маленькое решение большой проблемы

Голова болит нещадно. Не помогли несколько таблеток аспирина, бесчисленное количество кофе, массаж затекшей шеи и пульсирующих от спазма висков. Ни черта не помогло. И не поможет, пока он не найдет решение этой гребаной проблемы! И имя этой проблеме Ким Тэхен. Золотой самородок, сокровище Явы, редчайший хищник планеты. Здесь, в раскинувшейся на несколько километров территории Исследовательского Центра в пригороде Сеула, привезенный из солнечной жаркой Индонезии, Тэхен, неожиданно, доставил ученым куда больше проблем, чем они рассчитывали. Хотя, пожалуй, когда Юнги забирал с острова вид, находящийся на грани вымирания, он вообще не рассчитывал на такого рода проблемы. Их Центр славится своим научным прорывом в области восстановления популяций исчезающих видов путем скрещивания с ближайшими родственными подвидами. Результативность поражающая — они уже вывели из-под черты вырождаемости несколько сотен подвидов, как хищных, так и травоядных. Вся их многочисленная команда во главе с Юнги и его мужем Чимином трудятся днем и ночью для того, чтобы у подопечных их Центра было все, в чем бы они ни нуждались. Многоуровневая медицина, получение образования, доступ к знаниям и информации, физическая активность, тщательно выстроенное с учетом потребностей сбалансированное питание — гибриды получают так необходимые им уход и заботу. Центр принимает всех, кто оказался в беде — неважно, насколько ваш подвид распространен. Центр — это ваш дом, где вас всегда примут и защитят. Жаль, этот дом, кажется, нужен не всем. Когда Юнги отправлялся в Страну Вулканов, он и подумать не мог, что на Яве еще свежи следы пребывания там огромного хищника. О яванском тигре не слышали уже десятки лет, последнюю особь, основываясь на местных слухах, видели в семидесятых. Местные жители прекрасно знали, что все яванские тигры являются гибридами. Но о причине их исчезновения упорно молчали. Профессор Мин вылетел с экспедиционной группой в последних числах февраля. Изначальной целью было изучить образцы новых видов, не виданных ранее и замеченных после очередного землетрясения средней тяжести близ кальдеры Тенгер. Но Юнги так сильно манили эти бесконечные линии пляжа, глубинные коралловые рифы и густая зелень враждебных джунглей, что по его просьбе план-маршрут был скорректирован. И, как оказалось, не зря. Недавняя сейсмическая активность едва ли повредила местные деревеньки, но здесь, в лесах, дела обстояли хуже. Тэхена они обнаружили не сразу. Среди разрушений и хаоса, устроенных стихией, ученые были слишком заняты сбором образцов, а позднее и слишком вымотаны для того, чтобы понять, что их припасы нещадно редеют к наступлению ночи. Первым это заметил Джихе. Обратил внимание своего босса на то, что, кажется, чертов отдел снабжения опять собирал их провизию вслепую — не хватало нескольких банок консервов, копченого мяса и, что удивительно, упаковки викодина и мотка бинтов. Это показалось странным, но не настолько, чтобы группа начала волноваться. Все шутили, что, наверно, их ответственная Дахен опять отвлеклась на ежедневные обследования в Восточном Корпусе, пропустила пару пунктов в чек-листе, с кем не бывает. Когда на следующий день, вечером, Мингю обнаружил за палатками отчетливые отпечатки огромных кошачьих лап, стало не до шуток. Юнги с каким-то благоговейным клокочущим в груди страхом и предвкушением замерил тогда след, оставшийся от лапы. В поперечном сечении вышло почти девятнадцать сантиметров. В тот момент он лишь вспомнил замеры, которые проводил в одном из заповедников в Китае, когда они обследовали исключительных размеров самца тигра. Шестнадцать. Поперечник лапы того