Дар дипломатии и немного портвейна

      — Сергей Хаширама был крутой мужик… Только ему хватило сил пробиться сквозь недостатки бюрократического аппарата и насидеть себе бюджетик под это местечко, — рассказывал бывший каратист, а нынче высокодуховный преподаватель музыкальной литературы по кличке Джеки Чан. — Только благодаря нему у перспективной молодёжи появилась возможность просвещаться музыкой, не покидая родного Малоконоховска.       Джеки Чан неряшливо откинул жестяную баночку томатного пива на край стола, нагнулся, достал из своих, походу, бесконечных запасов ещё одну порцию. Класс облегчённо вздохнул. Время на уроках музыкальной литературы исчислялось не часами и минутами, а количеством выпитого алкоголя. Обычно препода хватало на пять залпов, а после он терял бдительность и можно было тихо стикать.       — Внучка у него ещё есть… — Джеки Чан пригубил новую банку. Да знатно так — чуть всю разом не осушил. Потом стёр остатки пиваса рукавом красного блатного пиджака. — Бидоны у неё… огого! Хозяйство то ещё… это надо видеть… эх, так бы на сеновал с ней и…       Пятиклассник Узумаки Никита, скрипач по призванию, в предвкушении ожидал момента, чтоб свалить. Сегодня ему досталось местечко возле двери. И это было везением: в классе ведь действовало негласное правило — тикать не всем. Потому что тикать всем — это зашквар, Джеки Чан не настолько выходил из ума, чтобы просрать исчезновение класса. Он в один момент очухивался, когда понимал, что болтает с пустотой, и шёл стучать деду директору. Дед директор, канеш, был нормальный тип, но пиздюлей иногда вывешивал. Так что коллективно решено было валить по сменам.       — Эх, пиздюки! — воскликнул Джеки Чан. Видимо, в приступе пьяной щедрости. — Ток вы меня п-нимаете… — он хлопнул в ладоши. — А ну-ка! — достал из-под стола ещё одну баночку. — Кт-то б-дет со мной?!       Никита фыркнул. Надо было ему. Чтоб снова потом попасться этому…       — Я бу… — донеслось откуда-то спереди. Наруто, молниеносно обнаружив источник шума, резко выпалил:       — Нет! — и вдруг обнаружил, что не только он один решил предостеречь беднягу от страшной ошибки.       Учиха Семён нащупал на айфоне (всего лишь пятом айфоне!!!) кнопку выключения. Обычно он игнорил дела класса, но никто в этом мире не заслуживал познать гнев Учихи Мордатого. Учиха Мордатый был почти слепой, глухой на одно ухо и совершенно безумный, но нюх его способен был распознать пердёж пробегающего по двору школы кошака. Он мгновенно выявлял нарушителей субординации и наказывал, вынося мозг байками о старых скрипачах (и в особенности о Сергее Хашираме), которых воспитывали пиздюлями и ещё раз пиздюлями.       Новичок, ещё не познавший пороху жизни в музыкалке, не заслуживал этого ужаса. Нечего ему было попадаться в ловушку Джеки Чана, потому что выпить с ним — значит проклясть себя и обречь на вечные мучения.       Ведь, как говорилось, человек может покинуть музыкалку, но сольфеджио его никогда не покинет. Поэтому Семён почти что рефлекторно выкрикнул:       — Нет!       И обнаружил, что крикнул не один. Шкет дирижёра оркестра таращился в спину незадачливому новичку. Медленно повернул голову на Семёна.       Меж их взорами выстрелила искра солидарности.

