Иначе

Жизнь с Ишигами Сэнку никогда бы не смогла превратиться в рутину. Ген, вероятно, был бы даже рад, если бы однажды это произошло, если бы в один прекрасный день они смогли начать просто жить, никуда не бежать, не спешить, не довольствоваться тремя часами совместного сна в неделю, а чтобы всё было как у нормальных людей — валяться в постели до обеда по выходным, обнимаясь и нежась, а потом лениво завтракать и наслаждаться близостью, но… Таких моментов у них было очень мало, и потому в их насыщенных событиями жизнях они становились редкой драгоценностью. Сэнку, как и всегда, работал почти сутками, пропадал в лаборатории, писал очередную диссертацию, мотался по командировкам — почему-то в космосе постоянно что-то происходило. Что-то, что всенепременно требовало внимания всего научного сообщества и его непосредственного участия. Да и идея распространить результаты их с Луной нейробиологического исследования стала для доктора Ишигами воистину интересным вызовом, так что работы у него было невпроворот. Ген хотел бы пожаловаться на сверх-занятость своего любимого человека, но и сам он был не лучше — новый альбом в честь воссоединения «Empire of strength» имел оглушительный успех, а в след за ним навалилась и целая куча сопутствующих задач — записи, съёмки, концерты, туры, и всё бы ничего, но и сольная карьера Менталиста тоже набирала обороты. Лиллиан убедила его записать ещё один альбом — мол, если первый получил «Грэмми», то останавливаться точно нельзя, — а потом Ген и вовсе увлёкся созданием клипов, даже срежиссировал один самостоятельно, и пусть это был потрясающий опыт, и всё это заставляло его ощущать себя живым и дышащим, счастливым, нужным, но, чёрт возьми, как же он скучал по Сэнку. Как же сильно. Ни с кем другим его жизнь не была бы такой. Никто другой не смог бы выдержать этот темп. Ведь даже рядом с Сэнку по-началу Ген боялся действовать на полную катушку — он не был уверен, сможет ли пережить претензию в духе Макото «ты совсем не уделяешь мне время» из уст настолько родного, настолько бесценного человека, — но в один прекрасный день Сэнку поделился с ним своим похожим страхом, и они оба смогли выдохнуть. Быть друг с другом не вопреки, а во имя, любить друг друга даже на расстоянии до земной орбиты и обратно, ощущать бесконечную веру друг в друга и чувствовать свою безусловную драгоценность — это то, за что точно стоило бороться. То, что Ген точно не готов был терять. То, что Ген хотел сохранить навсегда. Он понял это внезапно — в среду днём. Эта мысль огорошила его случайно и без лишней помпы, без какой-то великой романтики и меняющих сознание инсайтов — он просто вдруг оглянулся на лестнице и понял, что хочет провести рядом с этим человеком каждую секунду своей жизни и, если получится, ещё целую вечность после. Это была та самая редкая среда, в которую они оба оказались в Токио и совершенно свободными. Ну, как совершенно — просто Сэнку перенёс все созвоны, а Ген отменил репетиции, и, вот, у них оказалось то бесценное утро, когда можно валяться в постели и лениво завтракать, уютно нежась в родных руках, наслаждаясь тем, что нормальные люди назвали бы рутинной бытовухой. Им совершенно необходимо было пойти за продуктами, и Ген потащил Сэнку с собой, поскольку терпеть не мог доставку. Они блуждали по большому супермаркету, тщательно выбирая салат и мармеладных червяков, развлекаясь дискуссией о том, что же вкуснее — кола и пепси, хихикая и толкаясь, как пара раздражающих подростков, а не двое взрослых и довольно знаменитых мужиков, и это было так здорово, так счастливо, так чертовски спокойно, что Ген почти не верил, что вот это — и правда его жизнь. Теперь, спустя два года после того, как он признался Сэнку в любви. Ген выкладывал на ленту и колу, и пепси, а Сэнку сосредоточенно утрамбовывал всю их добычу по пакетам. Идеальная командная работа. Потом они поехали домой — в квартиру Сэнку, куда Ген переехал почти сразу по возвращении того из космоса, — и выгружали сумки из багажника — в общем, делали всё то, что миллионы пар делают каждый божий день, и всё бы ничего, но ровно в ту минуту Гена внезапно посетила неожиданная, очень далёкая от него самого версии двухлетней давности мысль. Он оглянулся у порога и замер, заворожённо наблюдая, как его любимый человек поднимается по лестнице — слегка взъерошенный, с таким количеством сумок в руках, что пришлось повернуться боком, чтобы протиснуться через входную дверь, немного угрюмый и ворчливый, но такой, чёрт возьми, родной, одетый в чёрные спортивные штаны и простую футболку, такой невероятно его, что… Блядь. Эта мысль плясала на краю его сознания уже неделями, месяцами, она созревала у него под рёбрами весь последний год, ненавязчиво гудела, пытаясь привлечь к себе внимание, однако беспокойный, тревожный разум Гена всегда уклонялся от неё, игнорировал, старательно её не замечал, но она всё равно оставалась там, где была, в преданном ожидании того момента, когда иначе Ген уже просто не сможет. Я хочу связать с этим человеком жизнь. Я хочу создать с ним семью. Я хочу, чтобы он был моим мужем. И вот Ген просто стоял, отупело моргая, и смотрел, как Сэнку Ишигами устало ставит сумки на столешницу в большой и светлой квартире, где они жили и просто любили друг друга весь последний год, ощущая и странное волнение, и в то же время… спокойствие. В этом, честно говоря, не было совсем никакого смысла, но сердце билось о рёбра так сильно и гулко, будто Ген пробежал очередной полумарафон, а на душе при этом воцарился абсолютный, бескомпромиссный штиль. Ген стоял, как дебил, посреди кухни, осознавая, что готов прямо сейчас просто взять этого мужчину и потащить его к алтарю, а Сэнку вообще ни о чём не подозревал, он что-то ворчал про дурацкий выбор пепси и со свойственной ему методичностью доставал продукты из пакетов, раскладывал их по столешнице, отделяя те, что отправлялись в холодильник, от тех, что хранились в кладовой, а Ген, мать вашу, в этот чёртов момент просто пытался пережить своё глубинное душевное озарение, хотя под кожей, впервые за долгое время, растекалось то чувство, будто он наконец-то вернулся домой. Сэнку заметил, что тот замер, словно какой-то каменный истукан, и чуть обеспокоенно глянул в его сторону. — Всё в порядке? Ген