Не «нормальный» маньяк

В тот день меня помотали по многим местам. Возможно, Эверглот был прав, и я действительно пересмотрел детективов, ибо к тому, что последовало за моим задержанием, я совершенно не был готов. Сначала мы долго ехали на машине, внутри напоминающей «скорую» без окон и с двумя продольными скамьями; как почетный эскорт, на одной скамье по бокам от меня сидели двое гвардейцев в масках, а Лигоне с остальными господами устроился напротив. Какое-то время он глядел на меня своими неживыми глазами (мне хотелось спрятаться за спины своих охранников), затем же, видимо, не желая тратить время даром, достал какие-то документы и начал с ними возиться. Сердце стучало у меня в ушах, с каждой секундой напряжение от неопределенности моей дальнейшей судьбы усиливалось, и наконец я решился задать вопрос. — Вы даже ничего не скажете мне? – мой голос звучал сипло и хрипло. Эверглот даже не сразу поднял голову. — Ах, это?.. – довольно апатично отреагировал он, – Вы имеете право хранить молчание... Ля-ля тополя... все вами сказанное... Ну, сами знаете. Я хотел уточнить, что в действительности интересовался вовсе другим, но комок встал у меня в горле, и я промолчал. Когда машина притормозила, ее дверь с визгом отъехала вбок, и я увидел на серой лысой улице кусочек высоких ворот и глухой забор с кокетливыми завитками колючей проволоки. Я решил, что меня уже привезли куда надо и хотел встать, но один из гвардейцев удержал меня. С места вскочил Наркисс и, проворно вынырнув из машины, исчез куда-то на долгих пять минут. Вернувшись, он с неожиданной для того мелкого тела силой закрыл тяжелую дверь, вновь закупорив нас в полутьме, и мы поехали дальше. На следующей остановке меня все-таки вывели. Я прошел КПП, навсегда распрощавшись с недешевыми часами и почему-то ремнем, прошел по нескольким железным лестницам, покорно принимая толчки конвоя, и совершенно неожиданно вышел вдруг... в офис. В самый натуральный большой офис с плоскими квадратными лампами на высоком потолке и с тонкими перегородками меж многочисленных рабочих столов. — Шестой. По правительственному. В текущее, – выдал странный набор слов Эверглот, и какой-то сколиозный человек быстро забрал у него свежие документы. Пока я печально размышлял о том, как во время обыска разгромили мой дом и как я, должно быть, теперь не досчитаюсь многих дорогостоящих вещей, к нам подошел строго, почти траурно одетый статный альфа, от хищного взгляда которого я съежился и ощутил себя четырнадцатилетним девственником. Траурный лишь раз зыркнул на меня, а потом тихо начал беседовать о чем-то с Наркиссом. Разговор шел, разумеется, обо мне; когда эта жуткая двоица пришла к какому-то решению, траурный сказал, повысив голос и махнув в мою сторону какой-то бумагой: — На улицу Т.! – и за мои локти снова крепко взялись. Снова машина, снова дорога, снова страшное молчание Эверглота, которому (Вселенная совершенно перестала считаться с моими желаниями!) не нужно было оставаться в офисе. Когда меня снова вывели из машины, я надеялся, что вот оно – мое последнее пристанище, следственный изолятор, но не тут-то было. На этот раз меня привели в какой-то подвал, где ко мне подлетел чудной бета в халате и, усадив на стул, начал лезть ко мне в рот какими-то палочками, по-птичьи выдирать волоски из прически и бессовестно выжимать кровь из пальца. Расфасовав полученный биоматериал, бета махнул рукой, и меня потащили обратно в машину. К тому времени мой мозг занимали следующие мысли: когда все это закончится; дадут ли в тюрьме обед; будет ли возможность повеситься; что со мной будет, когда сокамерники узнают мою статью; как там Эллис. Что интересно, все эти вопросы волновали меня примерно в равной степени, и внешне я, хотя и ощущал ледяную бледность своего лица, был странно спокоен. В следующей точке меня снова не выпустили, выходил только Эверглот, и на сей раз задержался минут на двадцать. Вернулся странно довольным, и