***

      Никита чувственно продавил струны проканифоленным смычком. Терпкое касание, едва уловимый скрипучий звук, от которого на мгновение замирает что-то в глубине, в предвкушении, что в уши ударит скрежет. Но одно тонкое усилие — и размах обращает скрип в мелодию.       Ноты сами собой строят музыку, пальцы с силой прижимают режущие струны, но боли нет: мозолистая кожа стойко держит напор вибрации. И мелодия пленит чувство: взор словно размывается, незаметно теряет важность. И остаются только движения и звук. Звук и движения, а в голове вместо пыльного класса встаёт размытая картина спокойствия.       Взмах. Мажор вмиг сменяется контрастным минором: накалённым колом острится гнетущая буря. В голове хаос перемен, но всё такое родное, что невозможно из потока вырваться, пусть минор громом нагрянул. И вот оно, почти финал. Дальше — музыкальная лестница, серия кротких интервалов, и пальцы сами бегут в отточенном восхождении. Пока вдруг ноготь скрипуче не цепляет гриф, рука скользит в фальшивый спектр, в уши льётся ложь, и…       — Стоп! — вырвал из дрёмы грозный голос.       Учиха Фёдор — человек с мордой кабана, а нравом буйвола, как всегда, зырил пробирающими зенками. Он хмуро накатывал смычком из тёмного дерева по канифоли.       Никита вздохнул раздосадованно.       — Ну шо такое-то? — спросил он.       Фёдор мазнул смычком особенно сурово, что он аж скрипнул. И вниз поклонилось небольшое белёсое облако.       — Узумаки Никита. Ты систематически допускаешь одни и те же ошибки.       — Ошибки? Та какие в жоп…       — Ты недостоин называться скрипачом, если за пять лет не научился не кривить пальцы, — отрезал Фёдор. — …и если у тебя такие ногти.       — Та шо всё пальцы-пальцы… круто ж играю! Та и музло… оно ж не про пальцы и про ногти! Оно… — Никита воодушевлённо замер. Поднял руки, прям со скрипкой и смычком. И со скрипки хряпнулся на пол мостик. Шкет состроил неловкую мину.       — Ещё и мостик недостаточно затянул…       Фёдор Учиха тяжко вздохнул. Он отложил смычок и канифоль, глянул на эпл вотч, на которые пришлось потратить всю прошлую зарплату. Время уже натикало.       — Всё, урок окончен. Не выдрочишь мне нормально пальцы держать — полетишь из школы к чёртовой матери. Будешь со своей мамашей играть плешивый рок.       — Э-э?! — возмутился Никита. — Да ничего он не плеши…       — Всё, вали давай!       Шкет выскочил из кабинета, сверкая подошвой рыжих кроссовок. Фёдор попялил в дверь пару мгновений, после достал из своего шкафчика флягу. Пригубил самогонного портвейна. Вспомнил вдруг своего старшего сына — Ивана.       — И чё вокруг меня одни дебилы… За шо мне всё это?

***

      Старший оркестр школы суетливо болтался на сцене в ожидании репетиции. Завтра они давали внеплановый концерт перед самой важной шишкой села — председателем. Никто этого не ждал, но мероприятие планировалось, как говорили, грандиозное. И оттого все нервничали да задавались вопросами: как так вышло, что весть о крупном концерте сообщили так поздно?!       Только Учиха Семён да Узумаки Никита знали, в чём дело. Бати заботливо пояснили шкетам, что таким вот спонтанным мероприятием дед директор желал расположить к себе «бюджетикообразующих» персон села. И, возможно, выбить наконец денег на новые сортиры. Пожалуй, лучшую мотивацию выступить хорошо придумать было сложно.       А в целом, помимо общей нервозности, в оркестре всё было обычно. Харуно Светочка недовольно притирала смычок о струны контрабаса, Никита пялился на это, очарованный её милой руганью и проклятиями в сторону здорового инструмента. Все в оркестре знали, что она хотела играть на скрипке, рядом с Учихой Семёном. А ещё желательно просто рядом с Учихой Семёном, без скрипки и где-то на Мальдивах. Но жизнь была несправедлива, о чём не гнушалась вспоминать Яманака Ира.       — Лохушка! Даже дурачку Никите дали скрипку, а тебе нет.       — Хлебало завали, Ира! Ты ваще на струнные не прошла, теперь дудишь на своей дудке!       — Дудке?! Да что ты се позволяешь, а?! Пшли-ка, выйдем.       — Выйдем, — согласно кивнула Светочка, но выйти им не дало более крупное противостояние.       Сцену, аки статичные шахматные фигуры, оккупировали члены великих сельских династий Учиха и Хьюга. Вот они — провинциальная интеллигенция, настолько отличные в своих познаниях и власти, как отличны друг от друга их фамильные инструменты: скрипка и альт. Аристократы были молчаливы, но в их молчании и стати напряжения было не меньше, чем меж Светочкой и Ирой.       