотно сжал губы, болезненно, отчаянно, а затем отвёл от него взгляд, и, наконец, в его стоическом лице словно что-то треснуло, надломилось, сделало его хрупким и уязвимым, и Ген был настолько ошеломлён этим зрелищем, что не смог больше произнести ни слова. — Это правда? Ген отстранённо подумал, что по пальцам одной руки может сосчитать все те случаи, когда он был так сильно напуган. А когда он ничего не ответил в течение долгих, бесконечно долгих секунд, потому что все слова словно улетучились, словно он онемел, отупел, растерял любые навыки коммуникации, Сэнку снова сжал губы.  Блядь, Асагири! Где твой подвешенный язык, когда он так, чёрт возьми, нужен?!  Сэнку глубоко вдохнул. — Я спрашиваю, потому что… ну, мне показалось, что ты был… немного не в себе. — Его пальцы едва заметно дёрнулись, и Сэнку замолчал.  Ген не был идиотом. Он понимал, что это всё, что он сейчас получит, следующее слово за ним, и единственное, что ему оставалось, это ответить на чёртов вопрос, но он понятия не имел, как всё то близкое, доверительное и очень хрупкое… что-то, что сложилось у них с Сэнку, сейчас спасти. Сэнку, конечно, всё ещё не выглядел злым, но и не…  Они друзья, Ген знал, что это так, и он прекрасно понимал, что Сэнку не хотел от него большего. Потому что Ген пытался, но Сэнку ни разу не высказал ни малейшей романтической заинтересованности с момента его выписки из реанимации.  Ни разу.  Он был отличным, заботливым, удивительным другом, а Ген, жалкий и эгоистичный влюблённый в него идиот, этим пользовался. Вот прямо сейчас пользовался. Ещё десять минут назад просто охуенно пользовался, кончая прямо ему в глотку.  И, вот, пожалуйста, Сэнку спрашивает, действительно ли Ген его любит. Потрясающе.  Несомненно, Сэнку сейчас просто-напросто пытался выяснить, насколько всё плохо, определить, можно ли ещё что-то спасти, или же им, наконец, пришло время разойтись.  Сделав глубокий вдох, Ген аккуратно сложил руки на коленях. — Я… и правда был немного не в себе, — осторожно согласился он, с каждым произносимым звуком этой оглушающе-лживой фразы ненавидя себя с такой свирепостью, которой никогда раньше не чувствовал. — Я не хотел… всё усложнять. Я… я люблю тебя, конечно, люблю… — его голос надломился, — но не так, как… как это звучало. Ты мой близкий друг, Сэнку. Конечно, я люблю тебя. Как друга.  Каким-то последним осколком трезвого сознания он понимал, что в комнате стало так тихо, что он почти слышал, как где-то оседает пыль. Сэнку по-прежнему не говорил ни слова, и Ген зажмурился, отчаянно пытаясь не расплакаться.  Спустя долгие минуты тишины раздался абсолютно ровный, пугающе нейтральный голос. — Ты… любишь меня, как друга?  ••• — …это был настоящий пиздец! Мы с Броуди натурально ползли до границы, тот чёртов дальнобойщик высадил нас километров за двадцать до таможни. Сказал, что мы, якобы, без проблем автостопним кого-нибудь, но что бы вы думали? Никто, блядь! Ни одна живая душа нас не подобрала! А мы ещё с момента высадки на Сомали остались вообще без связи! Сэнку усмехнулся. — Вы с Броуди — два грёбаных двухметровых шкафа с автоматами, кто в здравом уме вас бы подобрал, чтобы перевезти через чёртову границу?  — Да, но ведь наши автоматы лежали в чехлах от гитар! — Стэнли пожал плечами, стряхивав пепел с сигареты. — По плану, мы должны были выглядеть, как пара заблудших туристов.  — Я бы от таких туристов тоже держался подальше, — фыркнул Ксено, и все рассмеялись.  Безусловно, Стэнли Снайдер стал гвоздём программы ежегодной рождественской вечеринки в резиденции Нанами.  В целом, Сэнку и не сомневался, что так будет, поскольку каждое возвращение Стэна из очередной командировки было воистину фееричным, но конкретно это приключение побило все рекорды по трепанию нервов.  С того момента, как он уехал и перестал выходить на связь, вплоть до его появления на пороге лаборатории космических исследований прошло восемь дней и четырнадцать часов, и это, даже Сэнку готов был признать, был очень напряжённый период. Мало того, что Стэн в целом ему импонировал, и Сэнку искренне за него переживал, потому что, ну, хрен его знает, что там происходит на секретных миссиях военных снайперов, так на фоне отсутствия новостей от благоверного супруга доктор Ксено Уингфилд стал абсолютно невыносимой занозой в заднице. Первые трое суток Ксено просто фоново нервничал, что выражалось в чуть большей язвительности и чуть более раздражающей дотошности, но к этому Сэнку было не привыкать. Однако потом… Хьюстон словно сломался. Сэнку ещё никогда не видел его настолько тревожным и с настолько бездонными мешками под глазами, почти такими же чёрными, как и сами глаза. Разбив третью чашку за рабочий день, Ксено признался, что не спал уже четыре ночи.  И, ну… Сэнку правда мог его понять.  В последующие трое суток они с Ксено очень много говорили. Кажется, больше, чем за все десять лет знакомства и совместной работы. Каким-то удивительным образом на фоне общего чувства тревоги они с Уингфилдом сблизились настолько, чтобы начать делиться переживаниями, поддерживать друг друга, спрашивать мнения… Оказалось, что его наставник был не просто чертовски умным сукиным сыном, но и чертовски забавным. И с неплохим чувством юмора, если перестать опускать на его счёт эйджистские шутки… Ксено даже помог ему разобраться со сторонней отчётностью по медицинскому проекту, вычитал его статью и дал пару советов о публикациях. Такого вообще никогда не было! Охуеть, а можно было так же, но без страха за жизнь и здоровье любимых людей?  На девятый день своего отсутствия, когда нервная система Ксено, кажется, дошла до точки невозврата, дверь их лаборатории распахнулась, и в неё завалился уставший и потасканный, но совершенно точно живой Стэнли Снайдер, который помчался в их институт, едва приземлившись в Токио, чтобы незамедлительно рухнуть в объятия мужа.  Ксено, конечно, сначала прослезился от счастья, но, убедившись, что со Снайдером всё в порядке, и причина отсутствия связи была скорее в его феноменальной неудачливости на границе с тупостью, а не в смертельной опасности, которой он подвергался, не преминул прибегнуть к насилию. И физическому, и эмоциональному.  Сэнку от этого зрелища с удовольствием поржал.  Ну, зато теперь у Стэна была отличная залихватская история. Кажется, он и правда считал, что оно того стоило.   — ….и пограничник просит нас сыграть, понимаете? Говорит, парни, пока ждём майора, давайте хоть споём! А у нас в чехлах, как вы помните, нихрена не гитары!  Сэнку, конечно, уже слышал эту историю, и знал, что гитара волшебным образом нашлась у пассажиров рейсового автобуса, который вместе с ними ждал своей очереди на границе, но наблюдать за тем, как напряжены были лица всех слушателей, что столпились вокруг Стэна, было весело. Сэнку хмыкнул, вполне довольный тем, как проходит вечер, и хлебнул свой виски.  Он не был любителем вечеринок, даже Рождественских, тем более Рождественских, и обычно сбегал с каждой из них минут через пятнадцать после полуночи, но сегодня был особый случай.  Вчера, двадцать третьего декабря, из центральной токийской больницы выписали двух очень важных пациентов, которые на этой вечеринке были, ради которых эта вечеринка и затевалась.  Мирай светилась от счастья, глядя на роскошную ёлку, хихикая над историями и кружась в танцах, и Сэнку, безусловно, был за неё очень, очень рад — как-никак, он был непосредственно причастен к её выздоровлению. Мирай всё ещё не до конца восстановилась, быстро уставала, многое забывала, но больше не было никаких причин держать её в больнице — врачи признали, что дома, в кругу близких и в привычной обстановке, процесс реабилитации должен был пойти ещё быстрее.  Сэнку за неё не волновался — пусть веселится. Всё, что касалось Мирай, вполне могло подождать, теперь, когда её здоровью ничего не угрожало.  Сейчас всё внимание Сэнку было направлено на другого пациента.  Он снова поймал глазами Гена, и что-то в груди потянуло сладко-болезненным спазмом.  Как же Сэнку, блядь, устал играть с ним в дружбу.   А прекратить эти игры, увы, не получалось.  Гена выписали из больницы даже более румяным и живым, чем он был до той злополучной ночи, но нельзя было отрицать, что происходящее в стенах палаты давалось ему тяжело.  Сэнку своими глазами наблюдал, как Гена отчаянно выламывает, буквально выворачивает наизнанку после каждого посещения Кокуё-сана, и он уж было начал тревожиться и думать, что лучше Гену не становится, но тот утверждал обратное. Он утыкался Сэнку в плечо, молчал, глубоко и медленно дыша, а Сэнку обнимал его, как и обещал. Иногда Ген чем-то делился, иногда просто тихо плакал, иногда казалось, что он в порядке — такие эпизоды Сэнку напрягали больше всего, честно говоря, — но он действительно добросовестно и ответственно исполнял все указания и рекомендации.  «Это потому что ты, Сэнку-чан, пообещал мне любой подарок, какой я захочу, да ещё и ящик колы в придачу!» Сэнку и правда подарил ему целый ящик рукотворной колы. Для этого ему, конечно, пришлось изрядно повозиться, пробуя каждый вариант рецептуры в поисках лучшего, но лучистая, обезоруживающе-притягательная улыбка Гена и искрящиеся счастьем кошачьи глаза, определённо, того стоили.  Преодолев тактильный барьер посредством постсессионных восстановительных обнимашек, играть в дружбу стало ещё сложнее. Ген льнул к нему, он был таким ласковым, таким трогательным, что Сэнку почти что не вывозил.  Он очень, очень хотел обнимать его не по-дружески, прикасаться к нему ласкающе, он хотел забрать его к себе, хотел его присвоить, но… Но вместо этого — наоборот, отстранялся. Отдалялся. Было очень больно видеть, как сталь его радужек немного рушится каждый раз, когда вместо того, чтобы прижать его к себе, Сэнку вежливо улыбался и сбегал, но, блядь, с точки зрения стратегии, а не тактики, это решение было лучшим!  Правда ведь?… Через несколько месяцев Сэнку уедет, оставит его одного, и… Сэнку не хотел быть одним из всех тех людей, что бросили Гена — разбитого и одинокого.  Было гораздо правильнее вовсе не сближаться. Просто поддерживать дружескую дистанцию — как бы всё нутро Сэнку этому, блядь, ни сопротивлялось.  Как бы изнутри ни болело. Как бы ни долбил по сердцу внутривенный скулёж каждый раз, когда Ген ему улыбался.  Как бы ни хотелось разбить что-нибудь каждый раз, когда Ген улыбался кому-то другому.  Как, например, сейчас.  Когда Сэнку, отхлебнув свой виски, поискал глазами Гена и обнаружил его на одном из диванов в очень неожиданной, блядь, компании.  Ген сидел, окутанный тёплым светом, на его коленях лежал Цукаса, мягко улыбался, а Ген с какой-то благоговейной нежностью перебирал его волосы, и всё бы ничего, Сэнку был достаточно рациональным, чтобы объяснить это выворачивающее наизнанку зрелище тем, что Ген с Цукасой, ну… дружат, вот только рядом с Геном сидел Рюсуй, который что-то шептал ему на ухо, едва ли не касаясь губами трогательно залитой румянцем кожи, и Ген хихикал, очаровательно глядя на него сквозь ресницы, и шептал ему что-то в ответ. Честно говоря, такого уровня предательства со стороны своего лучшего, блядь, друга Сэнку никак не ожидал.  Средь гула толпы и какофонии фоновой музыки Сэнку не было слышно ни звука из того, о чём они там говорили, но от одного только вида, как Нанами подмигивает Гену, а тот, в свою очередь, заливается смехом, откидывая голову назад, демонстрируя тонкую длинную шею, у Сэнку начал дёргаться глаз.  Что это — ревность?  Но это же абсурдно, разве нет? Рюсуй не стал бы флиртовать с Геном на глазах у Сэнку, он ведь знал… ну… он ведь знал о его чувствах. Он даже радостно нарёк Сэнку долбоёбом за его рассуждения о том, что нечестно признаваться Гену в любви и валить с планеты, и настойчиво советовал ему пересмотреть свой подход к честности… Рюсуй знал всё! И это Сэнку ещё молчал, что и сам Нанами был в отношениях. Правда, его партнёр был тут же, прямо на коленях у Асагири, нежно улыбался и тихонько смеялся, и, блядь… Блядь, это выглядело очень, очень сомнительно. — Однажды я видел фильм, который так начинался, — под ухом раздался ехидный голос Ксено, и Сэнку обернулся.  — Ты тоже это видишь, да? Мне ведь не кажется, что это… — Довольно неэлегантно, ага, — усмехнулся Хьюстон, потягивая джин из тоненькой трубочки. — Хотя, должен признаться, что-то в этом зрелище есть… Сэнку фыркнул и отвернулся. Он сюда не психовать пришёл. — Как тебе вечеринка? — Он чокнулся бокалом с Ксено, который выглядел на удивление расслабленным и весёлым. — Вполне неплохо. Спасибо, что пригласил. Стэн, наконец, нашёл себе свежие уши для очередных восхитительных историй… — Они посмеялись, и Ксено снова оценивающе поглядел на Гена, а затем — на Сэнку. Он помешал свой напиток соломинкой и понизил голос. — Этот твой музыкантишка вполне симпатичный.  — Он не мой.  — Звучит так, будто в этом и проблема, — прищурился Ксено. — Сколько ещё километров нервных клеток по поводу этих глаз с поволокой ты собираешься бесцельно потратить, прежде чем начать действовать? Сэнку отортпело моргнул. Он, блядь, серьёзно? — Ты, блядь, серьёзно?! Ксено выгнул бровь. — В каком плане? Сэнку возмущённо всплеснул руками. — Да ты… ты же сам, блядь, меня высмеивал! Сказал, что любовь мне не к лицу! Что я позорище!  — Ну, так и есть, а в чём, собственно, противоречие? — Искренне не понял Хьюстон, и у Сэнку снова дёрнулся глаз, а на лбу забилась гневная венка. Ксено, заметив, что Сэнку едва ли не захлёбывается негодованием, драматично вздохнул, решившись таки пояснить свою точку зрения. — Твоя проблема в том, что ты бессмысленно страдаешь. Ходишь, вздыхаешь, бухаешь. Всё вот это тебе категорически не идёт и, более того, вообще позорит. Где твой исследовательский дух, целеустремлённость, где желание добиться своего и докопаться до истины? Меня просто бесит, насколько ты тюфяк и мямля, когда дело касается амурных дел. Если ты не можешь быть бесстрастным, тогда будь страстным! А это что? — Он фыркнул и хлебнул свой джин, а Сэнку подумал, что он давненько так сильно не охуевал. То ли он дурак, то ли Ксено переобувается на ходу. Какого чёрта? Ксено тем временем продолжал. — Вот что тебе, например, мешает, вместо того, чтобы стоять тут, в стороне, как неприкаянный мученик, и смотреть, как объект твоего воздыхания настойчиво разводят на тройничок, сидеть рядом с ним? Или лежать на его коленях? Или вообще самому разводить его на тройничок? Сэнку аж поперхнулся от возмущения. — Что ты несёшь? Да ты же сам, чёрт возьми, отправил меня в космос! — Не вижу никакой связи, — пожал плечами Уингфилд. — Прямо сейчас ты вполне себе плотно стоишь ногами на земле.  Сэнку закатил глаза и хлебнул свой виски.  Почему все вокруг лучше него знали, как ему, блядь, жить? ••• — Ген, у меня к тебе очень важная просьба, — где-то у левого уха материализовался Нанами Рюсуй, и Ген крупно вздрогнул.  Нанами был слишком близко, но Ген уже уяснил, что у этого человека специфические представления о личных границах, и потому лишь усмехнулся, заинтересованно выгнув бровь. — Внимательно слушаю тебя, Рю-чан.  Рюсуй расплылся в ухмылке. — Итак, прямо сейчас я буду показательно с тобой флиртовать… — Оу? — А ты так же показательно будешь флиртовать со мной в ответ, — мурлыкнул Нанами, придвинувшись так близко, что его горячее, пахнущее дорогущим виски дыхание опалило Гену щёку.  — И зачем мне это надо? — С тем же томным мурлыканьем подыграл ему Ген, одновременно забавляясь и недоумевая. — И вообще, тебя не смущает, что буквально тут, рядом с нами, твой партнёр, ммм? — О, не бери в голову, Цукаса меня об этом и попросил! Цукаса, огромным котом растянувшийся у Гена на коленях, открыл глаза. — Именно так, Менталист, так что ты от нас сегодня не сбежишь.  Ген рассмеялся. — О, господа, ну, так обстоятельно меня на оргию ещё не приглашали! Цукаса фыркнул, качая головой, а Нанами окинул его нарочито-похотливым взглядом. — И это мы ещё даже не начали процесс соблазнения! — Рюсуй, — закатил глаза Цукаса, — не пугай человека… — Да разве ж я пугаю! — Рюсуй театрально приложил руку к сердцу. — Я просто не могу не преклонить колено перед красотой!  — Да мы ж с тобой его раздавим, ты на него глянь, — вздохнул Шишио, — он же ветка, а не человек… — Люди придумали для этого специальный кинк, любовь моя, и даже отдельный жанр в порно… Ген, не поспевающий за нитью разговора, тряхнул головой. — Погодите, я- Рюсуй тут же аккуратно приобнял его, едва-едва касаясь, больше создавая видимость, чем обнимая. — Выдохни, красавчик, никакого порно пока не планируется. Всего лишь безобидный демонстративный флирт! Ген тут же переключился на кокетливый лад. — И кому же мы этот флирт демонстрируем? — Сэнку, конечно, — мурлыкнул ему на ухо Рюсуй. — Ты только глянь, как он на нас смотрит. Ещё минута, и его хлопнет аневризма!  Ген рассмеялся. Он давно уже заметил препарирующий взгляд Сэнку, но не предполагал, что Цукаса с Рюсуем разыграли это представление для него. — Удивите меня, но зачем вам это нужно?   — Я подумал, что если он столько времени молча чешет жопу вместо того, чтобы взять тебя за руку и сказать «ты мой», то нужно, блядь, как-то его к этому делу подтолкнуть.  — Цу-чан! — Ген удивлённо ахнул, хлопнув Цукасу по плечу. — Не замечал в тебе тяги к интригам! А вообще, — он оглядел строгим взглядом их обоих, — вам не приходило в ваши хорошенькие головы, что если Сэнку не предпринимает действий, то ему это просто не надо?… Рюсуй фыркнул. — Ему это надо, просто он тупой. Ты бы видел, что с ним было, когда ты загремел в больницу! — Ген, не смеши, вы буквально выглядите как пара, ведёте себя как пара, общаетесь друг с другом как пара, и все вокруг, блядь, думают, что вы пара, но вы настойчиво продолжаете утверждать, что вы друзья! Просто нелепость! Во рту стало горько. Ген усмехнулся, покачав головой. — Я даже не буду спрашивать, с чего вы решили, будто разыграть карту ревности — лучшая идея вывести Сэнку на какие-то действия, но… всё, что вы говорите, возможно, и было актуально, но до больницы. Я согласен, мне самому казалось, что тогда всё было на тонкой грани до романтики, но сейчас, ребята… всё не так. Мне жаль рассеивать ваши надежды, но я ему больше не интересен.  Рюсуй глубоко вздохнул, снова опаляя Гену щёку. — Просто поверь мне, это не так. Сэнку всего лишь навсего трусит.  — Боюсь, ты не прав, Рю-чан.  — Возьми всё в свои руки.  — Я пытался, — хмыкнул Ген. — У меня не вышло, и я, честно говоря, не горю желанием снова быть отвергнутым.  — Значит, плохо пытался!  Цукаса шикнул на своего бойфренда. — Рюсуй, не дави! — Я не давлю! — Защищался Рюсуй. — Я просто хочу, чтобы все люди, которые мне нравятся, были счастливы! Я что, так много прошу? — Даже не знаю, Рюсуй-чан, — вздохнул Ген, ощущая, что его кокетливая улыбка трещит по швам, превращаясь во что-то печальное.  Он снова вскинул взгляд на Сэнку. Тот стоял, перекидываясь с доктором Уингфилдом, по всей видимости, хлёсткими фразами, насколько Ген мог судить по остроте их лиц и частоте закатывания глаз. Он не слышал, о чём они говорили, но просто смотреть на Сэнку было для Гена чем-то терапевтичным.  Ген ценил всё, что Сэнку дал ему за этот долгий, сумасшедший, воистину истерзывающий год их знакомства, все их маленькие моменты, типа дурацких шуток и угощения кофе, которые переросли в большие моменты… Ген завязал с наркотиками. Ген починил отношения в группе. Ген рискнул начать сольную карьеру. Всего этого не случилось бы, не появись в его жизни настойчивый и нагловатый доктор Ишигами, пусть даже сам Сэнку, кажется, не вполне осознавал свой вклад в его судьбу.  И, возможно, вначале Гену и удалось очаровать этого стоического мужчину, но… К сожалению, Ген был не из тех, кто способен создавать какие-то долговечные связи. Вот, и Сэнку сумел сморгнуть этот мираж влюблённости. Это было хорошо. Это было к лучшему, правда. Вряд ли бы Ген сумел привнести в его жизнь что-то стоящее, он и сам это понимал. Он готов был ценить то, что ему предлагали — дружбу, поддержку, ощущение значимости и важности.  Это и так было больше, чем Ген заслуживал.  И всё-таки, эта связь, которая сложилась у них с Сэнку, как бы она ни называлась и как бы все вокруг её ни называли, сеяла в нём то, в чём он даже не подозревал, что однажды будет нуждаться — нежная привязанность, желание заботиться и ощущать заботу, своего рода будничная рутина из переписок и локальных мемов, эта хрупкая, очень уязвимая влюблённость, которая, как бы Ген ни пытался её запихать подальше под рёбра, брала верх над всеми остальными его чувствами, которая заставляла каждую минуту его бытья думать о Сэнку, Сэнку, Сэнку, из-за которой он порой задавался вопросом, как, чёрт возьми, он вообще когда-то обходился без присутствия Сэнку в своей жизни, как он вообще мог самолично, собственноручно из этой жизни Сэнку прогонять.  Но Ген не был идиотом, чтобы полагать, будто Сэнку считает так же. У Сэнку целая куча друзей, он харизматичный лидер, он изучает мир и занимается любимым делом, и вряд ли наличие или отсутствие Гена в его жизни хоть сколько-то принципиально меняет его реальность, но... Это всё не уменьшало неумолимую тягу Гена к его личному солнцу по имени Сэнку.    «— Я уже пытался! — Значит, плохо пытался!» Может быть, Рюсуй был прав, и?… Ген вздохнул и чуть повернулся, чтобы снова посмотреть на Сэнку. В момент, когда их взгляды пересеклись, Ген осмелился бросить ему маленькую улыбку, и Сэнку улыбнулся ему в ответ, так быстро, словно только этого и ждал. От этой мысли по спине у Гена пробежала дрожь. Может, и правда?…   На вечеринке играла живая музыка — Рюсуй Нанами знавал толк в светских приёмах, и потому пригласил пару скрипачей, пианиста и саксофониста, — и вдруг этот маленький оркестр заиграл громче, явно зазывая людей на медленный танец. Сам Рюсуй, услышав вальсовую мелодию, встрепенулся, потащил Цукасу в центр зала, и гости засуетились, разбиваясь по парам. Ген бросил взгляд на Мирай, которая, ни капли не смущаясь, потащила танцевать Стэнли Снайдера, и сразу снова обернулся на Сэнку, в основном потому, что рядом с ним весь вечер тусовался доктор Уингфилд, и Гену хотелось увидеть его реакцию. Однако Ксено рядом с Сэнку не было. Более того, сам Сэнку неловко спрятался за колонну, залипнув в телефон, всем своим видом показывая, как ему скучно.   — Сэнку-чан принципиально не танцует? — Конечно, Ген оказался рядом с ним уже спустя пару секунд.   Сэнку долго смотрел на него со сложным выражением лица, а после убрал телефон в карман и покачал головой. — Нет, я просто не умею танцевать.  О, боги, милый, милый Сэнку-чан, сама прямолинейность и простота, само очарование! Ген бросил ему свою самую джентельменскую улыбку и выпрямился, расправляя плечи, протягивая ему руку. — Тогда я поведу. Ты не против?   Сэнку взглянул на Гена, такой изумлённый, словно видел его впервые в жизни, но мгновенно кивнул, принимая протянутую ладонь. — Если я оттопчу тебе ноги, извиняться не буду.  — Ах, я и не посмел бы ждать от тебя извинений, душа моя! — Мурлыкнул Ген, меняя их положение так, что его рука оказалась на талии Сэнку, а рука Сэнку — на плече Гена. Ген дал ему секунду привыкнуть к позе, а потом длинно шагнул вперёд.  Сэнку был очень сосредоточен, почти что хмур, но, к счастью Гена, достаточно знаком с концепцией вальса, чтобы понимать задачу — просто повторять движения.    — У тебя отлично получается, Сэнку-чан! — Ген вёл их в танце, кружась в маленьком уголке большого зала, спрятанном за колонной, вращаясь в своём собственном медленном ритме.   Сэнку лишь усмехнулся. — Насколько изящное из меня дерево? Ген рассмеялся, осторожно притягивая его за талию чуть ближе. — Очень элегантное дерево, я бы сказал!    Они танцевали, обмениваясь шутками и хихикая, всё сильнее теряя темп, до тех пор, пока не стали настолько медленными, что вряд ли вообще можно было считать, что они танцуют. Они просто замерли там, в укромном местечке за колонной, прижимая друг друга ближе, глядя друг другу в глаза.  Оркестр звучал далеко, отстранённой, ставшей уже совсем другой мелодией. Кажется, вальс окончился, но так не хотелось расцеплять рук. Пронзительные красные глаза смотрели на Гена так мягко, что ему до боли захотелось сохранить этот момент навсегда.  — Сэнку-чан, — тихо выдохнул Ген, не отводя взгляда от его тёплых, сияющих глаз. — Я принёс тебе подарок. С Рождеством! Сэнку удивлённо вскинул брови. — Подарок? Как ты успел, тебя же только вчера выписали… Ген аккуратно достал из кармана пиджака конверт с вкладышем. — Ну, я и не успел, — он усмехнулся, — поэтому прямо сейчас я вручаю тебе не сам подарок, а кое-что получше! — Рисунок подарка? — Почти угадал, — торжественно прошептал Ген, вручая Сэнку конверт, — это купон на получение доставки. На днях к тебе должен приехать курьер.  Сэнку осторожно вынул купон, хмурясь, пытаясь вычитать в мелком шрифте, что за посылку ему придётся ждать, и Ген с трепетом наблюдал, как с каждым прочитанным иероглифом лицо Сэнку менялось, светлея и заливаясь очаровательным румянцем. — Ген, это же… это же… я правильно понимаю?.. — Ага, — хихикнул Ген. — Это тот самый микроскоп, о котором ты мечтал.  Сэнку шумно выдохнул, качая головой. — Он же стоит баснословных денег… — Нет, если ты рок-звезда.  — Я не могу его принять, — Сэнку снова нахмурился, становясь очень серьёзным. — Это очень дорогой подарок, и… Ген фыркнул. Что за глупости! Он решил, что обязательно купит Сэнку этот чёртов микроскоп, как только узнал, что этот благородный космонавт потратил премию Асахи не на свою маленькую материальную мечту, а на подарок отцу. — Не смей даже пытаться отказываться, глупенький мой Сэнку-чан! Конечно, ты можешь его принять!  — Но- — И более того, — прищурился Ген, весело склонив голову вбок, — ты буквально сказал мне просить у тебя на Рождество «всё, что угодно»! И ты ещё не знаешь, что я попрошу!  ••• — Я умоляю, Менталист, скажи, что это ты так шутишь…  — Не шучу, — тихо ответил Ген и нахмурился, сглатывая бешено бьющийся прямо в ушах сердечный ритм и заставляя свой голос звучать ровно и спокойно, чувствуя себя немного задетым, что Сэнку вообще допустил мысль, будто он стал бы шутить… такими вещами. Сэнку молчал, а Ген смотрел на него упрямо и настойчиво, ожидая ответа. В конце концов, Сэнку, дёрнув плечом, уточнил необычно низким, странно ломким и отрешённым, почти что не похожим на самого себя, голосом. — То есть, ты всерьёз решил, что секс — это отличный, блядь, подарок на Рождество? Честно говоря, Ген понимал, что, вероятно, последнее, чего ожидал Сэнку в шесть часов вечера 25 декабря — это увидеть Асагири Гена на пороге своей квартиры. Типа, они виделись буквально вчера, на вечеринке в резиденции Нанами?  Когда Сэнку открыл ему дверь, он выглядел, по меньшей мере, сильно ошарашенным. Степень его недоумения сменялась прямо у Гена на глазах, от приглушённого удивления до абсолютного охуевания, и Ген повеселился бы от столь редкого зрелища, если бы у самого по венам не колотилась паника.  Но Ген здесь был не для того, чтобы отступать.  Выдавив на лице самую непринуждённую улыбку, на которую был способен, он шагнул за порог, чуть отодвинув Сэнку плечом. — Я придумал, какой я хочу от тебя подарок, Сэнку-чан!  — О, — усмехнулся Сэнку, — а я уж было подумал, что напился вчера так сильно, что забыл о назначенной встрече. Ты меня так не пугай! Мог хотя бы позвонить… — Прости, Сэнку-чан, но это не телефонный разговор. — Блядь, получилось серьёзнее, чем Ген планировал. Сэнку, ещё даже не успевший закончить предложение, до боли комично захлопнул рот, выглядя почти испуганным. — Прозвучало не очень, — вздохнул Ген, признавая своё поражение, а Сэнку, наконец, выпал из своего секундного ступора. Он засмеялся, немного сдавленно, немного неестественно, совсем на себя не похоже. — Это да. Прозвучало, будто ты пришёл требовать от меня развод, — в его острых глазах цвета запёкшейся крови мелькнуло что-то, что Ген мог бы назвать болезненным, если бы в этом был хоть какой-то смысл.  — Ну, что ты, Сэнку-чан! — Ген отмахнулся от своего ощущения, от бурлящей под кожей истерики, сильнее натягивая маску напускного веселья. — Всё ровным счётом наоборот! Буквально наоборот.  Ген пришёл сюда не для того, чтобы шутить шутки и играть в друзей. Он пришёл сюда, прикрываясь обещанным «чем угодно» в качестве подарка, потому что единственным, чего отчаянно, до боли, до умопомрачения, до влажных снов, до потных ладошек Ген хотел бы от Сэнку, было… ну…  Блядь.  Ген усилием воли подавил накативший новой волной первобытный ужас — нет ведь никаких объективных причин для той паники, что плескалась сбитым ритмом в грудной клетке.   Совершенно.   Это всего лишь… просьба. Можно даже сказать, деловое предложение. Самый обычный ответ на запрос. Или запрос на ответ. Это буквально мелочь, которая для Сэнку, вероятно, даже не будет ничего стоить. Только, пожалуй, нужно как-то аккуратненько к этому вопросу подойти, чтобы всё же не огорошить испуганного учёного слишком уж сильно. Ген, всё-таки, грёбаный менталист, он умеет убеждать людей, умеет выстраивать дипломатический диалог, верно? Вот только почему-то все слова как-то разом забылись, а умение складывать буковки в предложения атрофировалось за ненадобностью.    Блядь.   А тем временем, и без того немного нервная улыбка начала медленно сползать с красивого, будто из камня выточенного лица Сэнку, сменяясь хмуро сведёнными к переносице бровями и лёгким намеком на беспокойство, мелькнувшем в нечитаемых тёмно-красных глазах. — Ген? Что случилось?   Очевидно, свою внутреннюю панику Гену скрыть так и не удалось.  Ладно. Ладно.  Нужно просто открыть рот и осторожно объяснить, чего он хочет, да?  Это же не так уж сложно.    Ген улыбнулся, облизнул пересохшие губы, и… — Давай займёмся сексом.  Блядь.  Вот это, конечно, максимально осторожное объяснение, ничего не скажешь, просто охуенно, Асагири, продолжай в том же духе.  И дело даже не в том, что у Гена не было секса уже непростительно давно, и даже не в том, что он не пытался это исправить — он, честно говоря, предпринимал действия, ну, если скачать приложение для знакомств на одну ночь и долгие внутренние рассуждения по этому поводу можно считать действиями, — а в том, что, кроме Сэнку, Ген просто физически не мог ни о ком думать.  Во-первых, Сэнку продолжал ему сниться. Правда, теперь его сны из тревожных и исполненных печалью, стали горячими, очень, блядь, подробными, такими, что Ген несколько раз просыпался с мокрым пятном на пижамных штанах, словно он был каким-то чёртовым подростком.  Во-вторых, каждый раз, когда Ген думал, что во избежание позорных поллюций ему просто-напросто нужно перед сном подрочить, стоило ему закрыть глаза, под веками мелькал до боли знакомый образ — золотистая кожа, алые пронзительные глаза, длинные светлые волосы… Даже когда он листал порно, чтобы акт мастурбации свершался не под мысли и воспоминания, а на совершенно конкретное действие, он неосознанно искал на превью актёров, напоминающих Сэнку, и когда ловил себя на этой мысли, просто с психом сворачивал браузер.  Невозможно, блядь! Ишигами Сэнку сломал ему секс! И это Ген ещё молчал, что за весь последний год этот чёртов учёный, по сути, был его единственным партнёром. Что за верность, которую от него никто, блядь, не ждал?  Но Ген просто не мог расслабиться ни с кем другим, его воротило от одной только мысли, что к нему прикоснутся чужие руки, и, ну, что он за рок-звезда такая, которая не трахнула ни одного фаната в мировом турне? Позор на его седую голову! Сначала Ген убеждал себя, что это просто старый добрый недотрах. Потом он себя осуждал — мол, что за сексуализация друзей, Асагири, успокойся и смирись, что тебе тут не рады. И у него почти получалось выкинуть навязчивые мысли об одном очень конкретном (и очень классном) члене своего очень конкретного друга, если бы Сэнку не подливал масла в огонь его похотливых мыслей с типичной для него настойчивостью.  Одно то чёртово селфи в зеркало перед приёмом, на котором отчётливо считывался его внушительный стояк, чего стоило! Нет, ну кто, блядь, так делает?! Если уж вы сказали, что хотите с Геном дружить, господин Ишигами, вы хотя бы проверяйте файлы перед отправкой! Разве Ген виноват, что вы — грёбаный концентрат секса? С тех пор, как Ген в последний раз трахался — с Сэнку, между прочим, но Ген предпочитал делать вид, что этого наркотического эпизода в их жизнях просто не было, — утекли месяцы, и с каждым днём всё становилось только хуже. И хуже. И, сука, хуже.  Если ещё в ноябре у Гена была надежда, что ситуация изменится, то после его попадания в больницу Сэнку от него как отрезало, от него исходило ровно ноль романтических настроений, не говоря уже об эротических, и, наверное, какому-то адекватному человеку это могло бы помочь, но Ген не был адекватным человеком. Ему становилось только сложнее — особенно после того, как они с Сэнку часами обнимались по окончании сеансов терапии.  После преодоления этого тактильного барьера Гену стали ещё чаще сниться влажные сны. Дошло до того, что после некоторых ночей Ген вообще не был уверен, каким образом он теперь должен смотреть Сэнку в глаза.   В общем, так не могло больше продолжаться. Ну, потому что ещё немного, и Ген же окончательно ёбнется. Потому что ему всё сложнее и сложнее оторвать от Сэнку взгляд, всё сложнее переводить мысли с Сэнку на что угодно ещё, всё сложнее задвигать свою нереализованную похоть на задний план.   Все сложнее смотреть на Сэнку, и не представлять себе, как он целует его, как его большие ладони сжимают его тело, как он стонет, как… Ну, вот опять.  Короче, после вчерашней вечеринки, после настойчивых рекомендаций Рюсуя Нанами о том, что Гену нужно просто взять всё в свои руки и предпринять какие-то действия, после того, как Ген прижимался к Сэнку во время их танца, чувствуя под руками его сильное тёплое тело, ощущая, как легко они подстраиваются под ритмы друг друга, как они чувствуют друг друга на телесном уровне, — после всего этого Ген решил, что предложить Сэнку переспать с ним — это отличная идея.  А ещё лучше прикрыть эту идею обещанным подарком на Рождество.  Нет, ну а что? План надёжный, как швейцарские часы.  И вот так Ген оказался здесь и сейчас — на пороге квартиры Сэнку в шесть часов вечера 25 декабря.  С Рождеством, хуле.  