встряхнулся. — Да. Да, конечно. Я просто задумался, извини, — я просто задумался, что хочу забрать тебя себе и никогда никому не отдавать, что хочу написать самую трогательную клятву на нашу свадьбу и увидеть тебя в белом костюме, хочу… — Давай уберу молоко в холодильник! — он будто немного механически подошёл к холодильнику, открыл дверцу и убрал туда все продукты, совершенно не отдавая себе отчёт в том, что делал. — О чём ты задумался? — нахмурился Сэнку, протягивая несколько крупных зелёных яблок в сетке. — Тяжелые! Сколько здесь? — невозмутимо прощебетал Ген, поднимая пакет, будто яблоки были единственной вещью в мире, которая его волновала. — Два кило, — вздохнул Сэнку, слегка поджав губы. — Не думай, что я не замечаю, что тебя что-то волнует, Ген. Ты какой-то странный. Мне есть, о чём переживать? Ген тут же замотал головой. — Нет, конечно, нет. Я бы тебе сказал, — он чуть наклонился, целуя Сэнку в висок. — Я люблю тебя, знаешь? — Знаю. Я тебя тоже. Но я за тобой слежу, понял? — Сэнку поцеловал его в ответ, забирая из рук несчастные яблоки. — Может, позвонить Кокуё-сану? — Может быть… К своей гордости, Ген до сих пор не слился с регулярных встреч с психологом, но он не был уверен, что конкретно в этом вопросе Кокуё-сан способен ему помочь. Ну, что бы он ему сказал? «Господин Асагири, а что вас, собственно, останавливает?» Или, нет, скорее всего, что-то типа «Ген, скажите, вы и правда такой идиот?» На этот вопрос Ген вряд ли способен был дать такой ответ, на который Кокуё-сан не закатил бы глаза. Подобные мысли — о чувствах, о связях и обязательствах, — имели тенденцию впиваться в него когтями, не давая дышать. Когда-то давно эти мысли кружили вокруг его одиночества и тех бед, которые Ген приносил любимым людям, но теперь они явно сменили свой вектор. Однако пока он не был готов слишком много об этом думать. Возможно, это лишь просто минутная слабость? ••• Несколько недель спустя настал ещё один такой день, когда они оба были свободны. На сей раз он выпал на субботу, а значит, можно было встретиться с друзьями — Кохаку и Луна давно настаивали, чтобы они с Сэнку наведались к ним в гости. То, что около полугода назад девчонки, наконец, съехались, Ген до сих пор считал исключительно собственной заслугой. Нет, правда! Он, как никто другой, знал, как может быть страшно вступать в отношения, и сколько смелости нужно иметь, чтобы довериться другому человеку, и потому прекрасно понимал Кохаку — то она переживала, что Луне до сих пор нравится Сэнку, то расстраивалась, что той в принципе нравились мужчины, и потому боялась, что её «променяют на член», то рыдала, что её благородное сердце прожигала злая тоскливая ревность, то злилась на себя за эту самую ревность и считала, что недостойна внимания Луны… Впрочем, Луна никуда уходить не собиралась, а из Гена в итоге вышла прекрасная сваха. Теперь девчонки завели два фикуса и кошку, и обе просто светились от счастья. И Сэнку с Геном, наконец, смогли сегодня выбраться к ним в гости. Было в этом что-то освежающее. Началось всё, конечно, с длинных, умных и очень эмоциональных обсуждений тонкостей их коматозного исследования на фоне переглядок Гена с Кохаку, которая тоже мало чего понимала, но потом в ход пошло домашнее вино, и вечер потёк куда легче. Луна утверждала, что Кохаку целуется лучше, чем Сэнку, Ген хотел было проверить, но, судя по тёмному взгляду Сэнку, того бы точно хватила аневризма, а раз уж Гену он ещё был нужен, пришлось поверить мисс Райт на слово. Вернулись домой они немного пьяненькие, но очень счастливые. Гена даже почти не тошнило от алкоголя! Кто бы мог подумать — как только из жизни ушли наркотики и ощущение бесконечного стресса, организм стал куда более стойким ко всяким внешним раздражителям и даже не пытался блевать рядом с ни с чьей кроватью! Хьёга бы им гордился. Удивительно, правда? Вот и у Кокуё-сана было такое же саркастичное выражение лица, когда Ген вывалил ему своё гениальное открытие. Но Ген, согласно заветам своего терапевта, старательно привносил в жизнь как можно больше приятных элементов «для себя». Ну, там, покупал красивые вещи себе (а не ради выступлений, не для Мирай и не для Сэнку), или ездил на море не только когда было невыносимо грустно, но и просто ради удовольствия, или обмазывался всеми вкусно пахнущими штуками в доме и валялся в ванной при свечах… понимаете? Роскошь, гедонизм, попытка заменить синтетический серотонин своим собственным. Получалось у него не очень хорошо, но Ген старался. Вот и сейчас, например, он завалился в эту дурацкую ванную с ароматной лавандовой пеной, зажёг свечи, включил музыку… И наблюдал, как Сэнку невозмутимо чистит зубы нитью — прямо тут, у него перед носом, совершенно не обращая внимания на эти его попытки в гедонизм. Боги, ну как Ишигами умудрялся быть настолько приземлённым, он же, мать вашу, космонавт? Ген вздохнул и поискал под кожей раздражение, но то было слишком лёгким, почти незаметным, таким, что погрешность можно было не учитывать. Видимо — слишком уж любил он этого до костей прагматичного и совершенно прозаического придурка, которому так часто посвящал свои стихи. Ген прикрыл глаза, опустился поглубже в горячую воду, усилием воли расслабляя мышцы, вслушиваясь в каждый мелодичный звук из своей подборки музыки для релаксации, наслаждаясь тёплым лавандовым ароматом, ощущением того, как мыльные пузырьки лопаются о кожу… Смачный звук того, как Сэнку высморкался у раковины, заставил его снова вернуться в столь разочаровывающую реальность. Нет, ну какого чёрта? Почему это надо было делать сейчас? Он повернулся к Сэнку и сердито выгнул бровь, но… Чёрт возьми, Сэнку так тепло улыбался. В глубоких красных глазах отражалось пламя свечей, оранжевый свет очаровательно смягчал острые черты его лица, делая таким привлекательным, таким пленительным, что, не будь Ген в него уже так бессмысленно влюблён, он бы точно влюбился ещё раз. — Вода, должно быть, уже остыла, — Сэнку вытер руки и прислонился спиной к туалетному столику. — Ты не простынешь? Может, пойдём в постель? Ген не мог отвести взгляда от бездонных омутов его огромных зрачков. Я так люблю этого мужчину, с ума сойти. — Ага, — выдохнул он, пытаясь запустить вдруг замершее от внезапного приступа чувств сердце, — дай мне