Вражда не возникла просто так. Два фамильных рода несли свои традиции из далёкого прошлого и всё пытались решить, кто в музыке номер один. Узумаки Никита, стоящий поодаль от остальных скрипачей, почесал затылок.       — И чё они постоянно цапаются… — фыркнул он.       — Мой отец считает, что альт лучше скрипки и звучит… «более ровно и по-мужски», — тихо ответила Хаврошенька Хьюга, тоже сбежавшая с поля боя. — И что скрипачи занимают слишком много места… и денег.       — Э-э-э… но ведь нас совсем чуток больше. Не, я, канеш, люблю махачи и всё такое. Но чёт тут и те, и те ведут себя как петушары напыщенные.       Хавроша, вспомнив, как эти «петушары напыщенные» выдрачивали её в детстве, едва заметно, но согласно покивала.       Учиха Семён тоже игнорил семейные разборки, ведь они были ниже его достоинства. Он, как всегда, сидел в своём айфоне (всё ещё пятом, сука, айфоне) и листал ленту в инстаграме. То и дело ставил лайки и думал о великом. Вдруг ему попалась фотка его брата — Учихи Ивана. Он открыл пост, увидел один коммент от пользователя «Пивозавр 3000» о том, что зря Иван покрасил ногти. И что тот похож на трансвестита.       — Пф-ф… — фыркнул Семён и мрачно подумал о том, что Иван с его прошлым имел право творить шо угодно. Пусть хоть оргии у себя в столице устраивает…       — Учиха С-семё-ён, — прошептал над ухом сиплый голос.       Семён вскочил, рефлекторно вспомнив уроки айкидо, чуть не вмазал по бледной роже скрипкой. Бледной рожей был бывший лауреат генной инженерии Остромысл. А ныне заведущий отделом духовых.       — Ес-с-сть предложение.       — Я слушаю.       — Не хочешь ли ты поиграть… на моём габоне?       Семён удивлённо выгнул бровь. Всякие легенды ходили об этом Остромысле. Говорили, что он на этих своих генах совсем помешался, что даже на себе опыты ставил, ведомый желанием вывести лучшего музыканта в мире. В общем, персона была в знатной степени поехавшая. Но чтоб в Малоконоховске да малолетних соблазнять…       — Восемь лет колонии строгого режима, — вынес вердикт Учиха Семён.       — Неужто ты подумал, Учиха С-с-семён, что речь о такой пошлости…       — А. То есть ты был прямолинеен.       — Прямолинеен, как габон творца, возбуждённого от торжества искусства своего.       — …       — Ладно, так шо. Пойдёшь?       — Нет.       — А шо?       Семён промолчал. Он давно желал отомстить отцу. И вроде бы уйти к этому Остромыслу, который бате враг, — самое то. Но больно стрёмной была эта скотина.       — А ни шо, — сказал Семён и дальше продолжил листать ленту в инстаграме — в надежде, что бледнолицый извращенец от него отвянет.       Остромысл, повертевшись возле ещё пару минут, понял, что затея безнадежная, и уполз в зрительский зал. Учиха Семён нужен ему был не просто так. Это тоже в своём роде был акт мести за уведённое из-под носа место дирижёра. На импровизированных (и конечно же совершенно честных) выборах Остромысл договорился с Фёдором проголосовать друг за друга. Но Фёдор нагло кинул его, продавшись Михаилу за бутылку портвейна. Остромысл, конечно, и сам впоследствии продался за портвейн, но это не отменяло предательства Фёдора.       А тем временем на сцене росло напряжение. Воодушевлённая интеллигенция в шаге находилась от того, чтобы начать покрывать друг друга матом и выяснять, на чьи толчки уйдёт больше грядущих денег. Как вдруг с лёгким скрипом отворилась входная дверь. И в просторный концертный зал всей своей аурой хлынул он. Намиказде Михаил был свеж, роскошен и, что самое главное по местным меркам — трезв. Ведь Михаил, как профессиональный наркоторговец, подсадил всех вокруг на свой товар, но лично самогонный портвейн употреблял лишь на пробу.       — Он такой красавчик… — заявила Ира Яманака. И вздохнула. — Жаль, что блондин, я люблю тёмненьких…       — Ира! — по-дружески и даже позабыв о взаимном желании друг друга убить, возмутилась Светочка. — Он же женатый взрослый мужчина!       — Да-а, — внезапно вмешался Нежный, отбившийся от стаи воинственных Хьюг. — Ходят слухи, что жена его — тот ещё кадр. Всякими извращениями занимается.       — Шо? — спросили девчонки. — Вебкамом?.. Проституцией?!       — Лучше б была шлюхой… — снобски фыркнул Нежный, задрав нос. И вспомнил размалёванную рожу с постера, который увидел в подворотне. — Говорят, она играет панк-рок.