мы снова куда-то поехали. Еще раз обращаться к следователю я побаивался, поэтому по-детски пришел к выводу, будто теперь меня, как в аду, будут вечно катать туда-сюда и держать в скручивающем живот напряжении. Поэтому, когда меня наконец привезли в следственный изолятор, я только после третьего тычка сообразил, что мне надо выходить. Ноги у меня затекли, в животе урчало. Эверглот был горд и весел и шел пружинящей походкой, периодически оглядываясь на меня. В сизо – самым обыкновенном, суровом, прошлого века сизо – нас встретил какой-то напоминающий богомола господин. Он осуждающе взглянул на меня, нахмурив остроугольные брови, и без всяких предварительных ласк обратился к Наркиссу: — Сразу начнем? — Конечно. И так уже много времени потеряли. Меня завели в белую комнату с зеркалом в пол стены и начали. «Богомол» указал мне на дешевый стул, который в первые минуты сидения на нем показался мне троном только из-за наличия спинки (после двух часов тряски на лавке спину ломило ужасно), и они вместе с Эверглотом уселись напротив меня. Кто-то в форме быстро сунулся к нам и принес «Богомолу» пачку документов. Тот сцапал их и быстро начал пересматривать. Что же касалось моего уже почти родного Эверглота, то вся его подготовка к допросу заключалась в задумчивом питье воды из стеклянного стаканчика, который, кажется, предназначался мне. Время от времени по его губам гуляла улыбка предвкушения, и он хищно смотрел на меня, словно ожидая, когда наконец сможет меня съесть. Я вспомнил вдруг о его предупреждении во время обыска, и мои поджилки затряслись. Начал «Богомол». Раскладывая передо мной красивые цветные документы (которые я не смог хорошенько разобрать из-за без предупреждения навернувшихся на глаза слез), он холодным голосом, почти не скрывая своего глубочайшего презрения ко мне, рассказывал, почему я виновен. Я не слушал – во-первых, я все это и так знал, а во-вторых, сердце слишком громко стучало у меня в ушах. Стоило только мне чуть-чуть успокоится, как завершивший свою речь слегка утешающей фразой «Ваш адвокат уже обо всем осведомлен, но сомневаюсь, что он вам сильно поможет» остробровый передал меня Эверглоту и, стуча каблуками, ушел. Это было даже жестоко с его стороны; хотя я и прекрасно знал, что «Богомол» вовсе не мой товарищ, но его присутствие казалось мне гарантом защиты от Эверглота, который, находясь на «своей территории», стал страшен. Я бы мог пересказать наш разговор детально, во всех подробностях, однако я, наверное, сделаю это потом. Года через два-три. Когда меня перестанет трясти. Зафиксирую пока только то, что я услышал от Наркисса Эверглота в самом конце допроса, поскольку не хочу больше не слышать от него ничего и никогда: — Надеюсь, вы не из обидчивых, господин Вайт?.. Я имею ввиду, не собрались ли вы писать на меня жалобу в высшую инстанцию? А то ведь были случаи. Один серийник пожаловался на нас главе угрозыска, что мы не раскрыли дело раньше и позволили ходить и убивать! Забавный человек. В этом году в камере повесился. И Эверглот отчего-то довольно, сыто рассмеялся... Посадили в одиночку. Так до сих пор и не могу понять, хорошо это или плохо. Еда и общий антураж были вполне ожидаемо отвратительны, но это ни в какое сравнение не шло с телевизором и ожиданием. Если со вторым все понятно, то первое... О, надолго еще сохранится в хрониках государственных каналов неприлично эмоциональные выпуски новостей и передач-«болталок» про морального урода, извращенную сволочь, лютого омеганенавистника, жестокое похотливое животное (список можно продолжать) Лигоне Вайта. И этот поток ненависти с в один момент безвозвратно рухнувшей репутацией стал для меня ударом под дых. Глупо было бы ожидать чего-то другого, но, думаю, любой согласится со мной, что подготовиться к такому невозможно. Я сворачивался калачиком на своем узком жестком ложе и ощущал себя куском дерьма под взглядами охранников, да и не только их. На прогулках