Иначе

— …Ген? — Сэнку понял, что в постели он один, ещё до того, как открыл глаза. Это было то дежавю, которое он бы точно никогда не хотел пережить снова, но вот он, блядь, здесь. Болезненный приступ удушающей паники пронзил, казалось, каждый атом в его теле острым ледяным уколом, его словно с головой окунули в прорубь, даже не дав вдохнуть — лёгкие схлопнулись от ужаса. Он быстро сел в кровати, озираясь по сторонам с отчаявшейся надеждой, но сразу с глухим стоном завалился обратно, когда обнаружил рядом только пустую примятую подушку и остывшие простыни. Гена с ним не было. Блядь. Блядьблядьблядь. Что ж так… больно-то?.. Какая-то часть его знала, что так и будет. Ну, конечно. Как же ещё? Не могло ведь всё просто взять и стать хорошо, правда? Не в этой, блядь, жизни. Хотелось выть — от отчаяния, и смеяться — от собственной глупости. Ген ведь вчера сразу дал понять, за чем пришёл. Видимо, он настолько не видел препятствий на пути к своей цели, что даже нагородить всякой чуши типа признаний в любви и обещаний, что всё это совершенно точно не на одну ночь, было для него приемлемым. А Сэнку — безнадежно влюблённый наивный идиот — просто взял и повёлся. Подушка всё ещё пахла им, и от этого едва уловимого сладковатого запаха глаза предательски защипало. Под рёбрами вдруг заболело так, что хотелось разодрать себе грудную клетку голыми руками и вытащить это глупое, глупое сердце, которое посмело надеяться. «Я люблю тебя, Сэнку-чан!» «Ты лучшее, что случалось со мной в жизни…» «Я так счастлив, когда ты улыбаешься, улыбнись мне, поцелуй меня, возьми меня…» Чёрт, но ведь не могло же всё это быть ложью, чёрт возьми! Каким бы гениальным лжецом ни был Менталист, не могли так отчаянно врать его руки, его губы, его такие же, как и у Сэнку, влюблённые глаза! Во рту поселилась вязкая, противная горечь. Сэнку потёр лицо сухими ладонями, пытаясь как-то собраться воедино. Может… Гену просто не понравилось? Может, Сэнку просто его разочаровал? Увы, как показывает опыт- Вдруг откуда-то из кухни раздался приглушённый закрытой дверью спальни металлический грохот. Сэнку замер. Сэнку навострился. Сэнку снова уселся в кровати, изо всех сил сдерживая всколыхнувшуюся под кожей надежду. Пока рано. Он прислушался — больше громких звуков не было, но, если постараться, можно было различить в звенящей утренней тишине какое-то тихое шкворчание, шебуршение, позвякивание… Он сорвался с постели, даже не захватив никакой одежды, обнажённый и взъерошенный, распахнул дверь и буквально ворвался на кухню. Ему снова захотелось плакать — на этот раз, от облегчения. Рванув вперёд со сверхзвуковой скоростью, спустя какие-то жалкие доли секунды он уже вжимался носом в растрёпанные чёрно-белые пряди, лихорадочно стискивая в руках тёплое, хрупкое и явно ничего не понимающее тело. — Ты здесь. Ген, замерший было от неожиданного нападения со спины, тихо хихикнул, расслабляясь в его объятиях, и откинул голову ему на плечо, целуя куда-то в висок. Приятно. — Привет, Сэнку-чан, — нежно мурлыкнул он, демонстрируя турку в своих руках, — а я тут хотел сделать, ну, знаешь, красивый жест и принести кофе тебе в постель, но долго не мог найти ни одной подходящей посудины, залез в шкаф и всё уронил, хаха… Я тебя разбудил? — Нет, — выдохнул Сэнку, ощущая себя то ли паникёром, то ли влюблённым дураком. Он поцеловал Гена в нежное местечко за ухом и выпустил его из своей хватки. — Наоборот, этот чёртов звук падения сотейника на кафель, кажется, спас меня от нервного срыва. Ген повернулся к нему лицом, нежно обнимая скулы прохладными пальцами. Его взгляд был таким любящим, таким невыразимо тёплым, мягким, что вымел последние страхи из глупой, израненной сердечной мышцы Сэнку. — Спас от нервного срыва? Почему? — Уточнил он с такой трогательной улыбкой, что Сэнку не выдержал и снова прижал его к себе. — Я проснулся, а тебя нет. Я думал, ты ушёл. Я так испугался, Ген, я думал, ты ушёл… — О, Сэнку-чан… — Ген нежно погладил его по спине, целуя куда-то в линию челюсти, — мне очень жаль, что тебе пришлось проснуться без меня, но как бы я мог уйти, глупенький? Я просто хотел тебя немного порадовать… — Он чуть отстранился, но только чтобы заглянуть Сэнку в глаза с заговорщицкой ухмылкой на тонких губах. — Это моё самое счастливое утро за многие годы, и я хочу сделать его ещё счастливее и принести кофе в постель своему любимому человеку, это ты, если что, — он понизил голос, шепча таким тоном, будто открывал великую тайну, и Сэнку не сдержал улыбки от этих слов, — так что шуруй обратно в постель и не порть мой план. — Не хочу тебя отпускать, — выдохнул Сэнку, поймав его губы своими губами, сцеловывая его улыбку, вплетая пальцы в шелковистые волосы на затылке. Ген тихо ахнул в поцелуй, податливо приоткрывая рот, скользнув языком по его языку, и, кажется, только теперь сознание Сэнку, наконец, убедилось, что всё в порядке. — Обещаю, что никуда не денусь, — прошептал Ген, по-кошачьи потираясь с Сэнку носами, — я слишком влюблён и слишком счастлив, чтобы суметь от тебя уйти, — он поцеловал Сэнку в скулу, в висок, в лоб, в кончик носа, и с каждым этим крохотным, нежным, как крылья бабочки, прикосновением, что-то под рёбрами расслаблялось и успокаивалось, — я собираюсь сварить нам кофе, вернуться в постель, обнять тебя ногами и руками, включить самую глупую романтическую комедию в мире и целоваться всю следующую вечность, так что марш в постель, доктор Ишигам-м-м-м… — Закончить пламенную речь Гену не удалось. Кажется, затыкать этот вечно болтающий рот поцелуями — это новое любимое занятие Сэнку. Конечно, после этого он сразу вернулся в постель, поскольку перспектива быть обнятым этими бесконечными ногами и нежными руками звучала слишком заманчиво. Ген здесь. Эта мысль не вполне укладывалась в голове, но от счастья под кожей будто бурлило шампанское. Это было опьяняюще-волшебно и разливалось по сердцу чистой, первозданной радостью, которая случается только лишь в детстве или, вот, когда ты абсолютно сильно, до-смешного крепко — и взаимно! — кого-то любишь. Сэнку плюхнулся на кровать, глупо улыбаясь. Как ему вообще пришло в голову, что Ген ушёл? После всего, что было, после этой ночи — самой нежной, самой страстной, самой исполненной слов, признаний, любви, оголтелой близости — ночи, почему первой мыслью было то, что Ген ушёл?.. Возможно, этот болезненный страх его потерять исчезнет ещё не скоро, но Сэнку верил, что они справятся. Как же он его, чёрт возьми, любил — с ума сойти. Казалось, что эта любовь, которую Сэнку столько долгих месяцев старательно прятал под диафрагмой, утрамбовывая подальше, покрепче, теперь, стоило её выпустить, с каждой секундой раскрывалась в его груди всё ярче, всё светлее, словно огромный солнечный цветок, лепесток за лепестком… Сэнку словно надышался какого-то сладкого газа — таким лёгким и счастливым он себя чувствовал. Дверь в спальню осторожно открылась, и его улыбка стала ещё шире, когда матрас чуть прогнулся под весом Гена. — Чему ты улыбаешься, свет мой? Он открыл глаза, не в силах не улыбаться, и увидел Гена, который стоял на коленях на кровати с двумя чашками кофе и смотрел на него сверху вниз — такой красивый, просто идеальный. Ещё один лепесток. Ген явно стащил из его шкафа рубашку, слишком довольный своей находкой, чтобы Сэнку мог упрекнуть его в воровстве, и эта рубашка красиво спадала с его плеча, обнажая саднящие следы укусов и целую россыпь бордовых синяков. Сэнку не было стыдно. Наоборот. Он забрал у Гена одну чашку, целуя освободившуюся ладонь. — Я улыбаюсь, потому что ты здесь, — честно ответил он и поджал ноги, чтобы Ген мог улечься рядом, проглатывая подступившее к горлу головокружение от осознания их близости. Кошачьи глаза сощурились в такой искрящейся улыбке, что Сэнку хотелось зажмуриться, и Ген лёг, грациозный и гибкий, как воплощение самой греховной мечты, закидывая ногу на бёдра Сэнку. Комната сияла. Яркие лучи солнечного света падали на белые стены, размазывая по ним позолоту, и, казалось, всё вокруг пахнет счастьем и сексом — и ещё немного кофе. Кстати, о кофе. Сэнку сделал глоток напитка, который чуть не вызвал у него пятнадцать микроинсультов в первую же секунду пробуждения, и Ген чуть подался ему навстречу, устраиваясь поудобнее на его груди. Сэнку ощутил, как от этого простого действия радость прижалась к его рёбрам изнутри. Он чувствовал себя странно глупым, опьянённым, колокольный звон раздирающих нежностью чувств будто вибрировал прямо в его костях, требуя выхода. Он обнял Гена, притягивая к себе ещё ближе. — Я люблю тебя. Ген тихо мурлыкнул, щурясь в солнечных лучах. — И я тебя, Сэнку-чан… — Как ты себя чувствуешь? — Сэнку осторожно провёл кончиком пальца по самому налитому кровью укусу на его шее. — Лучше, чем когда-либо, клянусь, — он усмехнулся, качая головой. — Вот я просто лежу с тобой рядом, а меня так штырит, так эйфорией по венам долбит, как ни одной наркоте не удавалось. Сэнку поморщился. — Мне принять это как комплимент? Ген театрально прижал ладонь к груди. — Сэнку-чан, я буквально сказал, что ты мой личный сорт героина, какую ещё отсылку на великую классику тебе нужно услышать, чтобы понять весь масштаб моих комплиментов? — Какую ещё отсылку? — О, боги, только не говори, что ты не смотрел «Сумерки»?! — Чего? Какие ещё «Сумерки»?.. — О, нет! Наши отношения начались с разочарований… — театрально прошептал Ген, делая вид, будто ему разбили сердце, и Сэнку расхохотался. — Ты угрожал мне романтическими комедиями, это одна из них? — Он называет «Сумерки» романтической комедией, но я всё равно его люблю… — Ген говорил куда-то в воздух, словно обращаясь к невидимым зрителями, до нелепого драматичный, но, не выдержав в итоге накала страстей, спустя секунду звонко рассмеялся, уткнувшись Сэнку в ключицу. — Почему я так