***

      Тёмный кабинет душил пыльным смрадом. Всё здесь было застаревшее: расклеивающиеся парты, скрипучие полы и даже рояль, собранный ещё самим Сергеем Хаширамой! Собственно, только потому это чудо, расстраивающееся от каждого чиха, здесь до сих пор находилось. Дед Мордатый, такой же застаревший, как и весь кабинет, не давал заменить своё любимое пианино.       Сейчас Мордатый находился в редком периоде спокойствия и был похож на засохший тысячелетний дуб. В куда менее редкие периоды бешенства же он походил скорее на психа, сбежавшего из тюремной дурки, если такая и существовала. Растрёпанный, бешеный блатной дикобразина, то хватающий за уши, то толстыми нотными сборникам шпыняющий пальцы незадачливых пианистов. А то и вовсе бьющий бутылки водяры в розочки и угрожающий брюхо вспороть — такой он был, препод по сольфеджио.       Однако. Каждый каждый будущий музыкант Малоконоховска рано или поздно встречал на своём пути испытание в виде этого вот деда Мордатого. И бежать от него — значит бежать от своей судьбы, считал пятиклассник Узумаки Никита.       — Та-а-ак, Никита! — воскликнул Модратый с неким садизмом в голосе. Будто бы экзамены свои он проводил не ради того, чтоб навыки учеников проверить, а чтобы устроить пыточный сеанс. — А ну-ка. Быро взял субдоминанту в ля мажоре!       Никита почесал затылок, едва вспомнив, чё такое вообще эта субдоминанта. Он терпеть не мог это сольфеджио с того самого года, как оно началось. Ему не всрались эти трезвучия, да доминанты, ведь нахер надо всю эту дичь учить, если и без неё играется? Даже батя говорил забить, что если нужно будет, то само выучится. И что музыкант — это тот, кто способен в порыв единства с музыкой вступить, а не тот, кто эту… субдоминанту в ля мажоре знает.       — Ясно, — фыркнул Мордатый, словно скунс. Больно спокойный он сегодня был. Может помирать собирался? Хотел, чтоб грехи отпустили? — Никита, а ты ваще играть-то умеешь? Чё ты в музыкалке делаешь?       — Чё? Чё за гнилой базар! Умею канеш! — с вызовом заявил Никита. Пальцами накинулся на клавиатуру. Но клавиш так и не прожал — замер в думах а чё б сыграть. И вдруг понял. — О! Смари!       Мелодия понеслась сама по себе — она стартовала резко и внезапно, и молотки сразу всей мощью застучали по струнам пианино. Никита был не силён в игре на пианино. Но музыка, написанная Сергеем Хаширамой, сочилась странной магией. Она не вызывала сложностей, а звучала красиво.       К тому же, Мордатый к Сергею Хашираме питал какую-то нездоровую манию, даже не смотря на то, что Сергей-то давно уже помер.       Вообще, многие задавались вопросом, а какого хрена дед, будучи совершенно сумасшедшим преступником-рецидивистом, до сих пор преподавал в школе. Но как Никите говорил батя, Мордатого держал третий директор. По просьбе умирающего Сергея Хаширамы. Хаширама просил товарища не увольнять даже несмотря на сумасшествие и тюремный нрав, ведь по его мнению, товарищ этот в ином случае оказался бы бомжом, а после резал бы других бомжей заточкой на местном вокзале. И в итоге снова угодил бы на зону. Впрочем, из баек Мордатого казалось, что зона того вполне устраивала…       А мелодия лишь набирала обороты — близилась её любимая часть, и только пристальный взор Мордатого, проедающий затылок, не давал на ней сосредоточится. Никита всё думал, как бы ему не слажать. И вот он взял левой рукой аккорд, и…       — СТОЯТЬ!!! — во всё горло заорал Мордатый. Никита вздрогнул и оторвал руки от клавы. — КАКОГО ХРЕНА ТЫ ВЗЯЛ СИ В ТРЕЗВУЧИИ НА АКТАВУ НИЖЕ?!       — Чё-ё?! Но так ведь даже лучше звучит…       — СОСУНОК!!! КАК ТЫ СВОЕЙ ОТСЕБЯТИНОЙ СМЕЕШЬ ОСКОРБЛЯТЬ ВЕЛИКОЕ ТВОРЧЕСТВО СЕРГЕЯ ХАШИРАМЫ?!       Чуваки из класса вжали головы в плечи, ведь знали: гнев Мордатого обрушится на них, если дать о себе знать.       — Да чё ты несёшь, поехавший?! — смело возразил Никита. Он ощущал себя будто герой, прущий прямо в яростную бурю.       — Да и вообще! — крикнул Мордатый, но уже тише. — Ритм у тебя херовый, ноты смазываются. Жмёшь, как баба!       — Да пианино вообще не мой инструмент, нах! — возмутился Никита. И вдруг загорелся безумной идеей. Ухмыльнулся. — Раз сам такой крутой, покажи чё умеешь!       — Чё вякнул?!       — Шо слышал! Давай-ка замутим тут стрелку. На скрипках!       