минутку чуть высохнуть, — Ген задул свечи и встал, взяв полотенце, которое Сэнку заботливо ему протянул. — Ложись в постель, но пока не засыпай. Сэнку кивнул, не отрывая от него глаз. Словно зачарованный, он нежно-нежно погладил его щёку, скорее всего, позорно-румяную от долгого валянья в горячей воде, и прошептал таким серьёзным тоном, что Ген даже сразу не понял, что это не то чтобы правда. — Когда ты вот так закалываешь волосы, выглядишь таким милым, что я хочу тебя сожрать. Ген моргнул. — Что? — Жду тебя в спальне, ага? — Сэнку поцеловал его в висок, улыбнулся, так мягко и так сексуально, как умел только он, и вышёл из ванной. Ничего не предвещало эмоциональных потрясений, но Гена словно прошибло высоковольтным разрядом. Я так люблю этого мужчину. Я так хочу завести с ним семью. ••• Ругаться с Сэнку было просто невозможно — ну, в том смысле, в котором Ген привык с кем-то ругаться. Вообще, если так подумать, то и первый конфликт у них случился очень нескоро — спустя примерно полгода после того, как Сэнку вернулся с МКС, и они съехались. До этого будто и не было причин для ссор — какие уж тут могут быть разногласия, когда вы целый год друг о друге мечтали, а потом, едва заполучив, один из вас буквально свалил с планеты? Конечно, они ценили каждое мгновение связи, лелеяли каждую минутку, когда была возможность поговорить… И, ну. Помимо того, что у них долго не было причин для ссор, Ген ужасно боялся конфликтовать. У него, так сказать, был некоторый печальный опыт. Ему казалось, что если он не будет удобным, принимающим, соглашающимся, если он не будет идеальным партнёром, то Сэнку сразу же всё про него поймёт и, конечно же, в ту же секунду бросит. Других вариантов его воспалённое сознание просто не видело. И он старался быть настолько хорошим, насколько вообще мог. Старался. Но очень быстро их совместная жизнь стала напоминать Гену… ну, что-то вроде эффекта зловещей долины. Потому что Сэнку тоже, мать его, старался. Они оба ходили друг вокруг друга на цыпочках, боясь что-то сказать или сделать не так, боясь ранить или чем-то не понравиться, и примерно через пару месяцев это стало невыносимо. Это превратилось в дурную бесконечность из невроза и осуждения себя за этот чёртов невроз, и с этим стоило бы разобраться, но Ген оставался Геном. Его извечной стратегией было игнорирование проблем. Так, однажды он пришёл на очередной сеанс с Кокуё-саном и просто болтал обо всём, что случилось в его жизни за последний месяц. Как и всегда, он, в общем-то, не говорил ничего по существу, и то, что Кокуё-сан терпимо и снисходительно относился к пустой болтовне своего клиента, было своего рода платой за то, что когда терапевт задавал вопросы, Ген должен был на них отвечать. Честно. — Похоже, совместная жизнь с Сэнку помогла тебе без особых проблем выстроить необходимый для здорового человека распорядок дня, — заметил Кокуё-сан, небрежно балансируя ручкой между указательным и средним пальцами. Ген немного расслабился. Это был не тот вопрос, которого он ожидал, и, чёрт бы его побрал, этот умный ублюдок тоже это знал и делал это специально, но Ген был готов ответить на что угодно ещё, если это означало хотя бы минутную отсрочку неизбежного. Его голос немного задрожал, несмотря на облегчение от нейтрального, почти невинного вопроса, и, скорее всего, ни один нормальный человек бы этого не заметил, но работа терапевта заключалась в том, чтобы замечать. — Полагаю, да… — хмыкнул он. — Ты так не думаешь? — голос Кокуё-сана звучал немного удивлённым, пусть и сдержанным, и внутренне Ген не мог не усмехнуться. Один-один! Как бы так объяснить… Ему нравился Кокуё-сан, правда нравился. Он умел подбирать к Гену ключи и вытаскивать из него правду, заставлял думать, говорить, работать над собой — вот это вот всё. Кокуё-сан был истинным профессионалом, дотошным и раздражающим, ровно таким, каким должен был быть терапевт Менталиста, но именно это Гена и бесило. И, ну, да. Спустя несколько встреч он поставил перед собой личную задачу застать этого человека врасплох. Удивить. Сбить спесь с его волевого и всезнающего лица. Конечно, это было немного по-детски, но, честно говоря, это значительно облегчало процесс терапии, так что, давайте, подавайте на него в суд, он будет биться до конца! — Нууу… — протянул Ген, пытаясь собраться с мыслями. Честно говоря, как он должен был сказать Кокуё-сану, что за эти два месяца он одновременно и полюбил, и возненавидел совместную жизнь с Сэнку? Нет, ну, не то чтобы «возненавидел», конечно, не в том смысле, но это явно было чем-то очень странным. Они действительно всё время друг с другом церемонились. Ходили на цыпочках. Держали лицо. По крайней мере, это точно делал Ген, но чувствовал, что даже всегда прямолинейный до набитых шишек Сэнку делал то же самое. Да, они пережили кучу всякого дерьма, они причинили друг другу килотонны боли, они сбегали, ранили и ранились, но смогли всё преодолеть, смогли признаться в чувствах и теперь были друг для друга главным сокровищем, бесценным даром, который нельзя упускать, Ген понимал это всё, правда понимал, однако жить с Сэнку на одной территории было нелегко, но не по тем причинам, о которых мог бы подумать Ген. Сэнку не был неряхой, не был невнимательным, или слишком громким, или чем-то ещё, что могло бы сделать совместную жизнь неприятной. Напротив. Жить с ним было чрезвычайно приятно. Более чем «приятно». Это было грёбаной мечтой, ставшей реальностью, если быть до конца честным. Ген чувствовал себя счастливым и в безопасности дома у Сэнку. Все эти ленивые завтраки с мужчиной, которого он любил почти до боли, обеды с Луной и Кохаку и киновечера с Рюсуем и Цукасой — рядом с Сэнку, казалось, впервые в жизни, Ген чувствовал себя, будто наконец-то стал частью большой и счастливой семьи, которой у него никогда не было, так на что ему было жаловаться? Ну, с чего бы начать, чёрт возьми? Как насчёт того, что этот ублюдок всенепременно расхаживал по утрам без рубашки, или что каждый раз, когда Ген прибегал домой после репетиций, Сэнку как раз заканчивал тренировку, весь такой горячий, потный и раскрасневшийся! О, о, или как насчёт того, что каждый вечер просмотра кино он сидел где-то вне досягаемости, и почти всегда засыпал на середине фильма, и выглядел при