счастлив рядом с тобой, Сэнку-чан? Как тебе это удаётся? Сэнку забрал у него чашку, из которой уже раз десять за последние пять минут норовил пролиться кофе, и сгрёб Гена в охапку, укладывая себе на грудь, подхватывая под упругие ягодицы, целуя в нос, в щёки, в заливисто хохочущий рот, в глупо длинные пушистые ресницы… — Просто я люблю тебя, вот и всё. — Вот и всё? — Ген тихо рассмеялся, послав по спине Сэнку волну сладкой дрожи, и шутливо укусил за ухо. — Это вот такая у вас научная аргументация? А какие ваши доказательства? — Хитро-хитро уточнил он, закусывая нижнюю губу, и невозможно было не поцеловать его в этот момент. Его губы были горячими и немного горькими от кофе, который он только что пил. Придётся целовать, пока снова не станут сладкими… Ген мягко застонал в затянувшийся поцелуй, прижимая Сэнку ближе, царапнул его затылок ногтями, и стало понятно, что поцелуями этим утром — первым их совместным утром в истории! — дело явно не ограничится. Не то чтобы Сэнку собирался этому сопротивляться — слишком уж упоительно было уступать. Так же, как и вчера вечером. Хотя, нет, вчера вечером всё было ещё упоительнее — видимо, в силу какой-то особой эмоциональной уязвимости, захватывающей дух новизны происходящего для них обоих и добротной поездки на эмоциональных качелях во все предыдущие месяцы. Вчера вечером Сэнку казалось, что его мир перевернулся и уже никогда не будет прежним. Впрочем, так оно и было. Когда прошлым вечером Ген, яростный и благоговейный, сидел на его бёдрах, стоило ему выдать своё «если мы, наконец, всё выяснили, может, ты уже трахнешь меня, чёрт возьми?», Сэнку уже не смог найти в себе ни одной причины ему не поддаться. Поэтому он рванул вперёд, вверх, вонзаясь в его губы со всей накопленной страстью, и Сэнку был удивлён случившимся поцелуем почти так же, как и Ген. Это был внезапно и неуравновешенно, в этом было слишком мало утончённости и слишком много зубов, но Сэнку отчаянно хотел поверить во все те слова, что были сказаны ранее, и понял, что сойдёт с ума, если не захватит эти губы здесь и сейчас. Мгновение Ген словно кипел досадой и негодованием, что ему не дали закончить речь, но сразу смирился с захватническими настроениями Сэнку и вжался в него сам, что есть силы. Они валялись на полу его рабочего кабинета — первой комнаты, которая попалась Сэнку по дороге из прихожей, запутавшись в одежде, стукаясь зубами друг о друга и коленками — о паркет. Это было идеально. Длился этот хаос, слава энтропии, недолго, спустя несколько секунд триумфальной победы животной похоти над разумом, они сумели вновь обрести хоть какое-то самообладание: одной рукой Ген скользнул вверх и запутался в волосах Сэнку, нежно и цепко, а другой обхватил его за шею, притягивая ещё ближе. Ген мягко провёл языком по его нижней губе, умоляя о приглашении, и Сэнку вспыхнул — все эти абсурдно долгие полгода подавленного желания вырвались вдруг на первый план. Он сжал его бёдра, казалось, до синяков, царапая кожу выше и выше, пока пальцы не впились в нежную кожу на ягодицах, сминая их, словно тесто, и Ген заскулил в поцелуй, этим маленьким звуком срывая Сэнку крышу ещё основательнее. — Ген… — Его голос прозвучал грубо даже для собственных ушей. — Хочу тебя… — Неужели? Два часа стоического сопротивления, и ты, наконец, сам изъявляешь инициативу! — Ген хихикнул и чуть отстранился, вызывая у Сэнку прилив лёгкой паники от внезапной потери контакта, и принялся стягивать со своих лодыжек брюки, которые всё ещё глупо болтались на нём кандалами. Управившись, он замер как вкопанный, озираясь по сторонам, и глянул на Сэнку с тем озорным выражением в стальных глазах, которое ассоциировалось исключительно с очередными неприятностями. Сэнку вопросительно выгнул бровь, и на красивом лице Гена появилась ухмылка, от которой по внутренностям пробежал удушающий жар. — Если так подумать, мне, конечно, очень нравится идея, что каждый наш с тобой секс происходит в каком-то странном месте, но, может, всё-таки в спальню? — Ген… — Побалуй меня? Ну, чёрт возьми, как Сэнку мог отказать ему в такой просьбе? Всё его тело пронзало острыми вспышками сдерживаемого возбуждения, его член был одной большой болезненно-воспалённой зоной, жаждущей внимания, но он всё равно заставил себя встать, задыхаясь, когда Ген подошёл к нему стремительно и с такой соблазнительной грацией, которую Сэнку никогда не надеялся почувствовать на себе снова. Тонкие, хрупкие руки плавно скользнули вокруг его шеи, притягивая к себе для ещё одного голодного, жадного, жгучего поцелуя, который ощущался как клеймо, как заявление о принадлежности, и Сэнку опустил руки ниже — на выпуклый, мягкий, такой упругий и соблазнительный зад и, сдавленно рыкнув, подхватил Гена под ягодицы и поднял. Тот тихонько вскрикнул, от неожиданности прервав поцелуй, и обхватил ногами бёдра Сэнку, устраиваясь так уютно, словно всегда тут был — впрочем, в тот самый первый раз у них всё начиналось ровно так же. Тогда Сэнку держал его под ягодицы и втрахивал в кафель, не ощущая его веса в похотливом мареве экстаза, сейчас же Сэнку почти умирал от нежности и ни на что на свете не променял бы эту драгоценную тяжесть. Ген смотрел на него сверху вниз терпкими блестящими глазами, прикусывая губу в нетерпении, и зачарованно гладил по щекам. — Сэнку-чан, спальня. И Сэнку ринулся в коридор, по пути сбивая косяки, изворачиваясь, лишь бы не поранить Гена, но всё это сейчас было неважно, потому что Ген сладко и хитро целовал его лоб, его, висок, его ухо, щекоча языком самую кромку — и всё это было очень приятно. В красном тумане возбуждения даже расположение собственной спальни помнилось смутно. Добравшись до, кажется, нужной двери, Сэнку рванул на себя ручку, та распахнулась — и на них полетела швабра, тряпки и ещё какая-то хрень, которую после последней уборки он запихнул внутрь с мыслью «и так сойдёт!». Вот же дурак! Щётка с длинной ручкой в полёте едва не стукнула Гена по затылку, но Сэнку в последнее мгновение успел шарахнуться в сторону и больно приложился локтём об стену, прямо по самому болючему нерву, но хватки своей не разжал. Не хватало ещё, чтобы Ген, его хрупкий, нежный, и так ещё израненный и бледный, упал и сломал себе что-нибудь. Но тот, кажется, не понял всей величины подвига Сэнку, лишь выпустил изо рта его ухо и тихо рассмеялся, уткнувшись лбом в висок. — Такой нетерпеливый, любовь моя, — прошептал он, обжигая его своим дыханием, и, длинно лизнув шею, осторожно прикусил уголок челюсти, опускаясь вниз, всасывая тонкую кожу, клеймя уже буквально. Честно говоря, было бы гораздо проще, если бы он этого не делал — от этих нехитрых, но крайне действенных манипуляций у Сэнку кружилась голова и подгибались колени, что в их нынешнем положении было опасно для целостности обоих. Они завалились на кровать вместе, сплетаясь конечностями и вжимаясь друг в друга так, будто каждый миллиметр воздушной прослойки между их телами причинял физическую боль. Ген почти умоляюще скулил, скользя ладонями по рукам Сэнку, когтисто и жёстко царапая его кожу. — Я, блядь, думал, этого никогда не случится… Сэнку зарычал, перекатывая их по постели, пока не оказывался верхом на Гене, наклоняясь над ним, позволяя их дыханию смешаться, позволяя своим глазам закрыться, в то время как сам он всем своим существом просто наслаждался пряным, сладковатым запахом своего любимого человека, их близостью, осознанием того, что у них впереди вся ночь, вся вечность. Сэнку ощутил, как что-то у него в груди удовлетворённо, радостно урчит. Кажется, он и сам заурчал — потому что Ген рассмеялся, легко и звонко, и чуть качнулся вверх, чтобы снова поцеловать. О, святая сингулярность, его упругий язык был жидким пламенем, и Сэнку, утопал в нём, в его запахе, в его близости, ощущал вкус летнего солнца, мёда и соли, цветочной пыльцы, розмарина и спелых персиков — таким был Ген, пряным, сладким, свежим, захватывающим. Ген нежно впился ногтями в его кожу головы, вызывая укол сладкой боли, и Сэнку почувствовал, как член беспомощно напрягся в спортивных штанах, напоминая о себе. Когда эти нежные губы оторвались от его губ, спускаясь мягкими, влажными поцелуями вдоль его челюсти, вниз по линии шеи, Сэнку, наконец, глотнул воздуха, осознавая, что настолько погрузился в происходящее, что забыл дышать. Ген провёл языком по ямочке над ключицей, скользнув прохладной ладонью вниз, любовно сжимая его грудную мышцу, и Сэнку почувствовал, как желудок напрягся от этих ласкающих прикосновений, чёрт, это было так приятно, почти невыносимо приятно, и, блядь, сам Ген ещё никогда не прикасался к нему так, ни в один из тех случайных разов, когда они оказывались вместе — он позволял ласкать себя, но сам не проявлял подобной инициативы. От мысли, что, чёрт возьми, наконец-то, Ген так же, как и он, желает Сэнку, так же хочет к нему прикасаться, так же хочет его ласкать, Сэнку снова сжал его бёдра, так сильно, что пальцы побелели. Он почувствовал тонкую ухмылку Гена где-то на своей шее. Вдруг Ген вцепился в него, подался вперёд, и в следующую секунду Сэнку уже оказался опрокинутым на спину. От этой редкой демонстрации тщательно скрываемой физической силы у Сэнку, кажется, начали плавиться внутренности — так это было невозможно горячо. Ген по-царски уселся на его бёдра, вжимаясь задницей во всё ещё затянутый текстильными оковами член, и посмотрел на его обнаженную грудь с чем-то вроде благоговения, как будто Сэнку был каким-то произведением искусства, какой-то статуей, вырезанной из мрамора, а не совершенно обыкновенным ботаником, который год назад недолго ходил в спортзал. Ген жадно гладил его руками, то сжимая, то нежно царапая, и смотрел так жарко, так пьяно, словно поглощая его. Всё это было больше, чем Сэнку мог вынести. — Ген…. — его голос звучал хрипло и разбито, но