Сэнку уставился на него с неприкрыто охреневшим выражением лица, какого Ген ещё никогда у него не видел. Обычно в непонятных ситуациях Сэнку был невозмутимым, если не сказать — невпечатлённым, немного нахальным, ироничным, каким угодно, но только не охреневшим, но вот они здесь. Сердце Гена шало колотилось куда-то в прямо в поджавшийся в страхе кадык, а в голове на повторе частило назойливое блядьблядьблядь.   Воздух сгустился. Тишина навалилась на плечи многотонными бетонными блоками. — Я умоляю, Менталист, скажи, пожалуйста, что это ты так шутишь… — Голос Сэнку казался странно ломким, почти уязвимым, и Гену было очень страшно его ранить, но ещё страшнее было отступать.  — Не шучу, — он выдохнул, хмурясь, пытаясь погасить всколыхнувшуюся в груди обиду. — Просто… — Ген нервно усмехнулся, но быстро взял себя в руки — чтобы Сэнку его понял, нужно было объяснить свою точку зрения, не скатываясь в тупые шутки и высмеивание. — Просто я подумал, и понял, что единственное, чего мне не хватает в жизни — это секс. И, ну… после всего произошедшего, мне не хотелось бы идти в клуб и цеплять незнакомца. У меня и так были проблемы с доверием, а теперь ещё и ножи будут мерещиться, хах… В общем, я доверяю тебе, Сэнку, и я знаю, что ты классно трахаешься, и, вроде как, раз мы с тобой это уже практиковали, я тебе, как минимум не противен, и… Раз уж ты предложил мне выбрать какую-нибудь услугу в качестве подарка… Я прошу у тебя одну ночь. Только одну ночь, которую я тебе не припомню, обещаю. Я хочу заняться с тобой сексом, и больше мне ничего не нужно, и ничего требовать я от тебя точно не собираюсь, как и не собираюсь портить нашу дружбу.  Ген выдохнул, мысленно похлопав себя по плечу. Молодец. Неплохая речь, и более того, это даже не ложь.   Всего лишь половина правды, но её должно было быть вполне достаточно.   Однако спустя чёртовы пару секунд из Сэнку вдруг вырвались несколько коротких рваных смешков, и Ген едва устоял от желания отшатнуться.    Он не был дураком, он понимал, что его надёжный план вполне мог Сэнку не понравиться, и, честно говоря, он ожидал от Сэнку много каких реакций. Ну, например, что тот отмахнётся. Или что разозлится. Что пошлёт его к чёртовой матери. Может даже, попросту молча закроет перед ним дверь, устало закатив глаза. Ну, конечно, по большей части Ген всё же глупо ждал, что Сэнку согласится, но, чёрт возьми, даже если не согласится, то по меньшей мере отнесётся к его просьбе с хоть какой-то толикой понимания.   Но Ген точно не ждал, что Сэнку станет над ним смеяться.   Смех ударил даже слишком больно.   Впрочем, стоило признать, что звучал этот смех как-то… странно, с каким-то незнакомыми, нечитаемыми нотками, почти болезненными. И Сэнку вдруг зарылся лицом в ладони, качая головой, бормоча себе под нос совершенно глухим, абсолютно бесцветным голосом. — О, ну, конечно же. Конечно же, ничего больше тебе от меня не нужно. Конечно же, ты не собираешься ничего от меня требовать. Блядь. — Ген нахмурился, не до конца понимая причины такой реакции, но Сэнку уже оторвал лицо от ладоней и посмотрел на него каким-то незнакомо-тёмными, почти что тусклыми глазами. Он с силой сглотнул, отчётливо глубоко вдохнул, и прохрипел всё тем же отрешённым, безэмоциональным голосом. — Извини, Ген, но — нет. Я не буду с тобой спать. Придумай себе какой-нибудь другой подарок и, пожалуйста, оставь меня сейчас в покое.  Ген замер.    Он прямо здесь и сейчас, в прямом эфире, ощущал, как что-то внутри него обмерзает и раскалывается, обрушиваясь ледяными глыбами. Он думал, что готов к этому, думал, что готов услышать «нет» от Сэнку, искренне полагал, что, получив на свою просьбу ответ «нет», просто кивнёт, отшутится какой-нибудь очередной глупостью и больше никогда не затронет с Сэнку ни одной темы, даже близко напоминающей секс, но… Но сначала Сэнку рассмеялся над ним, а потом бросил ему это «нет» вообще без каких-либо эмоций, так, будто подобный вариант вообще недопустим. Будто не существует такой версии реальности, где Сэнку сказал сказал бы «да» на предложение заняться с Геном сексом.    Будто сама эта идея абсолютно дикая.   Вот только такое уже случалось. Ген не просто так к Сэнку пришёл, Ген, чёрт возьми, полагался на мысль, что Сэнку считает его привлекательным, Сэнку, в конце-то концов, сам когда-то предлагал Гену потрахаться без обязательств в туалете ночного клуба, так какого чёрта?! Что настолько принципиально изменилось за этот блядский год?… …кроме того, что Сэнку его, Гена, узнал поближе.    Наверное, Ген должен был быть готов к этой вспыхнувшей где-то прямо под диафрагмой боли, но он оказался не готов. Он думал, что уже знал, что это такое — услышать от Сэнку «нет». В конце концов, Сэнку уже отказывал ему, когда Ген, бессмысленный, наивный идиот, позвал его на свидание в надежде, что Сэнку хотел бы попробовать построить с ним отношения,  но ведь то предложение было гораздо серьёзнее! Нет, ну правда, Ген сам себе отказал бы в свидании, что уж говорить о Сэнку… Но ведь Ген предлагал не это. Он ведь так и сказал ему — это только одна ночь, я ничего от тебя не жду, просто секс.  Секс — это что-то понятное и простое, разве нет? Это ведь такая, блядь, мелочь!   По идее, прямо сейчас Ген должен был улыбнуться, развернуться и уйти, должен был принять позицию Сэнку с уважением и просто свалить отсюда, пока в его душе ещё остались хоть какие-то жалкие ошмётки от его гордости и от глупой, беспомощной мышцы, что качала по венам кровь.   Так было бы правильно. Так было бы рационально. Так было бы- Он будто бы со стороны, будто вообще не принимая участия в процессе, услышал, как из собственного рта вырвалось абсолютно неуместное возражение. — Это всего лишь одна ночь, Сэнку. Мы ведь уже трахались с тобой, и, насколько я помню, тебе тогда всё понравилось, так что это не должно быть так уж сложно. Почему «нет»? — Чёрт, Ген, что ты несёшь?! Какого хрена? — Почему? — Сиплым эхом отозвался Сэнку. — Ты серьёзно спрашиваешь, почему? — Да, спрашиваю! — Огрызнулся Ген, ощущая, как его уносит куда-то в далёкие ебеня на волнах отчаянного шторма, что разламывал всё то, что оставалось у него внутри. — Объясни мне, идиоту, в чём проблема, потому что я нихрена не понимаю! Я ведь не о многом тебя прошу — одна ночь, Сэнку! Одна! Потому что, знаешь, что? Потому что я ни с кем, кроме тебя, просто не могу потрахаться! Я целый чёртов год, Сэнку, не спал ни с кем, кроме тебя, и, поверь, это не значит, что я не пытался, но стоит мне только представить, как меня касается кто-то другой, у меня, блядь, падает всё то, что даже не вставало! Потому что они все — не ты! Ты сломал мне секс, Ишигами, возьми, блядь, ответственность и трахни меня, чёрт возьми, неужели я так о многом прошу?! В квартире снова повисла тишина, тотальная, тягучая, такая, что Ген слышал только своё тяжёлое дыхание. Спустя несколько секунд Сэнку, неверяще качая головой, усмехнулся. — Я сломал тебе секс? И теперь ты взываешь меня к ответственности? Ген дёрганно кивнул, не до конца понимая, куда ведёт их напряжённый диалог. — Да. Именно так.  Сэнку вдруг словно обмяк. Словно раскрошился на сотни, на тысячи осколков, в каждой его черте читалась какая болезненная уязвимость, и он подался чуть вперёд, сделав шаг, другой, обхватывая Гена одной рукой за талию, притягивая его к себе так бережно, что это до страшного было похоже на нежность, и упёрся лбом куда-то Гену в плечо — совсем уж безнадёжным, оголтело отчаянным жестом.   Сэнку вдруг, словно по щелчку пальцев, превратился во что-то совершенно убитое, уязвимо-оголённое и искрящее, как высоковольтные провода.   И этого факта было достаточно, чтобы праведная ярость Гена вперемешку с царапающей нутро обидой сошла на нет. Он, казалось, даже дышать перестал. Там, за рёбрами, что-то щемило и плавилось, царапалось всколыхнувшим, разрывающим беспокойством — за Сэнку, и эта нежная, ласковая тревога перекрыла всё остальное, жгучее и яркое. Тревога, которая замешалась в его грудине с чем-то, чему Ген не готов был сейчас находить определение.   Он осторожно положил ладонь на спину Сэнку, то ли обнимая его в ответ, то ли утешая. Сэнку мотнул головой. — Чего ты от меня хочешь, Ген? — Приглушённо и будто бы безнадёжно выдохнул он куда-то ему в ключицу. — Ты хочешь, чтобы я снова побыл твоим персональным дилдо на одну ночь, о которой мы больше никогда не будем говорить? — Ген нахмурился и уже хотел было возразить — слишком уж его резануло это «персональное дилдо», слишком уж далеко это было от того, чего бы ему хотелось на самом деле, — но слова застряли в горле, когда Сэнку, набрав в лёгкие побольше воздуха, притянул его еще чуть ближе, сжал ещё судорожнее, но всё ещё предельно бережно. — Хорошо. Я согласен. Но только если это будет на моих условиях.  