этом слишком очаровательно и мило для того, кого Гену не хотелось будить?! Ладно, допустим, некоторые вещи, которые буквально сводили Гена с ума, не были изначально чем-то плохим, просто… ну… — Он тебя как-то ограничивает? — внезапно резкий тон Кокуё-сана мгновенно вытащил Гена из его мыслей, потому что впервые на его памяти его психолог звучал немного рассерженно, к большому удивлению Гена. — Если господин Ишигами мешает твоему душевному состоянию или прогрессу, Ген, я предлагаю… — Нет! — Ген быстро вскочил с кресла и замахал руками, будто бы пытаясь физически остановить обвинительную тираду Кокуё-сана. — Это не так, это… это… чёрт возьми, я просто не могу на него злиться! А он не может злиться на меня! И меня это злит! Блядь! — Кокуё-сан, в самой профессиональной манере из всех высококвалифицированных и уважаемых специалистов в области психического здоровья, откровенно заржал. Вот ублюдок! Ген фыркнул и плюхнулся обратно в кресло. — Ну, что?! — Ну, приятно знать, что господин Ишигами по-прежнему о тебе заботится, даже если тебя это злит, — он снова усмехнулся в кулак, но тут же переключился обратно в режим профессионала. — То есть, тебя беспокоит, что вы не ссоритесь, верно? Ты не думал поговорить с ним об этом? Вы оба кажетесь очень открытыми друг с другом после всего, через что прошли. Это было правдой. И это, пожалуй, ранило больше всего. — Он… — Ген не знал, как закончить мысль. Каким был Сэнку? Чем он отличался от ожиданий Гена? — Он? — подсказал Кокуё-сан, снова возвращая Гена в реальность. Чёрт возьми, если бы это зависело от него, Ген, скорее всего, проводил бы все их сессии тупо в своей голове, но, к счастью, господин Кокуё знал, когда его подтолкнуть. — Он… он такой милый, Кокуё-сан. Я знаю, что жаловаться на это глупо, но… он обращается со мной так, будто я стеклянный. Нет… не тогда, когда это важно, например, когда я просыпаюсь от кошмара, или после очень активного секса, а когда всё нормально и я… я пытаюсь понять, что я делаю не так, но не понимаю. Я знаю, что его бесит, когда я оставляю молоко на донышке и убираю обратно в холодильник, но он ни разу мне ничего не сказал. Я знаю, что ему не нравится, когда я разбрасываю вещи, но он молчит, он просто молча убирает! Я знаю, что его расстраивает, когда я задерживаясь на репетициях, или когда иду на вечеринку после концерта и не предупреждаю, но Сэнку никогда ничего мне об этом не говорит! Он не кричит на меня, не требует, чтобы я прекратил так делать, не ругается, да даже просто словами не предъявляет никаких претензий! Это жутко! — Угу. А ты? — А что — я? — А ты говоришь ему, когда тебе что-то не нравится? Ген пожал плечами. — Ну, такого не бывает. Кокуё-сан иронично выгнул бровь. — А как же то, что он засыпает посреди фильма или расхаживает без рубашки? — Ген закатил глаза. Терапевт усмехнулся. — Ты говоришь, что не можешь на него злиться, но если бы мог, то на что бы ты злился? — Ни на что, честно! В нём всё идеально. Это я всегда всё порчу. Почему он этого не видит?! — Ген. Ты идиот. Ген фыркнул. — Кокуё-сан, вы не можете так говорить. Вы мой терапевт. — Окей, — кивнул тот, — тогда на сегодня сеанс окончен. Итак, Ген, ты идиот. — Я знаю-ю-ю, — страдальчески застонал Ген. — Но я ничего не могу с собой поделать! Впрочем, как показали следующие полгода, он очень даже мог. Но это всё ещё было сложно. Особенно сложно было осознать, что настоящие скандалы, к которым Ген так привык, у них вряд ли вообще когда-нибудь случатся — просто потому, что Сэнку был совсем не таким человеком, чтобы закатывать скандалы. Он был слишком рациональным и слишком стабильным, теперь, когда все эмоциональные качели в его жизни закончились. Сложно было поверить, что любовь Сэнку никуда не денется, если Ген вдруг проявит собственное неудовольствие. Или что сам Сэнку не бросит его из-за какой-то глупости. И что Гену совсем не обязательно провоцировать своего любимого человека на конфликты, чтобы тот осознал, какое горе ему досталось… Сложно было смириться с тем, что когда Сэнку говорил «дай мне час остыть и подумать, и мы поговорим», ровно через час он действительно возвращался к Гену и спокойно говорил, что не так, и предлагал решения. Всё так же спокойно. А когда Ген был с этими решениями не согласен, и конфликт не был решён, жизнь не заканчивалась, и они спокойно всё обсуждали дальше. Ну, если Ген был способен что-то там обсуждать — уж он-то рациональным и стабильным точно не был. Порой его душа сама требовала скандала. Как, например, вчера. Они поссорились из-за какой-то совершенный ерунды как раз перед тем, как Сэнку нужно было уехать на конференцию в Киото на целые выходные. Успеть спокойно поговорить они так и не смогли, Сэнку просто хмыкнул, схватил сумку и сказал «увидимся в понедельник». Спустя несколько бесконечно длинных часов Ген едва мог вспомнить, из-за чего они вообще поругались, он помнил только то, что вышел из себя, а Сэнку наблюдал за ним с совершенно непроницаемым выражением лица, и его невозмутимость бесила Гена ещё сильнее. И теперь он ужасно хотел, чтобы Сэнку просто вернулся домой, хотя бы на ночь, хотя бы на часок, чтобы Ген мог извиниться перед ним и поцеловать перед сном, обнять его тепло-тепло, вдохнуть родной любимый запах… Ещё через день этот их нелепый конфликт явно был позади, о чём свидетельствовали тихие милые сообщения, которые Сэнку слал ему в течение дня, фотографии узора на пенке из кофе или дурацкой птицы, которых так любил Ген, и всё бы ничего, но, чёрт возьми, как же Ген по нему скучал. Любовь моя: > Надеюсь, твой день прошёл хорошо. Я напишу тебе завтра. Спокойной ночи. Ген несколько секунд молча смотрел на это сообщение, тихо вздохнул и напечатал не то, что напечатал бы обычно. Я: < Пожалуйста, возвращайся домой поскорее. Он отложил телефон, закрыл глаза и усилием воли заставил себя задремать. Несколько часов спустя он резко распахнул глаза от того, что входная дверь открылась и через пару мгновений закрылась. Ген сел в постели, отупело моргая, и, едва он успел осознать, что происходит, тёплый, усталый и очень реальный Сэнку уже склонился над ним и мягко поцеловал в лоб. — Я не это имел в виду, — пробормотал Ген, касаясь губами любимых губ. — Я знаю, — выдохнул Сэнку, увлекая его в поцелуй. — Прости, что