это было вообще не важно. — Я так скучал по тебе всё это время. Я так тосковал по тебе, Ген. — Сэнку-чан… — Я мечтал прикоснуться к тебе вот так, — Сэнку поймал его прохладную ладонь, припадая губами к чуть мозолистым кончикам хрупких и длинных пальцев, — месяцами, Ген. Месяцами… — кажется, ему ещё никогда не было так трудно сосредоточиться, как прямо сейчас, когда до слёз, до боли, до зуда под кожей желанное тело Гена наконец-то снова было так близко, ближе, чем когда-либо, но Сэнку нужно было ему всё рассказать. Он поцеловал каждую костяшку его пальцев, центр ладони, тоненькую кожу на запястье, поднимаясь губами всё выше. Кажется, вот так прикасаться к нему вызывало привыкание, потому что чем больше Сэнку его трогал, тем сильнее ему хотелось ещё. — Я не знал… — разбито прошептал Ген, опускаясь ниже, укладываясь грудью на его грудь. — Когда ты лежал в моих руках, бездыханный и весь в крови, я умолял Вселенную вернуть тебя мне, дать мне ещё хотя бы один шанс просто увидеть твои прекрасные глаза, — воспоминания о той роковой ночи накатили удушающей волной, и Сэнку едва ли не зарыдал, горький всхлип вырвался из его груди так внезапно, что стало больно. Под рёбрами пекло бушующим пламенем от одной лишь возможности сказать о своих чувствах, о возможности быть, наконец, услышанным. Он подался вперёд, поднимаясь, усаживаясь вместе с Геном с тихим рыданием, уткнувшись лицом в его мягкую кожу, и принялся целовать тонкий розовый шрам — прямо в том месте, где лёгкое пронзил самый обычный кухонный нож, ощущая, как по щекам снова льёт горячая солёная жидкость. — Я едва ли не молился тогда, я был готов отказаться от всего, отдать что угодно, лишь бы ты остался со мной. — Я не знал! — У меня есть твой цветок, — внезапно вспомнил Сэнку и выпрямился, хмуро вытирая слёзы с лица, твёрдо заглядывая прямо в сияющие кошачьи глаза. Ген смотрел на него с таким восхищением, будто вид Сэнку со слезами на щеках — это нечто, достойное благоговейного трепета, или, что более вероятно, когда имеешь дело с музыкантом, нечто, о чём можно слагать песни. — Тот бумажный цветок, который ты сложил из салфетки, когда был здесь в свой день рождения, помнишь? Я сохранил его. Смотрел на него время от времени. Я не мог заставить себя избавиться от этой крохотной частички тебя, которую мне было дозволено иметь. — Сэнку-чан… что же ты творишь со мной? — Ген выдохнул с дрожащим скулением, тяжело дыша от нахлынувших эмоций, запрокидывая голову назад, в потолок. По острой скуле стекла слеза, и Сэнку не выдержал. Он снова припал губами к его шее, зарылся лицом в его ключицы, прерывисто вдыхая его запах, сводящий с ума. Головокружительно, как тело Гена идеально прилегало к его телу, как чертовски правильно он ощущался в его руках, плотно прижавшись к его груди. Его ноги, такие до смешного длинные, обхватывали талию Сэнку так, будто они были созданы именно для этого. — Я люблю тебя, — выдохнул Сэнку, прикусывая тонкую косточку его ключицы, — люблю, люблю. Посмотри на меня, ну же… — Сэнку обхватил ладонью его челюсть, наклоняя голову, и Ген моргнул раз, два, распахнул глаза, затуманенные и словно почерневшие, его зрачки были такими огромными, что затмевали всю сталь радужных оболочек. Сэнку смотрел на него, прекрасного, идеального, живого, и словно заново знакомился с ним, открывая для себя эту новую его часть, влюбляясь в него, кажется, ещё сильнее. — И я люблю тебя, Сэнку-чан, — Ген наклонился, чуть извернул голову, чтобы коснуться его губ и выдохнуть свои слова прямо в них. — Ты лучшее, что случалось со мной в жизни. Не сомневайся в этом ни на секунду. И Ген поцеловал его так, словно хотел попробовать на вкус каждый его чёртов атом, словно хотел насладиться им до глубины души, он целовал его со всей силой, со всей страстью, будто он мог умереть, если оторвётся от его губ, он целовал его горячо и всепоглощающе, словно мира не существовало, будто времени не существовало — только они, их губы, их тела и блуждающие по коже руки. Они целовались так, будто хотели раствориться друг в друге. И Сэнку ещё никогда не чувствовал себя таким открытым, таким полностью видимым, обнажённым до самой кожи, до самых костей, а то и куда глубже. Юркий язык Гена был просто несправедливо талантлив, но, с другой стороны, если бы Сэнку познал всю прелесть его поцелуев раньше и на трезвую голову, он бы попросту сошёл с ума без возможности испытать это снова. — Мне жаль. Мне очень жаль, Сэнку, что всё это случилось с нами, — он шептал сквозь поцелуи, задыхаясь, — я не знал, что всё это время ты жаждал того же, что и я. Я не- — Я скучал по тебе, — Сэнку шептал ему в ответ, — я думал, что это убьет меня, как сильно я скучал по тебе. Это, наверное, странно, да, потому что мы виделись каждый день, мы общались, мы дружили, блядь, у меня от слова «дружба» уже глаз дёргается, клянусь, но я всё равно так скучал по тебе. Даже не по тебе как таковому, а по тому, чего у нас толком и не было никогда. Я скучал по твоей коже, по твоему запаху, по твоим губам, это не давало мне спать по ночам, это отвлекало от работы, это было похоже на сумасшествие, то, как я страстно скучал по возможности к тебе прикасаться… это безумие, да? Ген тихо рассмеялся, качая головой. — Нет, нет, любовь моя, это не безумие! Я понимаю тебя. Я скучал по тебе тоже! — Его голос звучал так легко, словно это признание стащило камень с его груди. — Боги, я так сильно скучал по твоим рукам, по твоим губам, по вкусу твоей кожи, чёрт… Я думал о тебе каждый божий день. Клянусь, только мысли о тебе помогли мне пережить всё это, завязать с наркотиками, выкарабкаться из этой липкой депрессивной бездны, выслушивать все шуточки Кокуё-сана, боги, Сэнку-чан, где вы его раздобыли? — Он усмехнулся и взял лицо Сэнку в ладони, нежно поглаживая скулы большими пальцами. — Только надежда, что если я справлюсь, то ты снова посмотришь на меня… ну, не как на друга, давала мне сил. — О, блядь, я совершенно точно смотрел на тебя не как на друга, на друзей у меня обычно не стоит… — Сэнку покачал головой, усмехаясь. Ген хохотнул и легонько нажал на его плечи, укладывая Сэнку обратно на спину. — В таком случае, мы оба с тобой нагрешили. Твоё селфи в костюме буквально единственная моя порнография весь этот месяц. — Не знал, что тебя так возбуждают костюмы. — Меня возбуждают галстуки цвета марсала, — он выгнул бровь, выдержав ироничный взгляд Сэнку, когда одна его рука скользнула вниз по груди, к шнурку его спортивных штанов, дразняще проведя самым кончиком пальца по вызывающе-твёрдой эрекции Сэнку, — и крепкие стояки. От невыносимо приятного, долгожданного, но недостаточного прикосновения к своему ноющему члену Сэнку едва ли не хныкнул. — Чёрт возьми, Асагири, ты же так хотел трахаться, может, давай уже? — Ммм, разве терпение не должно быть твоей сильной стороной, Сэнку-чан? Ты же чёртов космонавт… — Хитро улыбнувшись, Ген жадно огладил его торс ладонями и двинулся вниз по его телу, поцеловал ямочку между ключиц, провёл языком до соска и, обхватив его губами, немного пососал. Тело Сэнку неконтролируемо выгнулось навстречу этой ласке само, без малейшего участия со стороны мозга. — Ах! — Кажется, это вскрикнул Сэнку, но он сам не успел этого отследить. Ген будто его не слышал, заворожённо глядя на дрожь Сэнку и табун мурашек на его груди. — О, чёрт, — прошептал он, на мгновение ткнувшись лбом куда-то ему под сердце, — какой ты чувствительный. Я готов кончить, просто глядя, как ты реагируешь. А если я сделаю так… — он снова вобрал в рот сосок, крепко сжимая губами, и принялся мягко его покусывать. От смеси кайфа и лёгкой боли у Сэнку зазвенело в ушах. Он вплёл пальцы в чёрно-белые пряди, оттягивая его невыносимо дразнящую голову. — Легко тебе говорить, когда сам уже разок кончил, да? Ген смешливо закатил глаза, снова приласкал растревоженный сосок языком и, отстранившись, подул на влажную кожу. Струя прохладного воздуха будто хлестнула маленькой плетью по обнажённым нервам. Сэнку протяжно застонал, сильнее сжав пальцы в его волосах. — Чёр-р-рт, — выдохнул Ген и, мягко отведя его руку от своей головы, продолжил своё нисхождение — провёл носом вдоль солнечного сплетения, лизнул выступающее ребро и, наконец, подцепил пальцами шнурок спортивных штанов и потянул, развязывая узелок. От этого действия Сэнку крупно вздрогнул, и Ген одобрительно хмыкнул. Медленно и сознательно он стянул эту чёртову ткань, и Сэнку вздохнул с облегчением, когда его член вырвался на свободу, и этот вздох превратился в дрожь, когда пальцы Гена деликатно скользнули по его длине. — Ну, наконец-то, блядь, — вырвалось из груди у Сэнку. Ген рассмеялся. — О, боги, Сэнку-чан, ты когда-нибудь слышал, ну, знаешь, о прелюдиях? — А ты когда-нибудь слышал о том, чтобы просто заткнуться и раздвинуть ноги? — Да, но, к сожалению, меня такой подход не устроил, и, как видишь, я здесь, — легко пошутил в ответ Ген, крепче обхватывая ладонью член Сэнку, качая его вверх-вниз с благоговейной дрожью в глазах. После столь долгого, блядь, и столь томительного ожидания, это прямое трение казалось до боли приятным, и Сэнку хрипло выдохнул через нос, едва сдерживая стон, когда Ген особенно сладко обвёл головку большим пальцем. — Бля, ты огромный. Как эта штуковина помещалась внутри меня? Ладно, в прошлый раз, я был под кайфом, но в первый-то раз я был трезвый, как стёклышко! Как ты вообще натягиваешь на него штаны? Сэнку отупело моргнул. — Легко и просто, так же, как ты заглатывал его тогда, в библиотеке. Ген тихо и весело рассмеялся, опаляя своим дыханием чувствительную плоть, продолжая ласкать его член едва заметными прикосновениями, грозившими довести Сэнку до безумия. Ген лукаво глянул на него из-под отросшей чёлки, дьявольски ухмыляясь. — Тебе повезло, что я точно знаю, чего хочу сегодня вечером, и я