огромного тигра был шестнадцать. В тот момент, сидя в пыльных хаки на корточках, приложив походную рулетку к огромному следу от лапы, стремительно наполняющемуся водой из-за прошедшего ливня и пачкая подошвы тяжелых армейских ботинок в грязи, Юнги с дрожащей улыбкой объявил своей команде, что они, кажется, вышли на след гибрида. Хищник не заставил себя ждать. Этим же вечером, когда гигантская тень, ловко и совершенно бесшумно маневрируя между зарослями казуариновых деревьев, вышла на запах печеного на костре мяса, группа уже была в ожидании гостя. Юнги не ошибся. Это оказался тигр. Яванский. Не просто редкий. Вымерший. Немыслимых размеров, огненно-рыжий, с горящими жидким золотом в свете прожекторов глазами. Озверевший от голода. Зверь стоял на мощных лапах, нервно выбивая хвостом пыль и песок из высоких зарослей папоротника и диких кустарников, не сводил взгляда почерневших, заливших радужку зрачков с Мина, прижавшись грудиной к сухой земле, ни на секунду не прекращая гулко, раскатисто рычать. Рык этот, из самой глубины тигриной глотки, заставлял альф пораженно замирать, прикованных взглядом золотых хищных глаз. Мясо с костра все же было скормлено долгожданному гостю, как и очередная пара банок консервированной говядины — на каждое движение в свою сторону животное угрожающе скалилось, обнажая мощные двойные клыки. Длинные, острые. Способные в два счета перебить хрящи, кости, трахею — его зубы пробили бы человеческое горло так же легко, как офисный степлер пробивает небольшую стопку документов. Быстро и без особых проблем. На контакт зверь шел неохотно. Юнги говорил с ним, терпеливо объяснял, кто они, откуда. Что они могли бы помочь ему. Тот факт, что перед ним действительно гибрид, угадывался по осмысленному, недоверчивому взгляду тигра, его едва заметному прищуру, недовольному порыкиванию. Юнги понадобилось три дня для того, чтобы последний из ныне живущих яванских тигров обратился в человека. Он появился в лагере поздним вечером третьего дня. В старых потрепанных хаки, тяжелых армейках и обтягивающей мощный торс майке. Из темных спутанных кудрей торчали обманчиво мягкие округлые тигриные уши — одно из них рваное, давно зажившее. Тяжелый хвост с густой, жесткой шерстью нервно покачивался, периодически обвиваясь вокруг затянутой в грубую кожу лодыжки. Бедро и правое плечо альфы были туго наспех перебинтованы — на повязках виднелись подсохшие бурые подтеки крови. Вопрос пропажи викодина отпал сам собой — землетрясение не пощадило даже огромного хищника. Они с профессором Мином смотрели друг на друга долго. Тигр пытался понять, можно ли довериться. Точно ли этот гребаный умник ему не врет. Юнги пытался просто запомнить в деталях все, что видел. Впервые на его памяти гибрид был таким. Юноша перед ним был высоким — в нем, на первый взгляд, были все сто девяносто сантиметров роста. Широкие плечи, каменные бицепсы, крепкая шея, сильные, жилистые руки. Под покрытой испариной золотистой кожей перекатывались мышцы от напряжения. Из-под отросшей кудрявой челки на Юнги все так же смотрели два горящих глаза. — Ты мне, кажется, помочь рвался, — хриплый басистый голос, больше походящий на рык. — А что, готов принять мое предложение? — Мин взял себя в руки достаточно быстро, опустив весь свой ученый восторг. — Все лучше, чем оставаться в этой дыре, — альфа — сомнений в чужом вторичном поле не было — встряхнул волосами и повел ухом, раздраженно щурясь. — Заметано, — ученый усмехнулся, без страха протягивая руку. — Мин Юнги. — Ким Тэхен, — чужая ладонь оказалась горячее самого жерла Бромо. С этого начался личный ад Мин Юнги. Главная миссия Центра все еще состояла в поддержании популяции исчезающих