Не «нормальный» маньяк

Эллис, одетый в мой свитер (который на крохотном омеге выглядел платьем), балансировал на высоком табурете и пытался перевесить занавески. Я стоял за ним и аккуратно придерживал его за бедра, подстраховывая. Моя совесть была чиста: я честно предлагал сделать это опасное дело моими руками, но под неусыпным контролем моего доморощенного дизайнера, однако Эллис отверг эту идею как богохульную. Что поделать – странности отяжелевших омег растут пропорционально их животам. А живот Эллиса уже был довольно заметен. Так что мне приходилось по его прихоти кое-где перекрашивать стены, «обогащать» интерьер статуэтками и, конечно, по четыре раза в день переставлять мебель в гостиной. — Нет. – задумчиво говорил мой мальчик, когда я, запыхавшийся, плюхался на только что передвинутый диван. – Нет, так будет плохо видно телевизор. Давай ты еще тумбу сдвинешь? — Куда? – убито отзывался я. — Сюда. – омега махал нежной ручкой в направлении Северо-Запада. — Но там нет розетки. Мой главнокомандующий задумывался на пару секунд. — Ладно, тогда верни все, как было. Омега гнездовался – я читал о таком и со всем смирился. Если уж ожидающий ребенка Эллис ощущает себя спокойнее в моей одежде и с переставленной мебелью – что ж, значит, так и должно быть. Кто я такой, чтоб спорить, в конце концов? — Эллис... – я взглянул вверх, крепче обняв округлые омежьи бедра. – Эллис, солнышко, что ты так долго? — Крючки выскальзывают. – пропыхтел мой мальчик, позвякивая гардиной. – Ну вот, опять! – он что-то дернул, и вся занавеска целиком незамедлительно съехала на пол. Эллис от гнева топнул ножкой и непременно свалился бы вслед за занавеской, если бы я его не подхватил. Не то что бы я носил мое краденое солнце на руках ежедневно, однако я не без удовольствия отметил, что омежик действительно стал тяжелее. По моим расчетам, Эллис должен был быть уже месяце на пятом. Что же касается моих планов сделать пленнику аборт со вспомоществованием папы-медика... Как можно понять, идея с треском провалилась. Начнем с того, что я ни в коем случае не хотел пугать Эллиса. Я понимал: за долгожданный эмбрион в белом мягком животе омега будет драться насмерть. Конечно, Эллису было не по себе от новых ощущений и осознания своего положения, но ребенка он ждал и трогательно обожал. С того дня, как тест показал пресловутые две полоски, любимый мой почти беспрестанно гладил едва наметившееся брюшко и, когда думал, что я не обращаю на него внимание, даже что-то тихо шептал, склонив голову. Мне не хотелось и представлять, что будет с Эллисом, если я вдруг заявлю ему о необходимости избавиться от ребенка! Поэтому я решил... оттянуть момент, хотя еще тогда понимал, что кривлю душой. Пару раз я хватался за телефон, наскоро репетировал речь и почти уже набирал папин номер, но в последнюю секунду все отменял. А время летело на удивление быстро: не успел оглянуться – и вот уже плоский, даже немного впалый омежий живот начал полнеть и округляться; вот уже футболка не скрывает «интересного положения»; вот уже я в конце концов понимаю, что аборт делать поздно. И вдруг, в одно чудесное утро, мой папа приехал. Я до этого сотни раз пытался представить, в каком «восторге» он будет, увидев Эллисово брюшко, и эти догадки повергали меня в суеверный ужас, но, как оказалось, я сильно недооценивал этого возрастного подсушенного омегу. Эллис рыдал, забившись в угол; я от хлестких ударов маленьких, пахнуших больницей рук не чувствовал своих щек; от папиных криков дрожала и дребезжала в шкафу посуда. — Идиот! Кретин! Олигофрен! Животное! – кричал папа и в исступлении колотил меня. Я сжимался в комок, чуть не плакал и в конце концов начал даже допускать мысль о том, чтоб дать сдачи – совсем легонечко, чтоб отрезвить зарвавшегося омегу, но тот, очевидно, устав, сам прекратил удары. Когда экзекуция была окончена, папа сел на диван и расплакался. Я нерешительно пристроился рядом. Эллис выполз из своего угла и, прячась за меня, как испуганная зверюшка, тоже сел. Я, не глядя, погладил омежика по бедру. Папа вытер нос, обругал меня плохим словом и, с минуту побубнив о том, что «корнишон свой надо в штанах держать, а то ведь не поленюсь, привезу х*ерез» и «почему, баклан ты эдакий, ты раньше не мог сказать, когда ему пузо еще на глаза не лезло?», наконец унялся. Эллис, как совсем маленький ребенок, крепко обнимал мою шею. — Ложись. – ледяным голосом приказал ему мой папа, освобождая место на диване. Эллис замотал головой, закусив губу. — Ложись, не съем тебя. После моего аккуратного подталкивания Эллис с видом великомученика изволил лечь на спину, и папа, ощупав сперва его живот и поспрашивав о самочувствии, заставил моего несчастного пленника стянуть штаны. Эллис рыдал, будто его собирались расчленить, а папа, беглым взглядом окинув омежью дырочку, молча ушел страдать в кухню. — И... чего там? – робко поинтересовался я, придя за ним следом. — Да ничего. Омега, к сожалению, точно беременный, это не вздутие и не прибавка в весе... Чисто по ощущениям, ребенок там в единственном экземпляре, и вам обоим стоит молиться, что в момент родов не обнаружилась двойня, иначе твоему мальчишке точно каюк. Таз узкий... – к выражению лица моего усталого и разочарованного