хочу, чтобы этот чудовищно-потрясающий член втиснулся в мою тугую маленькую задницу, хочет он этого или нет. Мы заставим это сработать, — он прошептал драматично до нелепости, и Сэнку не выдержал, расхохотавшись счастливо и полной грудью. Чёрт, он был влюблён, так по-идиотски и так безоговорочно. Но чувство влюблённости, увы, не спасало от пульсирующего жара в его стояке, который молил об освобождении. — Ген, умоляю, сделай со мной уже что-нибудь, мне очень нравится твоё внимание, но если ты не прикоснёшься ко мне в ближайшем будущем, я сойду с ума. — Знаешь, — мягкий голос Гена был таким же непринуждённым, как если бы они обсуждали очередную идею Рюсуя для стартапа. — Всякий раз, когда я видел тебя, я вспоминал об этом эпизоде в библиотеке и думал, как же, блядь, отчаянно сильно я снова хочу ощутить твой вкус. Сэнку тяжело сглотнул, и не только из-за этого горячего признания, и не только из-за того, что самый потрясающий мужчина во всей грёбаной Вселенной стоял перед ним на коленях, а потому что он знал эту потребность, знал, каково это — тихо и молча мечтать вкусить то, чего хотелось больше всего, но что было совершенно недоступно. — Ебать! Вероломно и без предупреждения о нападении, благословенные губы Гена окутали его тугим, обжигающим жаром, который, казалось, окончательно лишил Сэнку рассудка. Одной рукой Ген нежно поглаживал его бедро, а другой скользил по его члену вместе с талантливым ртом. Он выстроил безупречный ритм, совершенный, идеальный, достижимый только истинным музыкантом, — ритм, от которого у Сэнку дрожало дыхание и пот стекал по вискам, пока тонкие пальцы и нежные губы рассекали его фирменный стоицизм на мелкие кусочки. Как не верить в богов, если его член сейчас во рту у истинного божества? Тяжёлое дыхание эхом отдавалось в тишине, его сопровождали лишь непристойные влажные звуки пылкого поклонения Гена его телу, и Сэнку, чёрт возьми, готов был с наслаждением принимать каждую унцию этой демонстрации преданности. Когда рука, что лежала на его бедре, скользнула ближе к промежности, нежно обхватывая яйца, Ген расслабил горло, опуская голову ниже, и ещё ниже, пока не уткнулся носом в его лобок, и из Сэнку вырвался длинный хриплый стон — о, чёрт, этот безумец и правда снова это сделал! Бёдра Сэнку крупно задрожали от ощущения ребристого жара его гортани вокруг себя, целиком. Сэнку скорее почувствовал, чем увидел самодовольную улыбку Гена, и это разорвало последнюю тоненькую ниточку, на которой держалось его самообладание. Проявив силу, удивившую даже его самого, Сэнку буквально оторвал Гена от себя и, переворачивая, швырнул на постель. На мгновение в каком-то очень далёком уголке его разума промелькнул страх, что Сэнку как-то перегнул палку и напугал его, но, вглядевшись в потемневшие, пылающие едва ли не животной похотью кошачьи глаза, в крайне настойчивую эрекцию, что сочилась, прижимаясь к его подтянутому животу, Сэнку понял, что всё было как раз наоборот: он показал Гену свою самую тёмную сторону, и тому это понравилось. Внезапно каждая клеточка его тела, которая не касалась Гена, заболела, а каждый глоток воздуха, который они не делили между собой, обжигал, как дым. Сэнку рванул к нему, завладевая его губами, сжимая в руке его налитый член, тяжёлый и чертовски горячий, и звонкий протяжный стон, который вырвался из этого благословенного рта, стоил того, чтобы даже разорвать поцелуй. Сэнку часто слышал его голос: он слушал на репите его песни, он ходил на его концерты, последние полгода он болтал с ним чаще, чем с кем угодно другим, но, чёрт возьми, нежный голос Менталиста ещё никогда не звучал для ушей Сэнку так мелодично, как сейчас — хриплый, отчаянный и пронзительно-стонущий, эхом отдававшийся в тишине квартиры. Ген непроизвольно дёрнул бёдрами вверх в неистовой жажде большей ласки, и Сэнку с радостью подчинился его желанию, прижавшись губами к его восхитительной длинной шее, всасывая яркий бордовый синяк на белоснежной коже, вгрызаясь зубами в его горло, но так, чтобы нечаянно не заглушить те сладкие звуки, что срывались с его губ. — Я… ах, чёрт, Сэнку-чан, я не хочу драматизировать, — заикаясь, выстонал Ген, и его голос звучал так красиво, задыхающийся и разбитый, — но если ты не войдёшь в меня в самое ближайшее время, я могу умереть. Сэнку немного злорадно усмехнулся. — Да что ты говоришь, Ген? А ты слышал что-нибудь о прелюдиях? — Нет, но я слышал что-то о том, чтобы заткнуться и раздвинуть ноги, — со слабым смешком выдохнул Ген, уже через секунду захлёбываясь очередным стоном. — Но эта концепция, как правило, сопровождается удобно припрятанными неподалёку флаконами со смазкой, у тебя случайно нет такого? Сэнку задумчиво посмотрел в сторону тумбочки, где точно валялся бутылёк лубриканта, но, блядь прямо сейчас, чтобы оторвать его от Гена, Вселенной потребовалась бы сила, куда более могущественная, чем ядерное притяжение. Впрочем, Ген, поймав его взгляд, и, видимо, осознав, что Сэнку не в силах передвигаться на такие невыносимые расстояния, как пара метров, тяжело вздохнув, выкарабкался из-под Сэнку и потянулся к заветному ящику, стоя на четвереньках. И, чёрт возьми, глядя на эту сочную румяную задницу, в воспалённом похотью сознании Сэнку возникла одна потрясающая идея. — Ген, залезь на меня. И повернись. — Обычно Сэнку был не из тех, кто отдаёт приказы в постели, но мысль о том, чтобы вгрызться в эту роскошную задницу была слишком заманчива. Ген обернулся с лубрикантом в руках, и удивлённо склонил голову вбок. На мгновение Сэнку забеспокоился, что недостаточно хорошо описал позицию, но Ген странно-темно посмотрел на него, закусив нижнюю губу, будто он собирался что-то сказать, но ещё не был уверен, стоит ли ему это говорить. Сэнку выжидающе выгнул бровь. Наконец, Ген, недоверчиво глядя, подобрался к Сэнку поближе. — Ты… предлагаешь мне шестьдесят девятую позу? Сэнку пожал плечами. — Наверное? Я просто… мне просто пришла идея, и… Ген улыбнулся — ласково, нежно, заигрывающе. — Ты полон сюрпризов, Сэнку-чан… — он вложил в его ладонь тюбик смазки и перекинул одну ногу через грудь, становясь спиной к его лицу. Он обернулся через плечо, глядя хитро и мягко, и от этого взгляда у Сэнку тонко зазвенело в солнечном сплетении. — Что это на тебя нашло? Рубрика экспериментов? — Я же сказал, что намерен окончательно сломать тебе секс, — усмехнулся Сэнку, восхищённо проводя ладонями вверх по его бёдрам. — Блядь, я обожаю твою задницу. — Ну, наслаждайся, сейчас она окажется непристойно близко к твоему лицу, — он усмехнулся, и спустя несколько мгновений его губы уже лениво скользили по головке члена Сэнку с явным вожделением. Он принялся целовать весь его ствол, с напором обводя языком каждую венку, с такой отработанной лёгкостью, будто делал это уже раз сто, не меньше. Дразняще щекотнув уздечку, Ген насадился на член до самого основания, и, наконец откинулся назад, опуская бёдра прямо над лицом Сэнку. И, чёрт возьми, это было прекрасное зрелище, на котором Сэнку поспешил сосредоточиться, которому решил посвятить себя, чтобы отвлечься и не кончить от ощущения влажного жара этого потрясающего рта вокруг себя. Он скользнул руками по мягкой коже округлых ягодиц, сжимая их в две большие пригоршни и осторожно раздвигая. — Ты великолепен, — выдохнул Сэнку и, даже не колеблясь, потянулся вперёд, утыкаясь лицом прямо в нежную розовую расселину, вдыхая пряный мускусный запах своего любимого человека, и застонал, прижимаясь губами к гладкой тонкой кожице у входа. Сэнку высунул язык, осторожно лизнув его на пробу — всё-таки, это был первый его подобный опыт. Кожа Гена в этом самом интимном месте была нежной-нежной, бархатистой и очень горячей, и Сэнку лизнул ещё, уже куда увереннее и с большим напором. Ген тихонько заскулил вокруг его члена, выгибая спину в безмолвной просьбе большего. — Могу с уверенностью сказать, что ещё никогда ни у кого не было настолько благоговейного выражения лица, когда он пялился на мою задницу, — прошептал Ген, пытаясь его поддразнить, но звучало это неубедительно — насколько взволнованным и дрожащим от удовольствия был его голос. Сэнку лишь мысленно усмехнулся от этой дерзости — вот он, его Менталист, взорвавший его мозг, нахальный и игривый, такой, каким Сэнку узнал его, каким он был в самую первую их встречу, и проигнорировал этот комментарий, слишком увлечённый своей работой, своей новой и чертовски интересной исследовательской задачей, чтобы отвлекаться на глупую болтовню. Он тщательно и жадно вылизывал нежное колечко мышц, разглаживая языком каждую бороздочку трогательно-бархатистой кожи, впиваясь пальцами в упругие бёдра, останавливаясь лишь для того, чтобы прикусить эти дьявольски соблазнительные ягодицы раз или два, каждый раз получая резкий шлепок по голени и возмущённое шипение, посмеиваясь от этой реакции. Чёрт, как же Сэнку его любил, просто безумие какое-то. Ген в его руках дрожал и плавился, слегка извиваясь от прикосновений едва отросшей щетины Сэнку к своим самым мягким, самым интимным местам, тихонько постанывая с членом во рту, и эти вибрации растекались под кожей у Сэнку расплавленной магмой. Волшебно. Потрясающе. Удивительно. Как только Ген расслабился и перестал извиваться от чрезмерной чувствительности, Сэнку скрутил язык, решаясь впервые исследовать его изнутри, и осторожно протолкнулся в его нежное нутро. Ген застонал, низко и гортанно, явно теряя контроль. Сэнку, взбудораженный такой реакцией, не дал ему шанса прийти в себя, проталкивая язык ещё глубже, ещё сильнее, жадно вылизывая мягкую кожицу, ощущая, как вход Гена трепещет прямо под его губами. С каждым движением его языка минет, который делал Ген, становился всё более неловким и бессистемным, но Сэнку не возражал. Он упивался каждым этим маленьким звуком наслаждения, каждым дрожанием его