расстроил тебя. Ген откинулся назад, изучая выражение его лица. Алые глаза были тёмными и тёплыми, такими тёплыми, что Ген буквально плавился под его взглядом, таял от этих невыразимых чувств, которые с каждым днём становилось всё сложнее сдерживать. — Поцелуй меня ещё раз, — потребовал он, притягивая Сэнку к себе за галстук, задыхаясь от этой упоительной необходимости быть с ним. И Сэнку поцеловал. Боги, как же я влюблён в этого человека. Как же я хочу быть его мужем. ••• Любовь моя: > Ты только не сердись. Ген уставился на свой телефон, гадая, во что, чёрт возьми, Сэнку вляпался. В последний раз, когда он получал подобное сообщение, Ишигами попал в больницу с переломом трёх пальцев. А в предпоследний — проиграл ползарплаты в казино у Нанами. Ген глубоко вздохнул. Его пальцы замерли над клавиатурой, но телефон опять пиликнул новым сообщением, и на экране появилась фотография крошечного котёнка с каким-то дерьмом в слипшихся глазах. Существо выглядело очень болезненным, но крайне очаровательным, ровно таким, каким могут быть только котята. У него была, наверное, изначально белая, но прямо сейчас грязно-сероватая шёрстка в чёрные пятнышки, один окончательно заплывший глазик, и очень нездорово вздувшийся живот. Котёнок лежал один в какой-то устланной газетами коробке, дно которой было мокрым и явно основательно загаженным. Что. Ген нахмурился, пытаясь осознать, к чему эта трагичная картинка оказалась в их с Сэнку переписке, как тут же пришло следующее сообщение. Любовь моя: > Она умирает, поэтому я забираю её домой. Я: < Сэнку-чан, ты не можешь просто взять и забрать котенка к себе. Кто будет о ней заботиться? Ответ не заставил себя ждать. Любовь моя: > Мы. Мы её удочеряем. Смотри, она похожа на тебя! Ген закатил глаза. Да-да, белый котёнок с чёрным левым ухом, какая неожиданная параллель. Какого чёрта? Он даже не любил кошек! Я: < Не принимай общие решения без моего участия. Мы уже говорили об этом. Любовь моя: > Извини, но помоги мне хотя бы ухаживать за ней, пока она не поправится, и мы не сможем найти ей новый дом > ? Зная Сэнку, он просто отправил следом вопросительный знак в качестве запоздалой мысли, просто чтобы предыдущее предложение не выглядело требованием. На самом деле он не спрашивал разрешения — иногда Гену казалось, что этот человек вообще не знал, как спрашивать на что-то разрешения, — но он добавил вопросительный знак, чтобы у Гена создалось ощущение, будто у него есть выбор в этом вопросе. И, честно говоря, Ген не был уверен, умиляла его эта черта Сэнку, или выводила из себя. У него всё ещё было слишком много вопросов, но, очевидно, выбора как раз и не было. Я: < Ладно, но только до тех пор, пока она не поправится настолько, что её можно будет кому-то отдать. Любовь моя: > Я тебя люблю! В глубине души Ген понимал, что отдать котёнка кому-то после того, как они с Сэнку выходят её, будет не так-то просто, но прямо сейчас он предпочёл предаваться самообману. Существо действительно казалось довольно жалким. И, нет, это Ген не про себя. Кошка была довольно болезненной, но после крайне волнительной поездки к ветеринару и целой недели в стационаре, где котёнка поместили во что-то вроде кислородной колбы и давали питательные вещества через капельницу, у неё наметился прогресс. Когда котёнка выписали из ветклиники, Сэнку притащил её домой вместе с целым ворохом всяких котячьих принадлежностей и двумя выходными впридачу. Как этот внезапный зоо-энтузиаст уговорил доктора Уингфилда дать себе отгулы по поводу больной кошки, Ген ума не прилагал, но не отрицал, что было в этом что-то странно-очаровательное. Кто бы мог подумать, что однажды Ген станет свидетелем прекрасной сцены, как знаменитый учёный и космонавт Ишигами Сэнку сидит на кухонном полу, прислонившись спиной к холодильнику, и держит тощего котёнка меж поднятых коленей, сосредоточено и скрупулёзно выдавливая немного лекарства из тюбика, и капает его в глаза котёнка, сначала в один, потом в другой. Его взгляд был напряжённым и крайне серьёзным, когда он осторожно, очень осторожно, едва дрожащими пальцами массировал веки бедняжки, чтобы правильно распределить противно пахнущую мазь, ласково бормоча что-то о том, чтобы котёнок не обижался, что это ради её блага, и что Сэнку просто хочет помочь ей избавиться от серьёзной глазной инфекции… Потом Сэнку смешал немного какого-то противовирусного порошка с водой, забрал его в шприц и принялся всё так же аккуратно капать смесь прямо в мяукающий котячий рот, нежно поглаживая пузико, пока существо не выпило лекарство полностью. Окончив врачевательный акт, он отпустил зверушку, та на мгновение убежала, но сразу вернулась, ластясь к Сэнку и тычась носом в его руку. Он нежно почесал её за ухом, улыбаясь так трогательно, так ласково, и, чёрт возьми, Ген почувствовал, как его сердце просто переполняли эмоции, с которыми он не знал, как справиться. Ему казалось, ещё секунда, и он просто умрёт от нежности. Чёрт возьми, я хочу провести с ним всю свою жизнь и целую вечность после. Я хочу за него замуж. ••• — Ты уверен, что это безопасно? Ген беспокойно наблюдал за кошкой, которая совершенно безрассудно и абсолютно невозмутимо взобралась на самый высокий из книжных шкафов. Она слегка сгорбилась от того, что потолок был слишком близко к её голове и прижимал ей уши, и смотрела в пустоту угла определённо очень умным взглядом. Прошёл уже почти месяц с тех пор, как Сэнку скормил ей последние лекарства, и из крошечного котёнка она каким-то образом успела превратиться в оформленное и довольно крупное для своего возраста существо. — Ага. — Как она вообще туда попала? Сэнку оторвался от книги и проследил за взглядом Гена, который смотрел на кошку, сидевшую на шкафу под потолком. — Ну, ей нравится прыгать по полкам, к стене и обратно, — задумчиво объяснил он. Ген хмыкнул. — Как человек-паук? — Ну, типа, — усмехнулся Сэнку, — только, знаешь, она кошка. Кошки довольно известны своей ловкостью, слышал такое? Упомянутая кошка будто поняла, о чём они говорили, и элегантно спрыгнула со шкафа прямо на комод. У Гена от страха уже успело замереть сердце, но той, казалось, было совершенно плевать на высоту — она деловито уселась там же, куда приземлилась, и принялась вылизывать лапу. — У меня иногда такое чувство, будто