родителя прекрасно подошла бы сигарета, однако он, к счастью, не курил. — Но ты ведь поможешь, да? – я попробовал заглянуть папе в глаза и взял его за руку. – Поможешь? Когда Эллис начнет рожать... Ты ведь приедешь? — Ты, к сожалению, мой сын. Я, к сожалению, сделаю для тебя, что захочешь. Но успех гарантировать не могу. Я терапевт, а не акушер-омеголог. – папа налил стакан воды и выпил залпом. – Сейчас омеги и в нормальных больничных условиях в родах мрут... — Ой, давай не надо. – поморщился я, понимая: до родов еще надо дожить. Господи, господи... Я был безумно, чертовски прав. Сейчас я перечитал этот текст снова. Занавески, Эллис, его милый беременный живот, от которого мы с нетерпением ожидали шевелений... Никогда бы не предположил, что сохраню способность так оптимистично, так очарованно писать после ареста. Может, это защита мозга так работает? Думаю о том, что папа бы, если бы сейчас слышал меня, резонно заметил бы, что у меня нет мозга и, следовательно, защищаться нечему... Смешно. Где-то сейчас Эллис? Бедняжка мой, тебя в другой машине везут куда-то, где никто не станет считаться с твоим тонким интерьерным вкусом. Куда-то, где ты провел полжизни и где истерически мечтал о свободе. Куда-то, где ты будешь снова рыдать от унижения, когда тебя заставят снять брючки. Куда-то, где все чужие, где нет меня, и где тебе придется еще крепче обнимать от испуга круглый живот. Эллис, Эллис... Не хочу тебя винить, мой милый аленький цветочек, однако тебе определенно не стоило делать то, что я запрещал. Итак, беру себя в руки и рассказываю по порядку. Занавески. Пыль. Посуда. Пирожки с голубикой... Эллису не удалось тесто, и он провел положенные пятнадцать минут плача по пирожкам, сморкаясь в мое плечо. Я, работающий с прошлого месяца во вторую смену, задумался наконец о том, что пора бы собираться на работу, и, утерев омеге слезки, отправился в свой кабинет. Там я задержался, отыскивая запанки и завершая работу над некоторыми документами, и это, именно это меня погубило. Хотя, когда я размышляю сейчас, стараясь отбросить иллюзии, я понимаю: погиб я с того самого момента, как увидел Эллиса в лесу. Правду говорят христиане: если глаз твой соблазняет тебя – вырви его. Если же говорить лаконично и без библейских цитат, скажу с трагической краткостью: гиперактивному омежику захотелось вымыть окно. И мой сосед – тот самый сосед с необычными пристрастиями – не остался равнодушен к зрелищу, которое открылось ему из его окна: миниатюрный омежик, придерживая свой пока небольшой беременный живот и ругаясь, держался за раму и остервенело тер стекло с внешней стороны. В полном соотвествии со своим гражданским долгом, сосед позвонил в ГСИ, а те не заставили себя долго ждать. Даже при таком изобилии исходных данных никто и представить себе не сможет, что я испытал, когда на выходе обнаружил Эллиса на подоконнике. — Бестолочь! – закричал я, и, бросив папку с документами, подбежал к нему. – Ты заболеешь, ты упадешь, да и конспира... Я лишился дара речи, когда, обхватив руками Эллиса с намерением стащить его на пол, случайно глянул в окно. Снизу, стоя прямо на территории моего двора, на нас глядел, улыбаясь, Наркисс Эверглот. — Здравствуй, Эллис! – он издевательски мило помахал нам ручкой. – Как тебе погодка? Тепло сегодня не по сезону, правда?.. О, и господин Вайт тоже с тобой? Прекрасно, прекрасно... Мы-то, глупые, боялись, что он на нейтральную территорию сбежит от правосудия, а он оказался вполне приличным гражданином. Хвалю, господин Вайт! Пока он это говорил, изо всех сил притворяясь человеком, к моей двери потекли будто из воздуха соткавшиеся люди в бронежилетах и при оружии. Я вдруг увидел, как потолок стремительно приближается ко мне, покачнулся, но устоял. Эллис смотрел на меня в бессильном, виноватом ужасе. Эллису было в тот момент проще: он надеялся на меня. Мне надеяться было не на кого. Не дожидаясь, пока бронежилетные выломают дверь, я на негнущихся ногах спустился в прихожую и своей волей открыл ее. Ворвавшиеся оперативники незамедлительно прижали меня щекой к стене и защелкнули наручники, прищемив кожу запястий. Эллис кричал, дрался и плакал, но с ним обошлись, к моей великой радости, относительно бережно: заломили за спину ручки и настойчивыми толчками повели к машине. — Поаккуратнее, идиоты, он беременный. – услышал я раздраженное шипение и, чуть повернув голову, в опасной близости от себя увидел Эверглота. Перехватив мой взгляд, он улыбнулся с видом нападающей змеи. — Что же вы в тот раз нам не признались, дорогой Лигоне? – спросил он почти ласково, и, если бы не наручники, я бы непременно ударил его в челюсть. – Бегать нас заставили... Своим безмятежным видом путали... Признались бы чистосердечно в тот раз – какая бы была красота! – Наркисс вдохнул и выдохнул, словно действительно воображал себя в каком-то прекрасном месте. Став наконец почти совсем серьезным, он заключил: – А теперь не обессудьте, дорогой Лигоне, я вас предупреждал. Мало не покажется. И вовсе иным, предельно четким тоном, тоном, которого я никогда прежде от него не слышал, тоном профессионального кинолога Эверглот приказал: — Обыскать. Максимально биоматериала. Все записи и электронные носители – забрать. Живо.