бёдер, и с каждым тонким стоном и почти что жалобным скулением в его груди расцветало что-то животное, хищное, и он вылизывал Гена всё более жадно и яростно. Когда его язык проник особенно глубоко, Ген едва ли не согнулся пополам, качнувшись навстречу рту Сэнку, и так звонко застонал его имя, словно это было какое-то волшебное слово. — Ах! Сэнку-чан, чёрт возьми, мне так хорошо, — он лепетал почти бессвязно, видимо, уже не в силах сосать член в бесконечном потоке наслаждения. Он пытался дрочить Сэнку дрожащей рукой, но у него плохо получалось, он весь словно растекался, и его очевидное удовольствие лишь подстёгивало энтузиазм Сэнку. — У тебя так хорошо получается… Где, чёрт возьми, ты этому научился? А, знаешь что, не важно, мне не нужно это знать, пожалуй, я просто хочу- ах! блядь, а-хнн, блядь… Боги, да, да, да, не останавливайся. Пожалуйста, не останавливайся. Ах, ещё, ещё, родной мой, да… Этот поток бессвязного шёпота вызвал у Сэнку то ли рык, то ли смешок, и он отстранился ровно настолько, чтобы Ген услышал его слова. — Ген, я обожаю твой голос, но, умоляю, займи свой рот чем-нибудь стоящим. Что ж, Гену не нужно было повторять дважды, Ген почти набросился на него, проглатывая его член до основания без малейшего предупреждения, с упоением, с первобытным вожделением двигая головой и втягивая щёки, и теперь застонал уже Сэнку, до хрипа, до дрожи в коленках, задыхаясь наслаждением. Блядство, как же ему повезло с этим удивительным человеком! Сэнку снова длинно лизнул заласканную узкую впадину, жадно толкаясь в него языком, и теперь, вместо слов, из Гена вырывались тихие стоны и тонкие всхлипы удовольствия, которые оказалось ещё труднее выносить. Сэнку чуть двинул бёдрами навстречу его рту, толкаясь глубже. Ген гортанно застонал, послав по члену убийственно-приятную вибрацию, и Сэнку, не выдержав, ворвался глубже в эту горячую глотку в неконтролируемом порыве. Было так чертовски хорошо, до умопомрачения, до красного тумана перед глазами и до невнятных воплей, которые он каким-то чудом умудрялся сдерживать в себе, срываясь только на отчаянные стоны. Ген подался вперёд, подхватывая движение его бёдер, активнее качая головой, насаживаясь резче, глубже, и так при этом сладко и безостановочно скулил от собственного удовольствия, что Сэнку не выдержал этого марафона наслаждений и с очередным рваным стоном излился прямо в его узкое горло. Ген выпустил член изо рта с влажным хлюпаньем и положил голову Сэнку на бедро, пытаясь отдышаться. Сэнку, стоило белой пелене экстаза чуть отступить, позволяя ему видеть, бросил на него взгляд, и, чёрт, в груди разлилась такая нежность, что стало больно дышать. Кошачьи глаза были чуть прикрыты веками, уголки тонких розовых губ чуть приподняты вверх в крошечной блаженной улыбке, и весь он выглядел таким довольным, совершенно как кот, которому достались сливки. Заметив его взгляд, Ген приоткрыл один глаз, нежно, сладко щурясь, и прошептал. — Один-один, Сэнку-чан… — его взгляд блеснул вызовом, когда он дразняще протянул: — И я пока ещё помню своё имя, собираешься с этим что-нибудь делать? Вот же нахальное существо! Сэнку тихо рассмеялся, нежно поглаживая его бёдра, целуя в клубнично-розовую от возбуждения и трения щетины ягодицу. — До рассвета ещё много времени, даже не думай расслабляться, — он схватил брошенный рядом бутылёк смазки, зубами выдергивая колпачок, и щедро вылил себе на пальцы. Нежное колечко мышц было уже заласкано достаточно, чтобы первый палец не встретил никакого сопротивления, лишь вызывая у Гена долгий и низкий стон. — Ещё, Сэнку-чан, ну же, я ведь не сахарный! Сэн усмехнулся. Кто бы мог подумать, что расслабленный и любящий Ген окажется в постели таким болтуном. Ну, когда его рот не занят. Сэнку осторожно засунул в него сразу три пальца, едва слыша собственные мысли из-за сладкого потока нескончаемых «да-да-да!», что полустонал, полушептал Ген, абсолютно потерянный в своём удовольствии. Он подался назад, блаженно насаживаясь на пальцы Сэнку, трахая сам себя, беспорядочно скользя ладонями по его ногам в поисках опоры. — Боги, Сэнку-чан, если твои пальцы делают мне так хорошо, что же со мной будет, когда я сяду, наконец, на твой потрясающий член! Я так хочу тебя, так хочу, пожалуйста, пожалуйста, Сэнку-чан… — Ещё немного, Ген, дай мне ещё пару минут, и я буду готов, — Сэнку успокаивающе провёл свободной рукой по его спине, слегка дразняще шлёпнув по заднице, и Ген почти захныкал. От всего этого зрелища, от Гена, такого податливого, мягкого, исполненного истомой вожделения, от всех этих ошеломляющих сознание звуков его явного удовольствия, от дрожащих вздохов и рваных тонких стонов — член Сэнку стремительно и нетерпеливо крепчал. Сэнку, чёрт возьми, был исследователем, и потому его мозг автоматически превратил процесс подготовки в комплексный анализ всех сладких точек его любимого. Сэнку проворачивал пальцы под разным углом, изучая, где Гену больше всего нравится, что вызывает в нём дрожь, а когда он начинает тихонько скулить… И, кажется, в какой-то момент Сэнку начал немного злоупотреблять этим знанием, неустанно и прицельно потирая пальцами простату Гена, потому что Ген очень быстро превратился в хнычущее, умоляющее и дрожащее месиво. И, чёрт, Сэнку вынужден был признать, что просто обожал его таким — раскованным и готовым, возбуждённым до предела, беспрестанно шепчущим его имя вперемешку с мольбами дать ему ещё. И, о, Сэнку готов был дать. И, ладно, возможно, просто возможно, но на данный момент Сэнку был более скрупулёзен, чем это было строго необходимо, его подготовка со всей очевидностью граничила с поддразниванием. В его оправдание, как Сэнку мог его не дразнить, когда Ген дразнил его всё это время всеми возможными способами? Кроме того, каждое движение его пальцев, каждое лёгкое покусывание нежных упругих ягодиц, было не то чтобы предназначено исключительно для того, чтобы мучить Гена, это в равной степени было потаканием его, Сэнку, эгоистичным желаниям, ну, потому что Сэнку никогда не видел и не слышал ничего более прекрасного, чем распростёртое на нём тело, дрожащее и жалобно скулящее от перевозбуждения. — Чёрт! Сэнку-чан, милый, я больше не могу, пожалуйста, Сэнку, я не могу… — Ген лепетал, но Сэнку не обращал на его задыхающийся шёпот особого внимания, уже привыкнув к постоянному потоку сладких вздохов, упиваясь ими, расплываясь в самодовольной усмешке от того, каким жадным и жаждущим ему удавалось сделать того холодного и отстранённого парня, каким Ген был ещё год назад. Сэнку снова с усилием погладил пальцами самое чувственное местечко Гена, и тот внезапно крепко сжался вокруг него с тонким стоном, всё его тело крупно содрогнулось, и его совершенно нетронутый член излился прямо на грудь Сэнку. Сэнку замер, немного ошеломлённый. — Ты только что…? — …ну, я пытался тебя предупредить… — Ген мягко вздохнул, едва ли не мяукнув, и его голос звучал более расслабленно, более удовлетворённо и более сыто, чем Сэнку вообще когда-либо слышал. Он чуть подался вперёд, словно растекаясь, обмякая безвольной тряпичной куклой, уткнувшись лицом в бедро Сэнку. Сэнку вытащил из него пальцы со скользким звуком. — Всё хорошо? — Он рассеянно вытер руку о простыни и с мягким восхищением потянулся к бёдрам Гена, любовно оглаживая, легонько шлёпая его по ягодице, подтягивая к себе, пока тот неохотно не вернулся в вертикальное положение. С этого нового ракурса Сэнку невольно залюбовался изгибом его узкой рельефной спины и пленительными ямочками на пояснице. Какой же красивый. Идеальный. Его. Собрав все свои силы воедино, Сэнку тоже подался вверх и сел, прижимаясь губами к розовой кромке нежного уха. — Два-один. Ты всё ещё помнишь своё имя? Потому что я всё ещё намерен тебя трахнуть и не отказываюсь от своих слов. Ген смешливо фыркнул. — Очень, блядь, на это надеюсь, потому что я всё ещё планирую испробовать твою хвалёную космическую выносливость на себе, — Сэнку тихо рассмеялся, целуя его в выпирающий шейный позвонок. Чёрт, почему всё это было так легко? Ни капли неловкости или заминок, ни толики беспокойства — будто они делали это тысячу раз, будто уже сотню лет обменивались шутками и вызовами… в груди Сэнку расцветало такое счастье, которое он даже не знал, что может испытать. Ничто доселе не могло сравниться с тем, как он целовал спину Гена, чуть взмокшую и пахнущую сладким, а Ген едва ли не урчал от удовольствия, расслабленный и мягкий в его объятиях. Спустя пару минут, видимо, окончательно придя в себя после оргазма, Ген снова обнял пальцами уже окончательно окрепший член Сэнку, медленно поглаживая, и обернулся через плечо с такой лукавой улыбкой, что невозможно было не согрешить. — Я вижу, ты готов продолжать? Уже через мгновение он чуть приподнялся на коленях и развернулся, высоко взмахнув ногой, такой невероятно гибкий и изящный, что у Сэнку перехватило дыхание, и приземлился прямо на бёдра Сэнку, сразу же хватая его за член. Сэнку, честно говоря, и так был на грани сумасшествия от рвущейся наружу прямо из-под рёбер невыносимой, испепеляющей нежности, он и так немного забывал дышать от восхищения каждым действием этого богоподобного человека, но теперь Ген смотрел прямо ему в лицо, и это совершенно точно не помогало Сэнку сохранять рассудок. Кошачьи глаза сияли вожделением, искрились чистым счастьем, в них плескалась любовь, так много любви, что можно было захлебнуться, и Сэнку захлёбывался. Нежные тонкие губы припухли, став ещё соблазнительнее, почти на грани разврата, налились глубоким и насыщенным красным, насыщенным настолько, что его невозможно не заметить, невозможно не желать их снова поцеловать. — Знаешь, мне не верится, что всё это происходит на самом деле, — Ген чуть надавил Сэнку на плечи, наклоняясь прямо к его лицу, и лучисто улыбнулся, яркий и