Ген вздрогнул. Сердце замерло в какой-то бессмысленной надежде, не решаясь биться, пока не убедится, что Сэнку… — Ты согласен? — Да, — голос Сэнку казался совсем уж осипшим, неприкрыто разбитым и каким-то неожиданно мрачным, тёмным, таким, что внутри у Гена заинтригованно шевельнулось… что-то.   — И каковы твои условия? — Прошептал он, ощущая, как Сэнку с силой сглотнул, отстраняясь, чтобы заглянуть ему в глаза.  — Если ты хочешь только одну ночь, Ген, то это будет наша ночь. Я имею в виду, и моя тоже, потому что у меня тоже есть желания. Я хочу, — Сэнку облизнул пересохшие губы, и Ген неосознанно отзеркалил его движение, утопая в бездонных кровавых глазах, — целовать тебя. В губы. Я хочу, чтобы ты звал меня по имени. Я хочу, чтобы ты говорил со мной, говорил, если тебе хорошо, потому что я собираюсь сделать тебе хорошо, — он наклонился ближе, почти касаясь носом носа Гена, и Ген ощущал теплоту его дыхания и бесконечный поток мурашек, мчащихся вниз по позвоночнику. — Я хочу, чтобы этой ночью ты был мой, а я, хочешь ты этого или нет, — твой. Я хочу свести тебя с ума, я хочу, чтобы ты дрожал в моих руках, чтобы захлёбывался от удовольствия, чтобы имя своё к чёртовой матери забыл, понимаешь? Я собираюсь так сильно испортить тебе секс, чтобы ты не только год, чтобы ты всю жизнь ни о ком больше думать не мог.  Ну, что ж… Гену далеко не сразу удалось напомнить себе, что ему, вообще-то, всё ещё нужно дышать. Не сразу удалось вспомнить, а как это, собственно, — дышать.   Он сейчас действительно услышал то, что услышал — и действительно правильно понял?… — Ну, — усмехнулся он, пытаясь хотя бы немного унять свой бешеный пульс, но абсолютно безрезультатно, — если ты пытался меня запугать, Сэнку-чан, то у тебя плохо получилось. — Да? — Прищурился Сэнку, такой опасный, такой, блядь, сексуальный, что весь кровоток Гена настойчиво устремился прямо в пах.  — Ага, — мурлыкнул он, не отрывая взгляда от глубоких алых глаз, — потому что звучало это как лучшая реклама из возможных.  — Ты согласен на эти условия? — Более чем, — Ген выдохнул прямо ему в губы, прижимаясь всем телом, сокращая то мизерное расстояние между ними, что благородный до мозга костей Сэнку между ними оставил. — Одна ночь. Наша ночь. Я согласен. А теперь поцелуй меня.  И Сэнку, выждав ещё мгновение, неотрывно глядя на Гена, словно проверяя, в себе ли он, словно убеждаясь, всерьёз ли он это говорит, прижался губами к его губам… …и поцеловал.  И, блядь.  Ген плохо помнил их с Сэнку первый наркотический поцелуй, он помнил скорее ощущение от него, нежели что-то ещё, но прямо сейчас Сэнку целовал его — глубоко, страстно, всесносяще — и, чёрт возьми, вот об этом поцелуе писались все песни и слагались стихи, думал Ген, задыхаясь, — это был тот поцелуй, что мог бы сжечь этот мир дотла. Ген застонал в губы Сэнку, вплетаясь пальцами в его волосы, и Сэнку рыкнул, впечатал его в стену, целуя ещё крепче, вжимаясь в него, казалось, всем своим существом.  Господи, как же хорошо.  Их поцелуй был чем-то хаотичным, грязным, жёстким, абсолютно охуенным. Ген помнил, что Сэнку целуется классно, но не помнил, что настолько.   Сэнку целовал его так, будто и ему тоже полномасштабно сносило крышу все последние месяцы, а теперь, дорвавшись, он готов выпить Гена до дна, вот только Ген отвечал ему с тем же напором, с той же жаждой, с той же отчаянной, абсолютной потребностью.  Сердце в ушах стучало почти безрассудным ритмом — Сэнку, Сэнку, Сэнку, — и Гену казалось, что он вот-вот растворится в пространстве и времени.  Ген сам не понял, когда Сэнку вообще успел стянуть с него пальто и шарф, но, вот, большие, суховатые, такие, блядь, горячие ладони уже скользнули ему под рубашку, обжигая, клеймя, и Ген не отставал, вжимаясь в Сэнку пахом, когтисто вцепляясь в длинные светлые волосы.    Блядь. Блядь. Блядь.   Когда Сэнку с низким, почти плотоядным рычанием подхватил его под бёдра, Ген тут же с готовностью сцепил ноги на его пояснице, обхватывая за шею, и они ни на секунду не разомкнули губ, пока Сэнку куда-то его нёс — понять, куда, Гену уже не позволило его воспалённое, взбудораженное сознание. Спустя то ли вечность, то ли мгновение, Сэнку его уже опустил, вжимая в какую-то поверхность — и в себя. Каким-то очень далёким осколком разума Ген смутно осознал, что, кажется, теперь сидит на столе — но не то чтобы ему было не похер, где сидеть, лишь бы Сэнку не отпускал его, лишь бы эти нежные, мягкие, вкусные, такие, блядь, долгожданные губы продолжали его касаться.  Ген ни на миг не отпустил от себя Сэнку, продолжая оплетать его и ногами, и, руками, всем телом, так, будто боялся, что тот исчезнет, испарится, уйдёт, но, нет.  Сэнку не уходил.  Когда его поцелуи из яростных и хищных стали нежными, трепетными, когда его губы плавно перетекли с губ Гена на его скулы, на линию челюсти, на шею, когда его лёгкая щетина невесомо потёрлась о чувствительную кожу — в голове промелькнула мысль, что Сэнку, видимо, даже не намеревался никуда сегодня выходить из дома, раз даже не побрился с утра, и это осознание разлилось в груди у Гена едва выносимой нежностью, — когда его зубы прикусили уязвимое местечко на изгибе шеи и плеча — в тот момент изо рта Гена вырвался совершенно незнакомый, хриплый, требовательно-нуждающийся звук. Он впился пальцами в спину Сэнку, комкая его футболку, и, осознав, что его жутко бесит эта внезапная тряпица между ними, потянул её вверх, срывая с Сэнку к чёртовой матери. Сэнку отлепился от него лишь на мгновение, позволяя сбросить с себя ненужный элемент одежды, и, распаляясь, поспешил сделать с Геном то же самое.  Контакт кожа к коже оказался куда большим откровением, чем Ген был к тому готов.  А затем, внезапно, всё остановилось.  Потому что Сэнку вдруг замер на половине движения, на секунду зарывшись носом куда-то Гену в шею, опаляя её своим жарким, тяжёлым дыханием. Он коротко, ласково зализал место недавнего укуса и чуть отстранился, не возвращаясь к губам, не продолжая целовать, глядя на Гена с такой невыразимой лаской, с такой испепеляющей нежностью, что Гену казалось, будто он вот-вот рассыпется.    — Бля, Ген, — сорванно выдохнул Сэнку, осторожно заправляя ему за ухо длинную белую прядь, мягко-мягко оглаживая его по щеке, пока сам Ген оторопело моргал, пытаясь вернуть себе связь с реальностью, сглатывая разочарование из-за возникшей паузы. — Если мы так продолжим, я трахну тебя прямо на этом столе.   — Хмм, — глубокомысленно протянул Ген, вспоминая, как у него так раньше получалось использовать рот для говорения через него словами. — Если мне не изменяет память, я сюда за этим и пришёл.  Сэнку усмехнулся, нежно касаясь губами его подбородка. — Хочу, чтобы всё было долго. И нежно. Но ты меня с ума сводишь… — Должен признать, что это взаимно, — признался Ген, глубоко вдыхая терпкий, сладкий, пряный запах Сэнку. Самый любимый запах.  — Хочу тебе отсосать, — словно сам себе пробормотал Сэнку, вызывая у Гена слабый смешок.  — Я, конечно, не смею тебя останавливать, душа моя, но, помнится, кто-то говорил мне, что минеты переоценены? Сэнку с какой-то невообразимо нежной улыбкой закатил глаза. — И кто-то в тот же вечер меня в этом переубедил.  Он длинно лизнул шею Гена, прикусывая ключицу, опускаясь вниз по его плечу, особенно трепетно покрывая ласковыми поцелуями тонкий розовый шрам с левой стороны груди, тихо шепча «мне так жаль, что это с тобой случилось», и Ген уже не мог сдерживать ни тонких стонов, ни щемящих сердце исполненных трогательной благодарностью слёз, когда Сэнку дрожащими пальцами стянул с него брюки, выцеловывая каждый миллиметр обнажаемой кожи.  ••• — Ты… любишь меня, как друга?  Его голос звучал идеально ровно. Ни намёка на то, что Сэнку думал по этому поводу.  Зажмурив глаза, Ген чуть склонил голову, втягивая воздух и молясь любому богу, который готов был его услышать. — Да, — тихо начал он. — И мне жаль, что я… всё усложняю. Прости. Больше этого не повторится.  О, чёрт, в эту секунду Ген отчаянно себя ненавидел. Возможно, он никогда не ненавидел себя сильнее, а это довольно высокая планка. Нет, ну надо же… быть таким идиотом, правда?  Прийти к Сэнку, убеждая его, что ему ничего от него не нужно, что это всего лишь навсего одна ночь, почти отчаявшись, получить его согласие, и, блядь, просто взять и одним словом всё испортить! Кому нужна твоя любовь, Асагири?!  Чёрт бы тебя побрал.  Сэнку долго-долго молчал, и Ген молчал тоже, потому что просто не знал, что тут ещё сказать.  