она видит призраков по углам, — Ген протянул ей руку, чтобы она могла её понюхать. Та внимательно посмотрела на него, чуть склонив голову вбок, и слегка лизнула его ладонь. Это показалось Гену странной честью — обычно она не любила, когда к ней прикасались, и, как правило, шипела всякий раз, когда её пытались погладить. Ген находил это позёрством, потому что маленькой шерстяной засранке, определённо, нравилось засыпать у него на коленях и просыпаться на голове. Просто, ну, всё должно было быть на её условиях, иначе она, как истинная леди, устраивала сцену. Но этот крошечный лизь всё равно был очень милым. Ген не смог сдержать маленькой победоносной улыбки. Сэнку же отложил книгу, подошёл и нежно обнял Гена со спины, целуя в выступающий шейный позвонок. — Возможно, так оно и есть. У кошек более острое зрение, чем у нас, — сказал он, поддразнивая, со смехом в бархатистом голосе. — Возможно, она просто наша маленькая горгулья? Сидит на полке, отпугивает злых духов и защищает своих глупых людей от всяких там приведений. — Горгулья? — эхом отозвался Ген, не отрывая глаз от кошки, которая каким-то образом успела стать «их». Кошка тихонько и вопросительно мяукнула и потянулась к Гену, чтобы ещё разок лизнуть его ладонь. — Кажется, она с этим согласна. — Значит, теперь она наша маленькая Горгулья, — Сэнку звучал очень довольным. Очень. Гену так приятно было иметь что-то «наше». Это было… Так похоже на семью. ••• — Горгулья на нас смотрит, — выдохнул Ген, оглядываясь через плечо на чёрно-белую кошку, которая сидела в дверном проёме спальни и неотрывно, даже немного жутковато наблюдала за его головой, что наклонялась вверх-вниз, пока он отсасывал своему любимому мужчине. Пытался отсасывать. Ну, потому что, блядь, он вам не порно-звезда, чтобы делать это, пока на него пялятся, понятно? Сэнку же, кажется, ничего не смущало, потому что он разочарованно застонал, когда Ген оторвался от его члена и решил, блядь, поболтать. — Просто не обращай на неё внимания. — Я не могу. Она смотрит. Мы научим ребёнка плохому. — Ген, она кошка. Она не понимает, что происходит. Ей просто нравится ходить за мной по пятам, — горячая рука настойчиво вплелась в его волосы, не принуждая, но подначивая продолжить. Ген усмехнулся. — Хочешь сказать, что ты нравишься ей больше, чем я? — он игриво прикусил внутреннюю часть дрожащего бедра Сэнку и длинно облизнул его член сверху вниз. Сэнку застонал — теперь уже сладко, а не разочарованно. Так, как Ген очень любил. За годы своей музыкальной карьеры именно звуки удовольствия Сэнку казались ему лучшей музыкой, что он создавал. — Я хочу сказать, что в последнее время ты редко появляешься дома, — он не выдержал и толкнулся в его рот, глубоко погружаясь прямиком в глотку. Ген не возражал, наоборот, он насадился ещё глубже, сам в ответ стоная от удовольствия. — Она привязалась бы к тебе больше, если бы ты чаще проводил с ней время-я-а-а-х, блядь, Ген, как хорошо- — Не могу, — пробормотал Ген, смачно причмокнув губами вокруг головки, самодовольно отмечая, как сладко вздрогнул Сэнку от этого крошечного действия. — У меня ведь скоро очередной тур, помнишь? — К сожалению, помню, — голос Сэнку дрожал, когда Ген задвигал головой быстрее, и ещё быстрее, любимые пальцы вцепились в его волосы ещё крепче, почти больно, но совершенно идеально. Ген любил это чувство, когда Сэнку в погоне за удовольствием переставал так тщательно, как обычно, контролировать свою силу, и сжимал его, кусал его, тянул за волосы и целовал что есть мочи, словно какое-то животное. — Без тебя будет одиноко… — Тебе или кошке? — мурлыкнул Ген. — Нам обоим, — Сэнку застонал ещё громче, и в ту же секунду раздалось шипящее мяуканье, маленькое кошачье запрыгнуло на постель и принялось агрессивно бить Гена лапой по плечу. То, что он не откусил Сэнку член, стало исключительно счастливой случайностью. — Какого хрена?! — завопил он, утирая рот рукой, переводя возмущённый взгляд с кошки на Сэнку, который едва ли не рыдал от смеха. — Бля, — хохотал тот, покрасневший от смеси стыда с абсурдом, — наверное, она подумала, что ты делаешь мне больно, и пришла меня спасать! — Я вышвырну эту чёртову Горгулью в окно, и тебя следом за ней, если ты не прекратишь ржать! Угрозы не помогли. Ишигами пытался сдержать смех, но получалось у него плохо, кошка продолжала шипеть, и Ген укусил его за бедро. — Прости, прости! — взмолился Сэнку, и, казалось, успокоился под строгим взглядом, но продолжал тяжело дышать и лыбиться. Засранец. Кошку выдворили за дверь, дверь заперли, Гена снова уложили в постель и принялись жарко целовать, вновь разгоняя до предела угасшее было возбуждение, и, чёрт бы побрал этого Ишигами, но он умел отключать голову Гена за считанные секунды и отправлять его в самую сладостную нирвану одними своими губами. И руками. И тем самым членом, который Ген ему чудом не откусил. Они лежали, уставшие и довольные, прижавшись друг к другу, и Сэнку, как всегда после секса, нежно гладил тонкий шрам от ножа на груди у Гена, и выцеловывал оцарапанное Горгульей плечо. — Мне жаль, что так произошло. Но это было очень смешно. — Отвали, — фыркнул Ген. — Я сразу сказал, что она смотрит! Почему ты не закрыл дверь? — Мой косяк, — Сэнку согласился и прижал его к себе ещё сильнее. — Не могу соображать о таких вещах, когда ты рядом и такой красивый после концерта. Ген рассмеялся и легонько шлёпнул его по дурной капустной головёшке. Как же он его любил, с ума сойти. Я не хочу отпускать этого мужчину ни на секунду. ••• Сэнку отодвинул все его нотные бумаги в сторону и наклонился над столом, запечатлев на губах поцелуй, который был таким сладким, что Ген не был уверен, как до сих не заработал диабет. Ещё каких-то пару лет назад он даже не мечтал, что однажды будет чувствовать себя таким любимым, таким, чёрт возьми, счастливым, но теперь это было неотъемлемой частью его жизни — с тех самых пор, как он сказал этому удивительному человеку три самых важных слова. Я тебя люблю. И с каждым прожитым днём эти слова становились всё более реальными. Всё более ощутимыми. Всё более… Недостаточными. То, что чувствовал Ген, уже не помещалось в это ваше прозаическое «я тебя люблю». Иногда он удивлялся, как оно вообще умудрялось помещаться в нём самом, потому что Ген