дерзкий. Фарфоровые щёки раскраснелись приятным и живым румянцем. Ген выглядел таким совершенно довольным, таким счастливым, таким потрясающе сияющим, что в груди у Сэнку что-то сладко заныло, он чувствовал какую-то нежную слабость из-за этого, слабость из-за своего счастья. Сэнку хотелось, чтобы Ген всегда оставался таким — излучающим жизнь и тепло, таким довольным и беззаботным до глубины души. Ген нежно убрал с его лба выбившиеся пряди. — Я так долго об этом мечтал. Каждый раз, когда мы обнимались с тобой, часть меня отчаянно желала тебя поцеловать… — Стальные глаза, сияющие и яркие, задумчиво опустились вниз, нерешительно задерживаясь на губах Сэнку, и Сэнку не думал ни мгновение. Он просто сделал. Он вскочил, целуя Гена достаточно сильно, чтобы было больно, и Ген, немного сбитый с толку неожиданным напором, встретил его с тем же энтузиазмом, прижимаясь грудью к его груди, облизывая рот Сэнку с таким собственническим чувством, которое могло бы выбить Сэнку из колеи, если бы на месте Гена был кто угодно другой, но это был Ген. Долгожданный. Любимый. Такой, блядь, вкусный… — Я умирал изнутри каждый раз, когда ты называл меня другом, — признался Сэнку, выдыхая в его губы. — А я умирал изнутри каждый раз, когда называл тебя другом, — тихо рассмеялся Ген, оставляя крошечные поцелуи по линии его челюсти, — но я любил тебя. Люблю тебя. Люблю тебя, так сильно люблю… — Сэнку снова поймал его, целуя, сильно прикусывая припухшую нижнюю губу, не выдерживая переполнявших самую его суть чувств, и Ген глухо застонал ему в рот, запуская пальцы в его волосы. Ген, такой гибкий и горячий в его руках, снова двинул бёдрами, проезжаясь пахом прямо по эрекции Сэнку, и ещё, и ещё, плавно двигаясь приливной волной, живой и пылающий. Его член сладко тёрся между их животами, наливаясь, вызывая рваные вздохи, и Сэнку впился пальцами в его бёдра, раскачиваясь вместе с ним, целуясь, будто они друг для друга — грёбаный центр вселенной, будто солнце не взойдёт утром, если Ген не будет целовать Сэнку, будто Земля просто перестанет вращаться, если они когда-нибудь разойдутся… Когда они, наконец, отстранились друг от друга, это было только для того, чтобы Сэнку смог высказать самую первую мысль, что пришла ему в голову. — Я сходил от тебя с ума, Ген, каждый раз, когда видел, — он шептал ему в губы, чуть высовывая язык, чтобы дразняще по ним провести, отступая ровно в тот момент, когда Ген, в свою очередь, пытался его поймать и вновь углубить поцелуй. — Когда я увидел тебя на мотоцикле, подумал, что ты воплощение всех моих влажных подростковых поллюций, когда я прижимался к тебе тогда со спины, клянусь, я едва сдерживал свой стояк. А когда я увидел тебя за игрой в твистер, о, это была настоящая пытка. Я сидел в том кресле Рюсуя и думал, как бы мне так прикрыть палатку в штанах, чтобы не спалиться. С вечеринки на Хэллоуин я просто сбежал, потому что ты был таким сексуальным, таким соблазнительным, но танцевал не со мной, и я просто не мог этого выдержать… — Бля, — сквозь зубы и запыхавшись ругнулся Ген, сильно прикусывая губу, будто ещё сильнее возбуждаясь от этих слов. — Ты когда-нибудь… думал обо мне, когда?.. — Однажды, как раз, когда впервые увидел тебя на мотоцикле, — честно ответил Сэнку. — Но больше никогда, я не хотел переходить границы, которые сам же, дурак, и установил… — о, он напоминал себе об этом много, очень много ночей подряд, балансируя в опасной близости от потери самоконтроля в желании прикоснуться к себе под мысли о том, как же вкусно пахнет Ген и какой красивый у него голос. Но, в конце концов, принципиальность каким-то образом всегда побеждала, и Сэнку удавалось себя остановить. — Ты так говоришь, будто мне теперь нужно стыдиться, что я только о тебе в такие моменты и думал, — фыркнул Ген, протягивая руку, чтобы нежно заправить ещё одну выбившуюся прядь волос за ухо Сэнку. Сэнку, буквально плавясь от его внимания, чуть повернул голову, чтобы поцеловать невероятно мягкую кожу на тонком запястье. — Все эти границы давно были стёрты, любовь моя… Сэнку снова тихо рассмеялся, и от этого крошечного движения их члены снова потёрлись друг о друга, напоминая, как сильно они оба были возбуждены. — Ты всё ещё хочешь меня? — Мягко уточнил Сэнку, протискивая руку между их телами и сжимая свой член. Кошачьи глаза вспыхнули греховным огнём, и Ген, оставив напоследок нежный поцелуй в уголке его губ, встал на коленях, приподнимаясь ровно настолько, чтобы Сэнку мог прижать головку к его входу. Он перевёл дыхание. Ещё чуть-чуть, и будет так хорошо, до белых звёзд перед глазами… от одной только мысли о том, что сейчас, вот-вот, их тела сольются вместе, Сэнку едва подавил желание излиться в это же мгновение. Блядь, ещё никогда, ни разу за всю историю занятий сексом, Сэнку не чувствовал себя настолько близко к оргазму, даже ещё не будучи внутри. Чёрт, ему, кажется, надо взять больше контроля, чтобы не кончить через секунду. Он крепко прижал Гена к груди и перекатил их, вдавливая своего любимого музыканта в мягкие одеяла, нависая над ним на локтях. — Я хочу так, ты ведь не против? Ген, лукаво глядя, усмехаясь совершенно греховно, просто обнял его бёдра ногами, прижимая к себе. — Трахни меня, Сэнку-чан. При любых других обстоятельствах это могло бы звучать как скорее благословение, чем как проклятие, но впервые в жизни Сэнку секс действительно ощущался как нечто намного большее, чем погоня за оргазмом. На этот раз это не гонка, не марафон, это то, чем нужно было наслаждаться. Это — секс с его любимым человеком, и Сэнку хотел бы запечатлеть в памяти каждое мгновение происходящего. Он нежно прижался к Гену, сопротивляясь почти болезненному желанию немедленно ворваться в него по самый корень, чувствуя себя едва ли не пьяным от переизбытка ощущений. — Милый, ты можешь двигаться, ты ведь знаешь, я не хрустальный и не сахарный, я хочу, чтобы ты трахнул меня так, что я забуду собственное имя, помнишь, ты сам мне это обещал? — Шептал Ген, извиваясь, не выдерживая масштаба своего вожделения, побуждая Сэнку уступить его желаниям, но, к счастью, Сэнку уже был с ним знаком, поэтому просто улыбнулся, мягко и непринуждённо, наклоняясь, чтобы прижаться губами к его вздымающейся от нетерпения груди. — Дай мне насладиться тобой, Ген, — прошептал он, нежно целуя его кожу. — Я даже не надеялся, что у меня снова будет возможность любить тебя так. — Я так счастлив, когда ты улыбаешься, улыбнись мне, поцелуй меня, возьми меня, покажи мне, чего ты хотел всё это время? — заворожённо шептал Ген, так, будто, если вдруг заговорить громче, это может испортить момент, может разрушить то обожание, с которым Сэнку на него смотрел. Ген закусил губу и лениво провёл пальцами по грудным мышцам Сэнку. — Я хочу тебя, Сэнку-чан, я так хочу тебя, я хочу, чтобы ты разобрал меня на части и собрал снова, я хочу чувствовать тебя внутри, я хочу, чтобы ты взял, наконец, то, что тебе принадлежит, потому что вот он я — твой, только твой, и я хочу, чтобы ты трахнул меня так, как умеешь только ты. — Только я? — Усмехнулся Сэнку, ещё глубже зарываясь лицом в изгиб его шеи и глубоко вдыхая его запах. Не в силах устоять, он качнул бёдрами, въезжая в жаркое, горячее нутро сразу на всю длину, вызывая длинный синхронный стон из их голосов — лучшая мелодия, которую он слышал. — А-ах, Сэнку, клянусь, ты единственный, по кому я когда-либо сходил с ума, о ком я думал, когда засыпал и сразу, когда просыпался, — Ген крепко обнял его ногами, прижимаясь ещё ближе, и Сэнку не уступал, он трахал его податливое тело в размеренном ритме, глубоко и медленно, и, чёрт, Ген принимал его так хорошо, вообще без сопротивления, подаваясь бёдрами навстречу в поисках большего. — Боги, Сэнку-чан, весь этот чёртов год я думал только о тебе, я представлял, как твой потрясающий член раздвигает меня, как твои руки прижимают меня к себе, как сжимают мой зад, как ласкают, как твой грёбаный идеальный голос шепчет мне что-то на ухо, блядский боже, всё, чего я хотел всё это время, это быть твоим. — Ты мой, — заверил его Сэнку, задыхаясь от отчаяния. — Ты всегда был моим, даже когда отрицал это, с первой нашей встречи, ты мой… Ген тонко застонал, улыбаясь так счастливо, так чисто, источая абсолютное счастье, двигаясь вместе с Сэнку совершенно без усилий, как будто они делали это сотни раз. Его тело было таким мягким и податливым в его руках, таким гибким, таким доверчиво-расслабленным, и когда Сэнку снова вдавил в него свой член на всю длину, резче и жёстче, чем до этого, Ген улыбнулся ещё шире, выгибая спину ему навстречу. Всё это происходило так естественно, так же легко и непринуждённо, как их разговоры, так же бездумно, как их шутки. Чёрт возьми, Ген знал Сэнку, он чувствовал его, больше, чем кто-либо когда-либо чувствовал, это было видно по тому, как он нежно и основательно разбирал Сэнку на части, поглаживая его плечи, успокаивающими руками проводя вниз по спине, мягкими затяжными поцелуями лаская ямочку на шее, это выражалось тихими смешками с придыханием, когда терпение Сэнку иссякало и он начинал двигать бёдрами интенсивнее и мягкими вздохами «да, вот так, любовь моя», когда член проезжался ровно там, где было нужно. Никто никогда не относился к Сэнку так, как к чему-то, что нужно лелеять, о ком нужно нежно заботиться, кого нужно поддерживать и хвалить, и, чёрт, это было больше, чем Сэнку мог выдержать. И, да, за всё это время Сэнку тоже успел узнать Гена. И, каким бы снисходительным и заботливым Ген ни был, уступая желанию Сэнку потрахаться со смыслом, медленно и неуклонно, занимаясь любовью, Сэнку, чёрт возьми, знал, что Гену хотелось не этого. Сэнку знал, что Ген был нетерпеливым и вспыльчивым, полным экспрессии и энергии, на сцене, в общении, в играх, и, да, постель явно не была исключением. Сэнку видел его в