Он монстр. Он идиот. Он хуже всех, потому что не только всегда всё портит, но и врёт Сэнку, прямо в лицо– — Ладно, — выдохнул, наконец, Сэнку, нарушая долгое молчание, и Ген отупело моргнул, пытаясь понять, что это значит. Сэнку отстранился от него, потирая затылок, и подобрал свою валяющуюся на полу футболку. Его грудь тяжело вздымалась, пальцы дрожали, и… что происходит? — Сэнку-чан?… — Неуверенно позвал его Ген, но Сэнку уже отвернулся. — Я думаю, тебе стоит уйти, Ген. Это была плохая идея, прости, я… себя переоценил. Мне жаль.  Эти слова ударили сильнее, больнее, чем Ген готов был признать. — Сэнку, погоди! — Он потянулся, чтобы схватить его за руку, но тот отдёрнул ладонь, как от кипятка, словно прикосновение Гена могло причинить ему боль. — Прости, прости меня, Сэнку-чан, — лепетал он, беспомощный, отчаявшийся, готовый на что угодно, лишь бы отменить последние пять минут, лишь бы… — За что ты извиняешься? — Сэнку устало опустился в рабочее кресло, которое стояло тут же, рядом, и потёр ладонями совершенно разбитое лицо. Только увесистая палатка в его спортивных штанах напоминала о том, что между ними происходило ещё каких-то пять минут назад. Осознавать, что Сэнку сделал для удовольствия Гена всё, а Ген просто обломал ему весь кайф, было ещё больнее.  — Я… не знаю, — признался Ген. — Я не понимаю, почему ты так злишься на меня, но я вижу, что ты злишься, и потому извиняюсь.  Сэнку закрыл глаза. — Я не злюсь. Пожалуйста, оставь меня, ладно? Ген, спотыкаясь о собственные брюки, что ещё висели на его щиколотках, сполз со стола, усаживаясь в ногах у Сэнку, кладя подбородок ему на колени, словно провинившийся пёс. — Я никуда не уйду, пока ты не объяснишь мне, на что ты злишься.  — Я не- — Ты да! И я готов извиниться сто тысяч раз, если ты объяснишь мне, в чём я облажался!  — Ген… — беспомощно прошептал Сэнку, и Ген, чуть вытянувшись, поцеловал его в колено, в бедро, в обнажённую точёную грудь, ощущая, как Сэнку расслабляется, как остатки гнева в нём угасают. — Скажи мне, — выдохнул Ген и снова поцеловал золотистую тёплую кожу. — Пожалуйста. Потому что, что бы это ни было, это причиняет боль нам обоим. Последнее, чего мне хочется, это причинять тебе боль, Сэнку-чан… Ген снова нежно огладил Сэнку по плечам, по груди. Он знал, что ему нравится, когда к нему прикасаются, как бы Сэнку ни пытался демонстрировать обратное, он всегда тянулся к прикосновениям Гена.  Сэнку усмехнулся отчаянно, горько, и снова посмотрел Гену в глаза. — Ты правда заставишь меня снова это сказать? — Прошептал он, и Ген… совершенно растерялся.  — Милый мой, — выдохнул он, нахмурившись, пытаясь прочитать, что же там творится в голове у Сэнку. — Сказать что? — Сэнку поджал губы, дыша слишком тяжело, тяжелее, чем следовало бы, и Ген нахмурился ещё сильнее, придвигаясь ближе. — Сэнку-чан, — попытался он снова, — я… правда не знаю, что ты пытаешься мне сказать. — Сэнку задрожал. Ген испугался — уже не за себя, за него. — Сэнку-чан, душа моя, что бы это ни было, я… — Я уже говорил тебе. Ты уже всё знаешь, — мотнул головой Сэнку, и Ген усилием воли подавил в себе вспышку раздражения, потому что сейчас не время проявлять нетерпение. Не сейчас, когда Сэнку изо всех сил пытался сказать что-то важное.  — Я правда не знаю, свет мой, — со всей мягкостью, что у него была, прошептал Ген и снова поцеловал Сэнку в грудь, отчаянно пытаясь придать ему своими прикосновениями хотя бы немного спокойствия. — Или, может быть, так и есть, и ты говорил, и я знаю, но прямо сейчас у меня работает примерно полторы извилины, и если ты мне напомнишь, о чём речь, я всё пойму, но мне всё равно нужно, чтобы ты сказал мне, что тебя так тревожит, Сэнку-чан… — Я… хочу тебя, — выдал, наконец, Сэнку, и Ген моргнул, потому что… ну, да, очевидно, насколько Ген мог судить по выдающейся эрекции Сэнку и тому, что между ними происходило буквально несколько минут назад… Однако он всё равно обстоятельно кивнул, показывая, что слушает, и когда Сэнку больше ничего не сказал, Ген снова мягко поцеловал его в грудь.  — И?… — прошептал он, потому что здесь явно было что-то ещё, нечто большее, о чём Сэнку то ли боялся, то ли отказывался говорить.  — Не как друга. — Пальцы Гена, которые водили мягкие круги на коже Сэнку, остановились. — И я люблю тебя. Тоже, очевидно, не как друга. — Ген замер. Он слышал, как тяжело дышит Сэнку, похоже, что он сейчас был на грани паники, но Ген не смог выдавить из себя ни звука, пытаясь осознать происходящее, и Сэнку придвинулся ближе, наклоняясь, уткнувшись лицом в его волосы. — И я… уже говорил тебе об этом, Ген. Там, в Осаке. И мне… жаль, потому что я не могу это контролировать. И я… не уверен, что всё это было хорошей идеей, и… — голос Сэнку сорвался, в нём отчётливо чувствовалась боль, его пальцы дрожали, когда он положил руки на спину Гена. — И мы никогда не говорили об этом, но тогда, когда я сказал это, ты ответил, что тоже любишь меня, но потом ты ушёл, и я понимал, Ген, что ты тогда был не в себе, что ты был под кайфом, и я не ждал от тебя ничего, но сейчас, когда ты снова это сказал… О, боги, это худшее, что Ген когда-либо слышал. Он никогда не думал, что Сэнку вообще может звучать так… потерянно. — Милый… — снова прошептал он, обнимая Сэнку, пытаясь найти свой голос, но Сэнку лишь покачал головой, вцепившись в него. — Я знаю, что ты не чувствуешь того же, что и я, — прохрипел он. — Я ничего от тебя не жду, я… готов, Ген, прости, что сорвался сейчас, мне просто было так больно, — его руки дрожали, и Ген сильнее притянул его к себе. — Просто… пожалуйста, не уходи сейчас, — Сэнку звучал совершенно побеждённым, и сердце Гена оторвалось, перевернулось, и в эту секунду что-то внутри него сломалось и исцелилось одновременно. Ох, Сэнку-чан.  Потрясающий, удивительный, подобный божеству и такой, блядь, любимый.  И какой же Ген невыразимый идиот, который умудрился по собственной глупости причинить ему столько боли.  «Ты хочешь, чтобы я снова побыл твоим персональным дилдо?» Как Ген вообще мог допустить, чтобы Сэнку хоть на мгновение подумал, что Гену и правда нужно от него только одно? Это ведь до глупого, до абсурдного не так! Ген и не надеялся, что он может рассчитывать на что-то большее! Боги, какой же он идиот! Родятся же на свете дебилы, и почему Ген стал одним из них?! Он так отчаянно пытался скрыть свои истинные чувства, что, когда они вырвались наружу, ещё и выдал, что любит его «как друга». Боги, Гену даже просто представить больно, что в этот момент испытал Сэнку, через что Ген заставил его пройти.  Всё это абсурдное недоразумение, весь этот аттракцион фатальных ошибок нужно было срочно исправлять.  — Дорогой мой, — выдохнул Ген, пытаясь подобрать слова, пытаясь вложить в свой голос всю трепетность, всю нежность, но Сэнку лишь снова покачал головой, ещё глубже зарываясь лицом в его волосы. — Нет, Сэнку-чан, послушай меня, — ещё один крохотный поцелуй на его груди, —  я тебе соврал. Сейчас. Сейчас, когда сказал, что люблю тебя «как друга» — это была грязная, отчаянная ложь, её причиной была моя глупость и то, что я трус. — Сэнку в его руках дёрнулся, словно пытаясь сбежать, но Ген вцепился в него, удерживая на месте. Забавно, что десять минут назад произошло то же самое, но ровно наоборот. — Прости, что я не помню, Сэнку-чан, как ответил тебе тогда, я правда этого не помню, но я помню те твои слова, и я… не мог в них поверить. Ты ведь… ты такой потрясающий. Мне казалось, ты не можешь меня любить, но сейчас, когда ты… когда ты говоришь мне это, я… знай, что я чувствую то же самое.  — Ты… солгал мне? — Я солгал тебе, — кивнул он. — Прости. Я думал, ты меня возненавидишь. Я думал, ты бросишь меня. Я думал, ты согласился на всё это… ну, потому что мы друзья, а мои чувства, они явно противоречат дружбе. Я пытался всё спасти, но, кажется, чуть всё не разрушил. — Сэнку выглядел так, словно он вот-вот разобьётся, и Ген придвинулся ещё ближе. — Я был влюблён в тебя весь этот год, Сэнку-чан, но я был слишком большим идиотом, и причинил тебе много боли. Я сбегал, потому что боялся своих чувств, потому что думал, что таким образом делаю лучше, но не делал, — он горько усмехнулся. — А когда я понял, что ни о чём, ни о ком, кроме тебя, я думать не могу, и пришёл к тебе с повинной, ты сказал, что… что не хочешь быть со мной, и, о, поверь, я понимаю, почему ты тогда так сказал, не делай такой виноватый вид. Но мои чувства не угасли ни на йоту. Все эти месяцы я медленно умирал, я мечтал о тебе, я видел сны о тебе, я надеялся, что однажды ты передумаешь…  И мои чувства за эти долгие, долгие месяцы стали только сильнее. Такими сильными, что сорвались с языка, но… Но после того, как я попал в больницу, ты стал меня избегать. Если до того мне казалось, что вот-вот, и лёд между нами тронется, то потом всё замёрзло обратно, и я не думал, когда пришёл к тебе сегодня, что ты меня захочешь — меня, а не секса со мной, — и поэтому сказал такую глупость. — Сэнку смотрел на него так, словно Ген говорил на совершенно незнакомом ему языке, а Ген вздохнул, потянув его на себя. — Я люблю тебя, Сэнку, слышишь? Иди сюда, иди ко мне и позволь мне тебя обнять. И Сэнку скользнул с кресла, буквально обрушившись на пол, сгребая Гена в объятия, такие крепкие, что, казалось, он мог раздавить его в порыве облегчения. — Ты любишь меня? Правда? — Правда, правда, Сэнку-чан, — Ген вдыхал его запах, а Сэнку сжимал его, целуя в волосы, в висок, в щёки, и от нахлынувшего облегчения сердце Гена разрывалось на кровавые ошмётки. — А ты меня? Ты тоже меня любишь? — Люблю, люблю, люблю, — выдыхал в поцелуи Сэнку, и с каждым словом у Гена всё сильнее кружилась голова — от счастья, от невообразимой эйфории, от первобытного восторга… но вдруг Сэнку снова отстранился. — Но есть проблема, Ген. Потому что я тебе не соврал.  