не просто его любил. Он его обожал, он им дышал, он им восхищался, он думал о нём каждое мгновение, он закрывал глаза и там, под веками, ждал образ его улыбки, он… Позавчера Ген купил кольцо. Но до сих пор не решался сказать другие три важных слова. «Станешь моим мужем?» Ген так хотел задать этот вопрос, но… Но что, если Сэнку откажет, что тогда? Ген не был уверен, что сможет пережить подобный отказ. А если для Сэнку он — всего лишь временная мера? А если- — Ген, ты слишком долго работаешь, — прошептал Сэнку прямо ему в губы. — Вон, какой хмурый, — он нежно поцеловал его между бровей, будто разглаживая сердитую морщинку. — Никуда твои песни не денутся. — Ещё как денутся, — запротестовал Ген с мученическим видом. — Уже через три дня первый концерт, а я до сих пор не придумал, какой вариант текста выбрать окончательно, понимаешь? Музыка идеальна, но слова, чёрт бы их побрал… Сэнку-чан, ну хватит, ты что, не видишь, как я страдаю? — Ген пихнул его в плечо, пытаясь оторвать губы от своей шеи. Сэнку ухмыльнулся с видом «конечно, милый, как скажешь», и Гену захотелось стереть эту глупую обожающую улыбку с его лица. Однако, кроме очень говорящей ухмылки, Сэнку ничего не сказал — слишком уж хорошо он его знал, — и вместо этого просто принялся складывать все его разбросанные вокруг бумажки в одну стопку. — Ну что ты делаешь? — вздохнул Ген. — Через неделю ты уедешь, — он невозмутимо пожал плечами, — и будешь возиться со своими стихами сколько угодно. А сейчас два часа ночи, и твоя работа идёт к чёрту. И ты, Горгулья, тоже, — Сэнку осторожно поднял кошку с его колен, и та раздраженно на него зашипела. Сэнку выгнул бровь. — И не надо на меня ворчать. Я не видел твоего папу уже несколько дней, и я, очевидно, люблю его гораздо больше, чем ты. Ген почувствовал, как щёки стремительно залились румянцем. Чёрт возьми, ну как Сэнку мог просто брать и говорить такие вещи? Будто бы он уже официально считал их семьёй, целиком, вместе с кошкой, вместе с Геном, такой уютный, такой- — Не драматизируй, — отмахнулся Ген. — Прошло всего двадцать три часа с тех пор, как мы с тобой виделись. Сэнку отпустил из рук кошку, Горгулья издала недовольное «мяу» и спрыгнула со стола. — Мммм, — хмыкнул он, — а ты, я так понимаю, считал каждый из этих часов? — самодовольно протянул Сэнку. Ген закатил глаза. — Уверен, что ты, в свою очередь, считал каждую секунду или типа того. А теперь прекрати выёбываться, иди сюда и покажи, как сильно ты по мне скучал. Я так влюблён в этого тупого засранца. ••• Кольцо не давало Гену покоя, но он никак не мог найти нужный момент, чтобы его вручить. Это точно нужно было сделать в ближайшие сутки, потому что потом Ген уезжал в 100-дневный тур, и вероятность того, что он натурально сойдёт с ума от волнения была слишком высокой, так что… Блядь. Выдались жаркие выходные, и Рюсуй конечно, конечно потащил их в море. Цукаса ведь тоже уезжал в тур. А это, очевидно, был повод для большой прощальной вечеринки на яхте. На самом деле, для Гена это не было очевидно, но он был знаком с господином Нанами уже больше двух лет и давно перестал чему-либо удивляться. Понырять с аквалангом на этой самой яхте было идеей Гена. Однажды, когда он был ещё совсем юным, ему выдалось поплавать в океане рядом с коралловым рифом, и теперь желание изучить подводный мир поподробнее не давало ему покоя. Они с Сэнку даже вот так выбирались пару раз — ну, конечно, после двухмесячного обучения, чтобы получить сертификат дайвера, потому что просто так нырять Ишигами отказывался и Гену не разрешал, — но сегодня всё сложилось как-то особенно удачно. Если Ген любил просто играть с разноцветными рыбками и любоваться чудесами подводного мира, Сэнку предпочитал искать затонувшие корабли. Ну, или что угодно, напоминающее затонувшие корабли. Даже если это были просто пещеры. В этом чудаке точно погибла парочка искателей приключений. Сердце Гена сжималось всякий раз, когда он видел, как Сэнку залезает в очередную подводную дырку, совершенно обоснованно опасаясь, что однажды его такой любимый, но такой неугомонный человек окажется в ловушке. Одно спасало: Ген также знал, что Сэнку достаточно находчив и определённо очень умён, чтобы не вляпаться во что-то действительно опасное. И у него точно найдутся ресурсы и силы, чтобы освободиться. Это было противоречивое чувство: и гордость, и нежность, и беспокойство, и доверие — всё смешалось в одно. Ген уже нанырялся вдоволь (и выслушал целую лекцию от Укё, что слишком длительные заплывы могут плохо подействовать на его голосовые связки), и теперь бездельничал на палубе в шезлонге с безалкогольным коктейлем в одной руке и книжкой — в другой. Сэнку нырял, Рюсуй караулил момент, когда нужно будет помочь ему забраться на палубу, и Ген знал, что всё под контролем, но его тревожный разум неустанно зудел напоминанием, что нырять в одиночку рискованно, и потому никак не мог сосредоточиться на книге. — Ген, я буквально слышу, что ты забываешь дышать, — где-то за спиной фыркнул Укё, который шёл мимо к рубке. — Если так волнуешься, нырял бы с ним. — Я не волнуюсь. Сэнку-чан буквально космонавт, он куда больше подготовлен к таким вещам, чем любой из нас. Укё усмехнулся. — Ну, круто. Тогда скажи это сам себе и успокойся. Ген был спокоен. Просто он завтра уезжает в тур, а если с Сэнку что-то случится, кто будет присматривать за кошкой Горгульей? Он волновался за глупую кошку, а не за Сэнку… Тем не менее, как только его светлая голова показалась из воды, Ген, наконец, вздохнул с облегчением и отложил в сторону книжку, с трогательным умилением разглядывая то, как нелепо его любимый забирается на борт в этих дурацких ластах. Сэнку в гидрокостюме и защитных очках выглядел, мягко говоря, немного забавно, если не сказать, что смешно. Заметив Гена, он вынул загубник и широко улыбнулся. — Я кое-что нашёл! — крикнул он ему. Охваченный любопытством, Ген осторожно поставил бокал с коктейлем на столик у шезлонга и подошёл ближе, протянув руку, когда Сэнку поманил его к себе. Тот положил ему на ладонь какой-то зеленоватый предмет круглой формы, затем стянул с себя очки и принялся снимать ласты. Ген чуть отступил, давая немного пространства, не сводя глаз с неопознанного сокровища, что ему вручили. Он повертел штуковину в