действии, он прекрасно знал, на что Ген способен своими умелыми руками и острым языком, Ген был пылающим огнём, испепеляющим пожаром, а не медленным и робким пламенем свечи. — Ну же, жёстче, Сэнку-чан, прошу, сильнее, я знаю, ты можешь… — Ген вскоре начал буквально скулить, умоляя, сильнее подаваясь навстречу и извиваясь, слабо шлёпая пятками Сэнку по спине, чтобы подстегнуть, но Сэнку лишь усмехнулся, покусывая его ключицу, шею, линию его челюсти, безмолвно приказывая вести себя прилично, но всё равно неосознанно двигаясь быстрее, и быстрее, и глубже, с каждым толчком вонзаясь в его тело всё резче, блядь, так хорошо… — О, боги, да, да, вот так! — выстанывал Ген при каждом ударе, запрокинув голову и просто купаясь в своём удовольствии, ухмыляясь как маленький дьявол, явно наслаждаясь тем, что получил то, то хотел. О, нет, Сэнку не собирался подыгрывать этому похотливому демону, он замедлился, почти издевательски поддразнивая глубокими и размеренными толчками где-то глубоко внутри, лишь едва отстраняясь, и Ген захныкал, искренне несчастный. Сэнку, усмехаясь, тихо прорычал ему на ухо: — Попроси меня хорошо. — Пожалуйста, Сэнку-чан, пожалуйста… И Сэнку, с силой распутав его ноги у себя за спиной, закинул изящные лодыжки Гена себе на плечи, наклоняясь вперёд и сгибая его гибкое тело почти пополам, наслаждаясь тем, каким блаженным стало это божественно-красивое лицо, когда Сэнку вновь вошёл на всю длину, теперь куда глубже, но всё так же мучительно медленно. — Ты уверен, что справишься? Я не буду тебя жалеть, я буду драть тебя, как портовую шлюху… — теперь они снова оказались лицом к лицу, и их губы соприкасались, когда Сэнку шептал ему сладкие угрозы. Ген слабо кивнул, зажмурившись, его ресницы дрожали, губы были искусаны, и если бы Сэнку не знал его лучше, он мог бы подумать, что это выражение боли, но, нет… Ген дышал тяжело, рвано, румяный и полупьяный от удовольствия, его член дёргался на животе, сочась густыми каплями предэякулята, и Сэнку не сомневался, что он мог бы кончить вот так, медленно и нежно, что для этого его не нужно было трахать жёстко и безжалостно, но, чёрт возьми, им обоим этого явно хотелось, и поэтому Сэнку продолжил игру. — Да? Ты сможешь? Ты хочешь этого, моя маленькая ненасытная шлюшка? — Пожалуйста, Сэнку. Умоляю. — На самом деле, я никогда не умел всерьёз тебе отказывать, — прошептал Сэнку, и, прежде чем Ген успел сформулировать свой ответ, он отстранился, откидываясь назад, переворачивая Гена на живот. О, это прекрасное зрелище. Эта восхитительная задница задорно приподнята вверх, заманивая в свой тугой обволакивающий жар, изгиб узкой и гибкой спины такой красивый, такой изящный, что больно смотреть, и Сэнку вонзился в него с размахом, с гулким стоном, почти рыком, с самого начала задавая жестокий, почти животный темп, именно такой, о котором умолял Ген. Он врезался бёдрами в его ягодицы с такой силой, что на нежной коже вполне могли остаться синяки, но те звуки, что вырывались из глотки Гена были настолько откровенно развратными, настолько явно одобряющими, что Сэнку даже не думал замедлиться, когда единственное, что он слышал, это звонкие стоны и задыхающееся «не останавливайся, Сэнку-чан, пожалуйста, не останавливайся». И Сэнку не останавливался. Он стиснул зубы от нахлынувшего удовольствия, желая утопить в наслаждении Гена, но и сам балансировал на самом краю пропасти. Он вжимался пальцами в упругие бёдра что есть мочи, оставляя ярко-красные следы, его сердце неестественно быстро билось в груди, будто сошло с ума вместе с ним, когда он с упоением, с господским удовлетворением наблюдал, как его член погружался в Гена по самое основание, а это гибкое, восхитительное тело жадно приветствовало его возвращение. Задерживая дыхание, Сэнку осторожно протянул руку вниз и провёл большим пальцем по тому месту, где ярко-розовое колечко мышц туго натянулось вокруг его члена. Ген звонко мяукнул, откликаясь на прикосновение, и Сэнку не смог удержаться от смешка, опуская руку ещё ниже, чтобы покатать в ладони его мошонку, вызывая крупную дрожь во всём этом гибком теле, и снова набрал темп, буквально втрахивая Гена в простыни, нагибаясь ниже, прижимаясь грудью к его влажной спине, вгрызаясь зубами в его хрупкие плечи. — Чёрт возьми, Сэнку-чан, ты просто зверь, — Ген захлебнулся стоном и зашептал в отчаянном полубреду. Сэнку сумел лишь хмыкнуть в знак подтверждения, яростно двигая бёдрами, сам не в силах выразить словами, как ему приятно. — Ты и правда собираешься отодрать меня, как сучку во время течки, Сэнку-чан? — Ты мерзкий, — зашипел Сэнку, с упрёком отвесив по заднице Гена увесистый шлепок. Но того это, кажется, только раззадорило, если судить по звонкому томному стону. — Нет смысла притворяться скромником, любовь моя, я чувствую, как пульсирует твой член внутри меня каждый раз, когда я что-то говорю. — Ммм, вот только дело не в том, что ты говоришь, а в том, что это ты. — Ты мне льстишь, Сэнку-чан, — Ген тепло вздохнул, свободно и томно, как будто уже кончил, оглядываясь на Сэнку через плечо. Он выглядел истинным похотливым демоном, когда лукаво подмигнул ему, посылая тихий и невинный воздушный поцелуй, пока яростно подмахивал бёдрами, насаживаясь на член. — Я должен тебя предупредить, что, если ты продолжишь в том же духе, то уже никогда от меня не избавишься. — Я этого и добиваюсь. — Бляяяяя… — Ген заскулил протяжно, закатывая глаза, его пронзило мелкой дрожью, и… — Ты снова близко? — Ммм, о-очень… — Ген быстро кивал, проводя щекой по гладким простыням, настолько не в себе, что казалось, будто он почти ничего не соображает, расплавленный до костей. Сэнку с какой-то невыразимой любовью протянул руку, откидывая длинные белые пряди с его лица, а затем положил ладонь между его лопатками, вдавливая в матрас, выгибая его спину ещё сильнее. Ген жалобно заскулил, когда его пригвоздили к месту, вынуждая терпеть, когда Сэнку, абсолютно издевательски и почти предательски, если судить по несчастному выражению лица Асагири, вернулся к своему медленному и тщательному темпу, не вгоняя, а медленно погружая Гена в его оргазм. — Боги, Сэнку-чан, ты такой большой, клянусь, я чувствую тебя у себя в горле. Бля, это лучший секс, который у меня был за всю мою чёртову жизнь, ты и твой роскошный чудовищный член. Боги, Сэнку, я не смогу сегодня дойти до душа, я буду хромать ещё несколько дней… Сэнку снова поймал себя на том, что смеётся, и, блядь, он абсолютно не помнил, чтобы он когда-либо смеялся во время секса, чтобы он вообще когда-либо смеялся в отношениях так часто, как с Геном, и от мысли у него в груди стало так легко, будто его сердце абсолютно невесомое, будто он счастливее любого другого человека на планете… — Не волнуйся, я буду носить тебя на руках, — сладко пообещал он, чуть наклоняясь, чтобы обхватить пальцами член Гена. Он явно был болезненно твёрдый, отчаянно дёргаясь в ладони Сэнку, горячий и такой нежный. — Я никому тебя не отдам. Никогда. — Блядь! — Чёрт возьми, Ген так красиво ругался, когда был близок к оргазму, что Сэнку казалось, он никогда не устанет от этого звука. — Я люблю тебя, Сэнку, я так чертовски сильно тебя люблю… — Ген задыхался, его голос звучал совершенно разбитым, его член отчаянно пульсировал в пальцах Сэнку, он не сомневался, что в этот момент Ген изо всех сил сдерживал себя, пытаясь растянуть удовольствие. — Я знаю, что есть такое правило, ну, никогда не признаваться в любви, когда трахаешься, но… — К чёрту правила, — прорычал Сэнку, эти слова заставили его трахать Гена ещё сильнее, его собственное удовольствие достигало опасного уровня, — я хочу, чтобы ты это говорил. — Отлично, — выдохнул Ген с игривой улыбкой, — я тебя люблю. Я тебя люблю… — Сэнку слишком хорошо знал эту улыбку и знал, как на неё ответить. — Я… аааах!— люблю тебя! — Сэнку чуть отстранился и решительно и звонко шлёпнул его по ягодице, и ещё, и ещё. Да, эта улыбка всегда означала «поиграй со мной», и Сэнку редко встречал в Гене подобный вызов, но на этот раз — когда это явно означало «трахай меня до безумия» — как он мог устоять? Ген крепко прижался к нему, крупная дрожь сотрясла всё его тело, и, кажется, Сэнку понял, что происходит, раньше, чем сам Ген, потому что из кошачьих глаз потекли слёзы, и в этот же момент пальцы Сэнку окропило спермой, но он не остановился, он продолжал трахать его сквозь оргазм, не давая передышки, погружая в удовольствие с головой. — Сэнку-Сэнку-Сэнку, я кончаю! Ахх, блядь, я… — Давай, милый, — прорычал Сэнку с довольным гулом. — Ты такой красивый, когда кончаешь, Ген. Из ярко-розовых припухших губ сорвался звонкий стон, и Ген разразился приглушёнными тихими всхлипами, которые, кажется, звучали вообще без его ведома, он почти закричал, содрогаясь, и так сильно сжался вокруг Сэнку, что тот едва не задохнулся от удовольствия, сгибаясь пополам, двигая бёдрами под другим углом и вызывая у Гена сдавленный крик сверхчувствительности. А затем, когда Ген опустился с вершины своего наслаждения, Сэнку замедлился, но не остановился, продолжая трахать его, Ген начал плакать уже по-настоящему — от перевозбуждения. Острый запах солёных слёз и спермы витал в воздухе, тихие всхлипывания срывались с его губ, то, как Ген задыхался каждый раз, когда Сэнку снова врезался в него — всё это было абсолютно душераздирающе. Несмотря на то, насколько чертовски привлекательно было видеть, как Ген рыдает от блаженства, это всё равно заставило Сэнку немного почувствовать себя виноватым — пора было заканчивать. Он отстранился, чтобы выйти из Гена, когда его член пробило первой волной того, что, без сомнения, должно было стать потрясающим оргазмом, но стоило ему только чуть отвести бёдра, как Ген обернулся с пламенным огнём во влажных от слёз глазах. — Нет! Нет, нет, нет… — Ген протестовал так яростно, что