видов. Теперь их первостепенной задачей являлось восстановление популяции яванского тигра при участии омег других подвидов. Хрена с два. Тэхен, на удивление, оказался довольно спокойным. Мрачноватым, скрытным, но со временем, проведенным в центре, он раскрывался со своей другой стороны — огромного величественного хищника, знающего, что в дикой природе у него нет естественных врагов. Юнги заслужил его доверие, но все еще чувствовал себя как в ситуации с буйным подростком — моментами Тэхен-а показывал свой неуравновешенный характер, присущий огромному зверю, жившему в одиночку в диких джунглях, но они почти всегда находили компромисс. Ким жизнью в центре оставался доволен. Много читал. Часами пропадал в огромном бассейне, плавая до изнеможения, ведь в дикой Индонезии это было не то чтобы доступным ему занятием. Он оставался допоздна в спортивном зале, облюбовав специально сконструированную для хищников беговую дорожку, позволяющую развить свою максимальную скорость в истинной животной форме. Много гулял. Много учился. Его плечо и бедро хорошо восстанавливались — кости при травме задеты не были, а глубокие раны и порезы от камней, ожоги от давнего пожара — медицинский корпус постарался залечить. На золотистой коже появилась пара белесых рытвин шрамов, но Тэхен их, кажется, вовсе не замечал. Исполосованное дикими джунглями тело приняло новые раны, как само собой разумеющееся. Ким Тэхен теперь жил своей лучшей жизнью. И когда он, здоровый, наконец не страдающий от жажды и голода, полный сил, получил от Юнги предложение задуматься о «Программе Восстановления Популяции Гибридов», его ответ последовал незамедлительно. «Не хочу». Вот так. Все чертовы надежды и стремления Мин Юнги канули в Лету на этих двух словах. Не хочет. Самый редкий хищник планеты не хочет восстанавливать свою популяцию. Юнги правда углубился в вопрос — почему, в чем причина? Может, травма, связанная с семьей? Или просто комплекс принца? Может, Тэхен просто не в состоянии завести потомство? Последующие исследования и десятки анализов гипотезу не подтвердили — Тэхен, которому на тот момент было двадцать три, был полностью здоров, способен завести не менее здоровое и крепкое потомство, а еще, будучи доминантным альфой, завести он его мог с абсолютно любой самкой, независимо от вида. Это просто был каприз. Очередной каприз их яванского сокровища, который ударит по мировому сообществу после уже такого грандиозного объявления в прессе об обнаружении в джунглях последней особи исчезнувшего вида. Катастрофа. Гребаная катастрофа. Тэхен отклонял любые варианты, которые ему предлагали. Все. До единой свободной хищной самки, а их, на минуточку, в центре было больше трех десятков! Ни одну из них Ким не удостоил своим по истине королевским вниманием. Юнги так сильно устал от всего этого. Мин прикрывает глаза и отчетливо слышит мягкую поступь за спиной, его обволакивает ароматом сладкой карамели раньше, чем он чувствует на своих плечах мягкое касание. Нежные ладони ласково проминают напряженные мышцы, пальцы скользят на оголенную шею, затем зарываясь в темные волосы на загривке и массируя кожу головы под облегченный вздох. — Ты сделал хоть один перерыв, как я просил тебя, м, великий ученый? — Чимин наклоняется ближе, обвивая руками крепкие плечи мужа и прижимаясь щекой к его щеке, что-то устало мурлыча. — То, что я дошел до кухни, чтобы налить еще кофе, считается? — горько усмехается, кидая взгляд на полупустую кружку кофе на столе. Третью по счету и не последнюю в дальнейшем плане. — А сам-то как думаешь? — Юнги знает своего мужа от и до — прямо сейчас Чимин, он уверен, закатывает глаза, недовольно поджимает губы. — Я говорил, что