Учиха Семён, аккуратно устроившийся с айфоном (до сих пор пятым…) на втором ряду, хлопнул себя по лбу. Харуно Светочка с вопросом на того зыркнула.       — Шо? — тихо спросила она.       — Этот дебил подписал себе смертный приговор, — присвистнул Семён. — Чую сёдня всем селом хоронить Никиту будем…       Мордатый встал с насиженного кресла. Волосы его, полные колтунов и похожие скорее на распоротое шерстяное покрывало, прокатились за его шагами.       — Следи за базаром, щенок, — процедил Мордатый.       Никита сглотнул, но не отступил.       — Чё, дед, ссыкуешь?!       Мордатый достал из кармана кожанки, которую не снимал уже лет пятнадцать, складной нож. Движением опытного убийцы разложил его. Замахнулся и по рукоять всадил лезвие в стол. Все вздрогнули.       — Ну, пиздюк, ты сам напросился.       Он из здорового шкафа достал футляр. Аккуратно, с какой-то даже любовью, извлёк потёртую, но ухоженную скрипку с тремя струнами. Никита удивлённо следил за тем, как обычно трясущиеся руки уверенно хватаются за гриф, как устанавливают мостик и как управляются со смычком. Мордатый с этой скрипкой был настолько галантен, как наверняка никогда не был галантен ни с единой живой сущностью.       — Дед… — запоздало заметил Никита. — А у тебя три струны.       — Ничего, — взбудораженно ответил Мордатый. — Мне и одной достаточно, чтоб тебя уделать, попущ. А ну-ка, — злобно зыркнул на весь класс. — Всем сюда смотреть. Ща дед покажет, где раки зимуют.       И вдруг он стал играть. Ноты понеслись, словно пулемётная очередь — неразборчивая трель градом обрушилась на уши пятиклассников. И оборвалась спустя три секунды. Это было вступление.       — Ну, скрипач, — фыркнул Мордатый. — Знаешь же, шо это?       Никита сглотнул. Он знал. Эту мелодию наигрывал ему батя, когда тому хотелось повыпендриваться крутостью. В том был смысл этой музыки, этого этюда. Пусть звучал он как полное говно, но был невероятно сложным в исполнении.       — Как ты… — неверяще уставился Никита. — В Малоконоховсе только мой батя может осилить эту хре…       — Это не хрень. Это «Танец припадочного шизофреника», — перебил Мордатый. — МОЙ «ТАНЕЦ ПРИПАДОЧНОГО ШИЗОФРЕНИКА»!!!       И понеслась адская музыка. Мордатый стал будто бы восставший Паганини, обезумевший за годы одиночества и тлена. Он словно воскрес в этой музыке, нотами, за которыми в здравом уме уследить невозможно, насытил своё старческое тело жизненной силой.       Учиха Семён нашёл себя на том, что оторвался от айфона и пялился на деда Мордатого. Он знал, что Мордатый — гений скрипки, сильнейший из Учиха, пусть и изгнанный за бухой дебош, домогательства, разбой и ещё уйму иных правовых и дисциплинарных правонарушений. Но Семён и понятия не имел, насколько дед был поехавший на музыке. И вдруг его окатила ужасная мысль.       — Отец такого же хотел от…       — Учиха С-с-семён, — сбил с мысли привычный скрипучий голос. Семён снова вспомнил уроки по айкидо и чуть не огрел Остромысла плотной нотной книгой.       — Остромысл, — тихо возмутился Семён. — Какого хрена? Мордатый тебя запалит — будет с розочкой по всей школе гонять.       «Впрочем, мне и лучше», — в мыслях добавил он.       Остромысл ухмыльнулся.       — Не будет. Дед слишком увлечён, как видишь.       Семён уставился на Мордатого. Мордатому и правда было похер, тот всё занимался самоутверждением путём музыкального попускания бедного пятиклассника Никиты. И останавливаться, судя по всему, не собирался.       — Ну так что? С-с-сыграешь на моём габоне? — спросил Остромысл. — В качестве подарка… в честь нашего воссоединения, я могу подарить тебе новый айфон.       Семён зыркнул на Остромысла с чуть большей заинтересованностью, чем раньше.       — А это какой? — чуя подвох, спросил он.       — Десятый.       Семён цыкнул.       — Не пойдёт. Я согласен только на двенадцатый.       — Но…       — И только на про.       Остромысл промолчал. Здраво оценив перспективы такой покупки, он решил молча отступить. И незаметно покинул кабинет.       Мордатый всё продолжал своё музыкальное безумство. Пока вдруг этюд не оборвался. Резко и неожиданно. Мордатый галантно опустил смычок. Отцепил от скрипки мостик, убрал всё в футляр. И только потом сказал:       — Ну чё. Выкусил, чмоня ушастая?