и в столовой я встречал других «узников совести», и те, хотя и не предпринимали попыток навредить мне, причем скорее от брезгливости, чем от боязни наказания, всё же смотрели на меня, как на отвратную диковинку. Конечно! Ведь их преступления не мусолили на популярных каналах! Я глотал таблетки, раз в неделю звонил адвокату и психотерапевту, а душными одинакими ночами думал об Эллисе. Воспоминания о нем, моем милом хрупком мальчике, приносили волнения, но все же казались приятнее, чем переваривание мыслей о моем позоре. В тех же отвратных телепрограммах я пару раз видел его – прелестное создание, заметно поправшийся, с беспомощными грустными глазами. На вопросы дотошных журнашлюг солнце мое отвечало немножко сипло только «да» или «нет», и в уголках глаз у него закипали слезы, а губы дрожали. Псевдоэскперты в один голос твердили о Стокгольмском синдроме. Хорошо, так и быть, пусть синдром, но оставьте вы наконец омежика в покое! И так его, судя по теледокладам, замотали – сначала вернули в «казенный дом», потом положили в одну больницу, затем – в другую... Эллис, милый Эллис, моя недолюбленная ромашка... моя глубоко беременная половинка... Иногда у меня складывалось четкое впечатление, будто над нами с Эллисом просто-напросто целенаправленно издевались. Суд готовился два месяца (черт его знает, кого и к чему там готовили!), и это, как сказал мой адвокат, оказалось еще быстро – торопились управиться со всем до того момента, как Эллис разрешится от бремени. Как я уже написал, никто не знал, куда деть «испорченного» омежика; бывший жених его пока что не объявлялся. Но по крайней мере, изнасилование доказано так и не было. Боюсь представить, как рыдал мой мальчик на медицинской экспертизе! – а значит, мне предъявлялось только похищение с удержанием в неволе. До пяти лет лишения свободы. Я даже почти рассмеялся от радости, когда об этом услышал. Первый суд был настоящим кошмаром из моих снов и надругательством над чувствами верующих в нашу систему правового регулирования и судопроизводства. Он собрал в себе самое худшее из возможного: брюзгливых стариков в зале, плюющих в меня неласковыми словами; защитников омежьих прав, чуть ли не во время процесса организовавших митинг; возбужденных журналистов, наперебой требовавших от меня каких-то комментариев; довершал картину маргарином явно неравнодушный к выпивке и омегам судья. Неожиданно порадовало трёхсекундное присутствие Эверглота, жуткого, но привычного, которому я почти крикнул: «Заберите меня!». Процесс тот сильнее всего запомнился мне выходом Эллиса – съежившегося, небывало робкого, одетого в широкую кофту. Он с тоской посмотрел на меня, словно боролся с желанием подбежать к моей скамье, и наконец устроился на стульчике в указанном приставом месте. Все последующие события словно мгновенно потеряли для меня всякий смысл: я глядел на Эллиса. Он косился на меня, поправлял кудряшки, гладил животик, быстро улыбался, пил водичку, снова косился на меня... — Да, он украл меня, – звонким дрожащим голоском говорил Эллис, в позе наследного принца стоя на месте вопрошаемого под осоловелым взглядом судьи, – Но я хотел этого. Я не кричал и не вырывался. А он не угрожал мне. Он не хотел меня убивать, я просто ему понравился, а вместе мы быть законно не могли... Я люблю Лигоне. И Лигоне меня любит. Отпустите его, пожалуйста, дяденька судья. Судья кивнул, выпятив губы. — Все это волшебно, миленький... А приподними-ка кофточку. Давай, приподними. Хочу проверить, вправду ли ты беременный... Спасибо, о ошалевший с будунища гражданин судья. Спасибо, о мое нежное влюбленное чудо по имени Эллис. Спасибо, о уважаемые омеганисты, которые меня всегда так бесили. Спасибо, о какой-то неизвестный мне правозащитник. Ведь именно благодаря одухотворенной речи Эллиса и этим неосторожным словам, сорвавшимся с языка непутёвого альфы, на том процессе решения не вынесли, судью отстранили от должности, а телепередачи взялись