Ген оторопело моргнул, ещё секунду назад утопая в нежности и наслаждении, а теперь вдруг вынужденный думать. — Что?.. Сэнку снова выглядел почти разбитым. Снова! Да что ж такое. Ген обнял его лицо двумя руками. Сэнку медленно выдохнул. — Я… и правда улетаю в космос. У нас уникальное исследование, мы на пороге большого открытия, и… я не могу не полететь. Я не прощу себе этого, мир не простит мне этого, — он перевёл сбившееся дыхание и нервно сглотнул, прежде чем продолжить. — И… я пытался признаться тебе в любви раньше. Когда я держал тебя в руках и думал, что ты умираешь, что это может быть последний раз, когда я вижу твои глаза, мне казалось, ничто не остановит меня от того, чтобы попробовать ещё раз. Чтобы дать нам шанс. Но потом мне предложили эту миссию, и я… я подумал, что будет нечестно вывалить на тебя свои чувства и свалить с планеты. Мне казалось, это будет сродни предательству.  Гену было сложно понять, что он чувствует. Столько всего смешалось внутри. — Когда ты улетаешь? — Прошептал он.  — Через пять месяцев примерно. И на полгода.  — Серьёзно? Аж через пять месяцев и всего на полгода? — Ген моргнул, не веря своим ушам. — И ты планировал мариновать нас во всей этой неопределённости ещё целых пять месяцев? Когда всё это время мы могли бы любить друг друга, целовать друг друга и трахаться друг с другом? Пять месяцев? Сэнку выглядел, словно щенок, которого ударили тапком, а он не понимает, за что. — Ну… да? Потому что потом я уеду, и меня не будет полгода?.. Боги, Сэнку был таким Сэнку. Ген не выдержал и рассмеялся, уткнувшись лбом в его плечо.  — Сэнку-чан, это всего лишь жалкие полгода против целой вечности. Если у меня будет возможность хотя бы писать тебе смс, поверь, я смогу это выдержать.  — Тебя это правда не пугает? — Ну, это грустно, — вздохнул Ген, — но это не повод отказываться от того, чтобы тебя любить. На законных основаниях и со всеми вытекающими.  — Поверить не могу, — прошептал Сэнку. — Могу я… могу я тебя поцеловать?  — Если ты этого не сделаешь, — абсолютно серьёзно ответил Ген, — я подам на тебя в суд за причинение морального вреда.  Сэнку тихо засмеялся и снова — о, слава всем богам! — поймал его губы своими.  Гену казалось, что в этот момент он буквально мог умереть от счастья. Он не знал, что такое и в самом деле бывает, но, посмотрите на него, вот он здесь.  Когда-то, когда он ещё не принял своего беспоцелуйного обета, он любил описывать поцелуи как прыжок с головой в холодную тёмную воду — вы ныряете в него и тут же задыхаетесь. Их поцелуй с Сэнку там, у двери, был похожим. Звонким, хлёстким, животным.  Но этот поцелуй казался совсем иным — он был осторожным и нерешительным, Сэнку мягко, так нежно, что Ген готов был растаять, обнял ладонью его щёку, прижимая к себе так трепетно, словно Ген был сделан из стекла и мог треснуть, если он будет держать его слишком крепко. Поцелуй Сэнку был похож на облегчение, на утешение, это было как прийти домой в дождливый день и укутаться в тепло любимого пледа, свернувшись калачиком с хорошей книгой. Он не был ни требовательным, ни собственническим, Сэнку целовал Гена так, будто он был в ужасе от того, что делает, но в то же время совершенно не может остановиться. Он был нежен и открыт, позволяя Гену взять на себя инициативу, и каждое прикосновение его мягких, бархатистых губ начиналось легко, словно пёрышко, как будто он вечно собирался просить разрешения продолжить. И Ген позволил себе растаять, полностью поглотиться ощущением того, как осторожно эти большие горячие руки обнимают его бёдра, как завеса длинных светлых волос касается его щеки, как его окутывает соблазнительный и пряный аромат этой золотистой кожи… Это было потрясающе. Это было похоже на какой-то эзотерический опыт. Это стоило каждой минуты сложных, изматывавших чувств.  Они отстранились, тяжело дыша, покрасневшие и счастливые. Ген, не в силах сдержать улыбку, обхватил щёку Сэнку ладонью, не спуская с него глаз — и, чёрт, какой же он был невозможно красивый, каждый раз, когда Ген на него смотрел, ему нужна была секунда поверить и убедиться, что Сэнку вообще настоящий. Его тёмно-алые глаза залились лужами огромных, шалых зрачков, губы припухли, зацелованные и соблазнительно блестящие, по щекам рассыпалась нежная пудра румянца… Чёрт, Гену снова хотелось его поцеловать (и снова, и снова, и снова...)! — Это было… ух… вау, — Ген усмехнулся, вытирая подушечкой большого пальца его нижнюю губу. — Пожалуйста, скажи мне, что тебе это так же нравится, как и мне, и что ты поцелуешь меня ещё, потому что, ну, если это была всего лишь разовая акция, я наверняка погибну, вот и всё.   Сэнку мягко усмехнулся, и единственным его ответом было снова схватить губы Гена, на этот раз более уверенно, более смело, более жарко, его язык настойчиво скользнул по языку, и они завалились на пол, вжимаясь друг в друга в приступе удушающего возбуждения, накатившего на них с новой силой.  Каким бы ни был бог, который откликнулся на невнятные молитвы Гена, спасибо, это было охуенно.  Сэнку снова оторвался от него, вызывая у Гена хныкающий протестующий скулёж. — Ген… Если ты всё ещё хочешь этого только на одну ночь — скажи мне сейчас. Чтобы я мог…   — …остановиться? — закончил вместо него Ген, ощущая, как что-то внутри него в очередной раз за сегодня обрывается.    — Скорее, чтобы я был готов разрушиться, если утром снова проснусь один, — спустя несколько секунд молчания сбито прошептал Сэнку.    Ген шумно втянул носом воздух.   Блядь. С небольшим усилием, которое его до пика возбуждённому телу показалось почти физически невозможным, он перевернул их, седлая бёдра Сэнку, прижимаясь губами к его ключицам. — Я люблю тебя, — он нежно поцеловал его в линию челюсти, — я хочу тебя, — ещё один поцелуй в уязвимое местечко за ухом, — ты мой, я твой, и я никуда тебя, блядь, не отпущу в ближайшие пять месяцев. Потом, так и быть, вали в свой космос и шли мне оттуда селфи, как сильно ты по мне скучаешь. — Сэнку прыснул, обнимая его, прижимая его к себе, улыбаясь так счастливо, как Ген ещё никогда не видел. Подавшись вперёд, он ласково потёрся носом о нос Сэнку, не в силах выдержать всей мощи этой улыбки, вдруг понимая, что больше не знает, как без этой улыбки жить, не понимает как без неё дышать. — Ну, а теперь мы можем уже продолжить, где закончили?    — Ген, — тихо позвал его Сэнку, и выражение его лица вновь стало серьёзным, если не сказать суровым. — Может быть, давай сделаем всё правильно? Начнем со свиданий и…   — Зачем? — Перебил его Ген. — Я хочу тебя. Хочу уже очень давно. Хочу здесь и сейчас. И ты тоже меня хочешь… Ведь хочешь же? — Он притёрся своим пахом о бушующий стояк Сэнку, вызывая низкий стон.    — Как никого и никогда не хотел.   — Тогда не нужно чинить то, что не сломано, любовь моя. У нас и началось-то всё неправильно, и мы уже ничего не исправим, и ничего не провернём иначе, так зачем нам эти клише, когда мы и так уже со всем разобрались?   — Но ты… не пожалеешь? — Никогда. Мне не нужно, чтобы что-то случилось иначе. Мне не нужно, чтобы всё было правильно. Мне нужен ты, мне нужны мы, такие, какие есть. — Секунду-другую они всматривались друг в друга внимательно и чуточку отчаянно, и глаза Сэнку светлели, лицо прояснялось, и, убедившись, что он его, наконец, услышал, Ген расплылся в лукавой ухмылке. — Ну, если мы, наконец, всё выяснили, может, ты уже трахнешь меня, чёрт возьми, хватит уже мучи-   Закончить предложение ему уже не позволили, с гулким рыком впиваясь в его губы.    Ну, наконец-то, блядь!