когнитивных функций висящего на тонкой ниточке от оргазма Сэнку не хватило, чтобы осознать, в чём, собственно, проблема. Ответ пришёл, когда Ген выгнулся сильнее, подаваясь ему навстречу, соблазнительно покачивая бёдрами из стороны в сторону, а затем и вверх-вниз по всей длине его члена. Сэнку вздрогнул, сильно прикусив язык, чтобы не потерять контроль прямо здесь и сейчас. — Внутрь, Сэнку, кончи в меня. — Ты уверен? — Слабо выдавил из себя Сэнку, удерживаясь от падения исключительно на силе воли, с каждым движением Гена приближаясь к точке, когда уже не будет иметь большого значения, что тот ему ответит. Хотя, возмущённая усмешка — явный признак того, что Ген едва ли не оскорблён тем, что его вообще спросили. — Пф, Сэнку-чан, я знаю, о чём прошу, это далеко не первый раз, когда я сплю с мужчиной, что, я уверен, тебе хорошо известно, — Ген огрызнулся, протягивая руку назад, чтобы схватить Сэнку за бедро, за задницу, за что угодно в пределах досягаемости, чтобы помешать ему выйти из него. — Да, я уверен. Ты хочешь, чтобы я умолял тебя об этом? Чёрт возьми, Сэнку, что ты хочешь от меня услышать? Хочешь, я объясню, как приятно мне будет почувствовать себя наполненным тобой, как я хочу ощущать, как оно стекает по моим ногам, когда ты выйдешь из меня, как я хочу ощущать, что принадлежу тебе, хочу- — Я понял, — застонал Сэнку, не уверенный, сколько ещё развратных слов он может вынести и не кончить. Он снова с размаху вонзился в Гена, чувствуя, что соскальзывает, что каждое движение бёдер становится неуклюжим, неритмичным, он задрожал, сбиваясь с ритма, и Ген, ощущая, что он невероятно близко, выгнулся навстречу его толчкам, насаживаясь со вкусом, со звонкими стонами. Сэнку вжался в него, наваливаясь всем телом, с глухим рычанием впиваясь зубами в его загривок, в нежное местечко на сгибе плеча и шеи, покусывая и посасывая бледную кожу до ярко-красных синяков, пока Ген отчаянно трахал сам себя на его члене, доводя удовольствие Сэнку до абсолютных высот, до такого блаженства, что ни единой мысли в разуме просто не осталось. Когда Сэнку кончил, из него вырвался такой гортанный стон, будто его ранили. Его оргазм — собственнический и насыщенный, обостренный невероятными, испепеляющими чувствами, нежностью, заботой, любовью, чёрт, такой сильной любовью, что она превратила разрядку из чего-то безусловно приятного в нечто просто немыслимо-трансцендентное. Ничто за почти тридцать лет его жизни не ошеломляло его так, как этот оргазм, его буквально вывернуло наизнанку и вернуло обратно, расщепило на атомы, а атомы — на протоны, нейтроны и электроны, всё это перемешалось, рассыпалось грёбаным фейерверком, прожило миллиард квантовых жизней и вернулось в этот момент, наполняя его существо неописуемым блаженством. Блядство, это было просто крышесносно. Сэнку вдруг почувствовал себя завершённым, словно он познал сам смысл своего существования, будто вдруг достиг главной жизненной цели — удовлетворение, глубокое и истинное, укоренилось прямо у него в костях. Он не мог себе представить, что когда-нибудь снова сможет обойтись без этого ощущения, которое стало возможным только благодаря одному человеку, которого он, наконец, заполучил. Он не мог себе позволить вдруг снова его лишиться. Он хотел, отчаянно желал, чтобы Ген был здесь, с ним, под ним, на нём, в нём, вокруг него — как угодно, лишь был Сэнку мог его ощущать, всегда, до тех самых пор, пока он не встретит свой горький конец. — О-ху-еть, — по слогам выдохнул Ген, рухнув на постель, и Сэнку, абсолютно без сил, обрушился вслед за ним. — Вот это я понимаю, отличный подарок на Рождество. Он жадно втянул запах Гена — соли, солнца, лета, цветов и секса, — зарываясь носом во взмокшие чёрно-белые пряди на его затылке. — Я уверен, что соседи пришлют в домоуправление длинное письмо с жалобами на то, что я устроил в квартире бордель. Ген тихо рассмеялся, его плечи мелко затряслись под Сэнку. — Я выступлю свидетелем в твою защиту. Скажу, что ты настаивал на «тихо и нежно», но я заставил тебя кричать шантажом и манипуляциями… — Блядь, Ген, я так люблю тебя, — прошептал Сэнку, бессмысленно улыбаясь, как последний идиот, счастливый до безобразия. — Мм, — протянул Ген, поворачивая голову, ухмыляясь лукаво, словно дикая лисица, — и я тебя. Но если ты думаешь, что это спасёт тебя от обещания отнести меня в душ на руках, то знай, что твой коварный план не сработает. Сэнку старался над ним не смеяться, честно, старался, но от последующих рассуждений о том, можно ли заказать на Таобао новую задницу, все его попытки с треском провалились. Пресвятая сингулярность, ну какой же Асагири невыносимый болтун. И как же, блядь, Сэнку в него влюблён. Спустя минуту Сэнку выскользнул из него, любуясь пару мгновений тем, как его семя струится по подтянутым бёдрам, и, собравшись с непонятно откуда взявшимися силами, и правда отнёс их двоих в душ. Они мылили друг друга, глупо целуясь, словно подростки под дождём, и Сэнку казалось, что ещё секунда, и его сердце просто лопнет от счастья. Не лопнуло. Наоборот, сердце только лишь сильнее искрилось и цвело от того, каким счастливым казался Ген. Он был действительно красивым мужчиной, всегда был, но счастье, безусловно, пошло ему на пользу, не в том смысле, что как-то изменило его, оно просто усилило всё то, что уже было, всё то, чем Сэнку привык восхищаться издалека. Его кожа была такой красивой и сияющей в посторгазменной дымке, на щеках крупными мазками акварели красовался очаровательный румянец. Его глаза, обычно холодного стального оттенка, сейчас почему-то казались светло-голубыми, почти неестественно яркими, как утреннее небо в середине июля. Его волосы были такими мягкими, такими приятными на ощупь, тончайшей текстуры шёлка, сейчас, когда Сэнку нежно проводил по ним руками, вплетая пальцы в чёрно-белые пряди. Собственно, последние десять минут Сэнку был занят тем, что любовался этим парнем, что лежал у него на груди, тихо ожидая, когда Ген придёт в себя — ему, кажется, даже душ не помог, его мелко потряхивало до тех пор, пока Сэнку не поменял простыни и не уложил его на себя, обнимая всем телом. Ген был совершенно не в себе, глупо, бесконечно улыбаясь и бесполезно хихикая всякий раз, когда Сэнку пытался завести с ним разговор — очаровательно-пьяный своим удовольствием. И поэтому Сэнку просто им любовался, прижимая Гена к себе и позволяя своей ладони то зарываться в его волосы, то нежно водить вверх-вниз по его спине… Сэнку мог бы провести так вечность. — Знаешь, я никогда бы не подумал, что ты любишь обниматься после секса, — Ген, наконец, подал признаки разумной жизни, поднимая голову, чтобы они могли посмотреть друг другу в глаза. Он улыбался, широко и по-мальчишески, и Сэнку почти неосознанно потянулся, чтобы щёлкнуть его по носу. — Я и не люблю. — О? — тихо и как-то ломко спросил Ген, кончиками пальцев выводя невидимые узоры на груди Сэнку. Повисла долгая пауза, во время которой Сэнку мысленно обсуждал сам с собой, насколько честным он хочет быть. Его рука замерла на тёплой пояснице Гена, обводя невероятно соблазнительные ямочки над крестцом. В конце концов Сэнку решил, что Ген заслуживает его честности больше, чем кто-либо другой, да и вообще, что ему оставалось скрывать сейчас? Между ними больше не было секретов, так что и стыда тоже быть не должно. — Ты… вдохновил меня на странные перемены, Ген, — осторожно начал Сэнку, сжимая горстью пухлую ягодицу, словно антистресс-игрушку. Очень даже неплохо, вполне помогает, Сэнку обязательно воспользуется этим в будущем. — Я, в общем-то, всегда был довольно холодным и незаинтересованным ни в ком, ну, в романтическом плане. Мне всё вот это было не нужно, обнимашки там, понимаешь? Ты первый человек, в которого я влюбился. Меня эти чувства немного перемололи, если честно. Почти уничтожили летом. Я думал, нахрена эта любовь, если это так больно? — Прости меня… — Нет, Ген, я не для того тебе это говорю, чтобы ты извинялся, — Сэнку сгрёб его чуть выше, нежно целуя в лоб. — Потому что сейчас я так счастлив, так, блядь, счастлив, что, вероятно, у нас будут проблемы. Ген хихикнул, целуя его куда-то в ключицу. — Какого рода проблемы? — Такого, что я готов просто вечность держать тебя здесь, прямо в моих руках, и никогда не выпускать из своих объятий, пока мы оба живы. — Ммм… Вряд ли это звучит как проблема, — задумчиво протянул Ген. — Потому что я хочу ровно того же самого. — Правда? — О, да, — театрально декларировал Ген, взмахнув рукой. — Я напишу об этом свою лучшую песню! — Ты дурак. — Я поэт! ••• — Знаешь, о чём я действительно сожалею? — Прошептал Ген, снова уютно устроившись на груди у Сэнку. Давно перевалило за полдень, а они ещё валялись в постели, выпив только по полчашки кофе, который сварил Ген. После утреннего раунда ленивого и медленного, упоительно-сладкого секса, шевелиться вообще не хотелось, но, к сожалению, чтобы жить, им обоим нужно было не только трогать друг друга и целоваться, но хотя бы пить воду и периодически что-то есть. Но это — потом. Прямо сейчас Ген о чём-то сожалел, и это было куда важнее любой дурацкой биологии. — О чём же? — Что мы так и не посмотрели с тобой комету, — он вздохнул с непередаваемым трагизмом, и Сэнку тихо усмехнулся ему в затылок. — Если я скажу тебе, что в тот вечер валил снег, и мы бы всё равно ничего не увидели, тебе станет легче? Ген задумался ненадолго, а потом кивнул. — Немного. Но я всё равно мечтал побывать в твоей обсерватории, посмотреть в телескоп… — Серьёзно? — Ага. — Ну, так поехали, — Сэнку пожал плечами. — Собирайся. — Прямо сейчас? — Удивился Ген. — Угу. Считай, что это наше первое свидание. Кошачьи глаза просияли, и Ген радостно вскочил с кровати. Сэнку усмехнулся — кажется, он готов был сделать очень многое, чтобы это сияние никогда не прекращалось.