мусолить новую тему. «Ромео и Джульетт наших дней!» «Несвобода омег пораждает преступления!» «Деньги против любви: кому достанется Эллис Йон?» «Внесен законопроект об отмене принудительных браков для омег» Эти передачи, хоть и пропитанные чуждыми мне идеями омеганизма, приятно было смотреть хоть сутки напролет. Мое доброе имя потихоньку реабилитировалось: из похотливого животного я превратился для общественности в героя-любовника, почти что рыцаря на белой иномарке, спасшего омежика от жуткого брака по расчету и подарившего ему любовь. Мне разрешили долгое свидание с Эллисом, и мы с моим мальчиком просто несколько часов лежали на узкой кровати, крепко обнявшись. Я прикладывал ухо к мягкому большому животу, слушая хаотичные пинки-шевеления будущего сына и восторженный щебет возлюбленного: — У нас будет омега. Маленький омега. Мы будем наряжать его, покупать сладости... Он вырастит красивым, как я, и умным, как ты. Ты вообще можешь представить, что в клинике на сохранении совершенно не дают шоколада? Я схожу с ума... Когда тебя наконец выпустят, мы купим огромный шоколадный торт. Как давно я не слышал бестолковой болтовни Эллиса, как по ней соскучился! Второе судебное заседание стараниями общественников наступило быстро. На сей раз судья был совершенно другой – сухонький, но бойкий старый омега, с одинаковым сочувствием смотревший и на меня, и на Эллиса, и даже на господина прокурора. Совершенно потерявший интерес к этому делу бывший жених Эллиса, господин Дорсет, появился только на этом заседании. — Зачем мне теперь этот ваш Эллис Йон? Испорченный, да еще и с пузом... Нет, спасибо, я так-то невинного покупал, а на это не подписывался, – произнеся сей красноречивый спич, он спешно отправился на заседание законодательного собрания. Быстро прослушав всех участников, судья, кивая красивой головкой, удалился, а после явился со следующим решением: мне – отсидка на три месяца, штраф в размере стоимости омеги и исправительные работы с последующим обязательным (напугали козла капустой!) официальным заключением брака с Эллисом Йоном без права на развод. В глазах у меня помутилось, и я услышал пение птиц, которое на поверку оказалось воем прокурора. — Поясняю решение, – судья поправил очки на тонком серьезном носу, – Доказан только факт похищения омеги без применения к нему насильственных действий. Если исходить из показаний пострадавшего, его удержание не было противовольным. Кроме того, суд в первую очередь защищает права пострадавшего. Если не господин Вайт, то кто позаботится об омеге? В самом скором времени он родит и останется на милости государства. Думаю, никто из нас не питает иллюзий на счет приютов. Я решил, что будет гораздо более полезно дать Лигоне Вайту минимальное наказание, чтобы... Дальше я уже не слышал. Физически не мог. Долго же писались эти записки. Шли дни, летели недели... Отвык я от ручки с тетрадью, запястье разболелось, однако должно же это все чем-то закончится! Разумеется, о хорошей работе я мог больше и не мечтать; благо, приятель устроил меня к себе делопроизводителем в частное предприятие. Доходы весьма средние, однако на себя, Эллиса и то крохотное создание по имени Нанси, которое попискивает теперь в колыбели, мне хватает. Супруг мой с недавних пор еще и за вязание взялся, даже продает кое-что. Идиллия среднего класса, которой я вполне доволен. Особенно – в те моменты, когда Эллис прижимается к моему боку, и мы вместе смотрим, как Нанси машет ручками и довольно угукает... ...Где-то через полгода я встретил в магазине самого Наркисса Эверглота. Он напряженно выбирал меж двумя коробками овсянки; я подошел к нему и зачем-то сказал, почти дрожа от суеверной жути: — Здравствуйте. — Здравствуйте, – Эверглот посмотрел на меня пустыми глазами, – Мужчина, что вам нужно? — Мы были... вроде как знакомы. — Не припоминаю. Не узнал меня. Не захотел. А это значит только одно: все страшное в моей истории наконец позади.