руках, но она была так сильно покрыта коркой грязи, ила и какого зеленоватого налёта, что он не мог разобрать, был ли там узор, да и вообще, что это такое. Тем временем Сэнку уже стянул с себя гидрокостюм и переоделся в купальные плавки, принявшись вытирать полотенцем свои длинные тяжёлые локоны, которые Ген так любил (и которым немного завидовал). Он подошёл к сумке с их вещами, порылся в ней немного и достал свой походный набор юного искателя сокровищ с целым ассортиментом мягких щёток и тряпочек для полировки. Обычно он очищал ими всякие красивые камешки, которые находил и сбагривал Хрому, или ракушки, которые нравились Гену, но сегодня, наконец, ему в руки попался явно куда более стоящий артефакт. — Я почищу его как следует, когда мы вернёмся домой, — с энтузиазмом пробормотал он, протирая предмет чем-то подозрительно похожим на старую зубную щётку Гена, — но не могу удержаться, так хочу посмотреть, что это такое! Ген угукнул и присел рядом, с любопытством наблюдая за его работой и протягивая тряпочки и щёточки, как только Сэнку на них указывал, словно какая-то хирургическая сестра. Сэнку осторожно чистил свою находку, от неё отваливались куски, он протирал её снова и снова, пока в его руках не оказалось тускло-желтоватое металлическое кольцо. — Я думаю, это бронза, — задумчиво протянул он, поднимая руку, чтобы Ген мог получше разглядеть эту штуковину. — Интересно, что это? Звено цепи? Или украшение? Должно быть, оно пролежало там, на дне, целые столетия… — его прекрасные алые глаза блестели от возбуждения, мокрые волосы красиво спадали на высокий лоб, а тело всё ещё было слегка влажным. Сэнку казался таким увлечённым. Таким счастливым, таким красивым, что у Гена пересохло во рту. Даже спустя столько времени, спустя бессчётное количество дней и ночей, что они провели вместе, Ген всё ещё чувствовал себя слишком слабым и слишком влюблённым, когда Сэнку выглядел вот таким — свободным, взбудораженным и слегка растрёпанным. Боги, я так влюблён в этого удивительного мужчину, что это почти за гранью. Почти до смерти. Он медленно облизнул пересохшие губы, не сводя с него глаз. Сердце под рёбрами билось гулко и сильно, дышать почему-то стало очень тяжело, и Ген нервно сглотнул, понимая, что больше не может тянуть. — …а может, даже тысячелетия? Надо отдать на экспертизу, бронзовые штуковины у берегов Японии вполне могут относиться даже к эпохе Дзёмон, а значит, датироваться ещё сотнями лет до нашей эры… — продолжал взбудораженно рассуждать Сэнку, совершенно не подозревая о масштабах эмоционально-гормонального апокалипсиса, что творился у Гена в голове. — Бронза это очень круто, понимаешь? — Aere perennius… — тихонько пробормотал Ген. Сэнку удивлённо захлопнул рот, его брови поползли вверх, а губы чуть распахнулись в немом изумлении. Он медленно моргнул, в его багряных глазах вспыхнули звёзды, он улыбнулся — лучисто и светло, — и выдохнул, неверяще качая головой. — Ген… я, конечно, знал, что ты поэт, но даже ты иногда меня поражаешь, — наконец произнёс он, откладывая добытое бронзовое кольцо в сторону. — Сначала ты заставляешь меня бояться тебе это сказать, а потом поражаешь подобным заявлением… Крепче, чем бронза? Ты правда имеешь это в виду? Ген снова почувствовал, что стремительно краснеет. — Что ты думаешь, я имел в виду?.. — Ну… ты ведь о нас, не так ли? — Сэнку медленно опустился на одно колено и взял ладонь Гена в свою руку. — Разве это не обещание того, что мы будем вместе вечно? Разве это не- Ген запаниковал и быстро прижал палец к губам Сэнку, чтобы остановить поток его мыслей, но тот лишь мягко улыбнулся и поцеловал его палец, с невыносимой нежностью глядя прямо ему в глаза. — Скажи это ещё раз, — прошептал он. Ген вновь облизал губы. — Эйре… — …Перенньюс, — закончил за него Сэнку. Одна его рука запуталась в чёрно-белых волосах, и он притянул Гена к себе в медленном поцелуе, который на вкус был, как солёная вода. — Ген, — Сэнку не глядя нащупал бронзовое кольцо и, ещё разок поцеловав Гена, но на этот раз — в ладошку, чуть отодвинул в сторону его безымянный палец, — скажи, ты выйдешь- Гену казалось, что он вот-вот потеряет сознание от волнения. — Погоди, — выдохнул он, качая головой. — Погоди, погоди, Сэнку-чан… Сэнку замер, почти испуганно. — Чт- — Просто подожди секунду, — поспешил успокоить его Ген и сам метнулся к их сумке с вещами, лихорадочно выискивая там маленькую бархатную коробочку. Всё это время Сэнку настороженно за ним наблюдал, не сдвинувшись со своего колена ни на миллиметр. Обнаружив, наконец, то, что искал, Ген вернулся обратно и тоже встал перед Сэнку на одно колено. — Я здесь, — глупо улыбнулся он. — Просто не хотел, чтобы ты украл мою реплику. Видимо, теперь настала очередь Сэнку краснеть и отупело моргать. — Это… — Да, — кивнул Ген. — Ага. Это, конечно, не бронза, — дрожащими пальцами он достал из коробочки плоское кольцо из белого золота и взял левую руку Сэнку, — но, вроде как, тоже довольно-таки долговечно. — С каких пор ты готовишься лучше меня? — прохрипел Сэнку, явно пытаясь усмешкой сбросить с плеч тремор. Ген тихонько рассмеялся. — С тех самых, как ты мешаешь мне быть главным романтиком в наших отношениях! — Когда я встану рядом с тобой у алтаря, чтобы произнести клятвы, обещай, что ты позволишь мне побыть главным романтиком, — с широкой улыбкой Сэнку надел дурацкое бронзовое кольцо на палец Гена, припечатав нежным поцелуем прямо в подушечку, и Ген совершенно забыл, как дышать. — А пока я просто без всяких там экивоков спрошу, выйдешь ли ты за меня? Ген знал, что это сейчас произойдёт, он знал, но ему всё равно потребовалось несколько попыток, чтобы снова обрести дар речи. Спустя то ли минуту, то ли вечность, он, наконец вспомнил, что для голоса необходим воздух, резко вдохнул и сразу выдохнул. — Да. Да, да, чёрт возьми, да! — он засмеялся и надел кольцо на палец Сэнку. — А ты? Ты выйдешь за меня? — Только если ты выйдешь за меня. — Я да… — И я — да… — Да целуйтесь вы уже! — на фоне раздался залп шампанского, суета, возгласы, и Ген заморгал быстро-быстро, озираясь по-сторонам. — Вы что, всё знали? Сэнку широко ухмыльнулся. — Ну… так скажем, они подозревали. Я просто не хотел отвлекаться на поиск своей бархатистой коробочки, но… Боги. Ген так сильно его любил.