тебе нужно иногда отвлекаться. Дошел бы до моего корпуса, ты знаешь, моя комната отдыха всегда в нашем распоряжении… Горячая аккуратная ладошка мягко скользит с плеча ниже, пальцы ныряют под ворот серого рабочего халата, оглаживают торс, пока Юнги прикрывает глаза, чувствуя, как омега губами аккуратно обхватывает мочку его уха. — Детка… — Юнги прерывисто выдыхает, прикрывая тяжелые веки. Так сильно хочется расслабиться в руках мужа, дать ему сделать с собой все, что душе угодно, порадовать эту маленькую ненасытную чертовку. — Мм? — Чимин улыбается, неспешно подцепляет пальцами пуговицу на воротнике чужой рубашки, когда неожиданно альфа мягко перехватывает его руку, сжимая в своей. Сверху слышится вздох. — Умоляю, не говори мне, что ты не можешь, потому что снова думаешь о работе. — Я могу промолчать, — Мин невесело усмехается, поглаживая нежную руку в своей, откинувшись на спинку кресла. Виски гудят и ноют. Шорох. Чимин отодвигает стоящий рядом стул, скользя взглядом по раскиданным на столе бумагам. — Серьезно, я подам жалобу на Тэхена. Из-за этого чертового тигра мое сексуальное удовлетворение в браке стремится к нулю, — омега бормочет, беря в руки одну из папок с профайлом, садясь ближе к мужу. — Звучит так, будто он запрещает нам спать. — Это так и выглядит, Юнги. Я начинаю ревновать к твоему гибриду. Он получает куда больше внимания, нежели я, — Чимин дуется, но расплывается в довольной улыбке, когда его сладко целуют в качестве извинений. — Между моим членом и твоей задницей всегда стоит наука, к сожалению, тут ничего не поделаешь, кроха, — Мин вздыхает, а Чимин прыскает со смеху, пихая мужа в плечо. — У меня не остается сил даже на разговоры из-за этих чертовых исследований. — И все же я стою во главе твоего списка перед наукой и Ким Тэхеном, это льстит, — они снова тихо смеются и лениво целуются. Если бы Юнги верил в магию, сказал бы, что поцелуи его омеги волшебным образом лечат любые недуги. Голова, кажется, беспокоит его уже куда меньше, когда он утыкается носом в сладко пахнущую карамелью шею. Чимин что-то бормочет, перебирая фотографии в папке, и когда Юнги уже начинает постепенно впадать в дрему на чужом плече, Пак подает голос. — Как прошла сегодняшняя встреча? Ты долго готовился, — Чимин хмыкает, поджимая губы. — И Дженни ждала этого целую неделю… — Не поверишь. — Нет… — Ага, — Юнги приоткрывает один глаз, лениво потягиваясь и снова невесело усмехаясь. — Не впечатлился. Я привел Дженни к Тэхену в комнату отдыха на террасах, мы все подготовили для комфортного свидания, Ким вся сияла! Заговорила с ним о книгах, о музыке, об исторической программе, которую они, оказывается, оба выбрали в учебном центре. И знаешь, что, блять, сделал Тэхен? — Боже, только не… — Встал, улыбнулся и ушел. — О нет. — Она пыталась его догнать, это была чертова катастрофа. Он взял ее за руку и с самой нежной улыбкой сказал, что она его не привлекает и ей стоит поискать альфу, который будет хоть каплю в ней заинтересован, а не тратить время на того, кто в ней даже хищницу не видит. — Но я не понимаю! Она ведь… Малайская тигрица, здоровая, сильная, умная, черт возьми! Ты видел ее результаты в последних тестах? Да она обогнала весь свой научный класс, а в атлетике ей вообще равных нет! — Чимин хлопает ладошкой по столу, хмурясь и поднимаясь со своего места так стремительно, что чуть не сбивает пустую кружку с кофе. — Вот ведь капризный засранец! — Так заводишься, будто он отказал не Дженни, а тебе, — альфа усмехается, складывая руки на груди и прикрывая глаза, устраиваясь поудобнее. — Думаю, нам просто нужно смириться, что никакого научного прорыва у нас не будет. Мы не восстановим популяцию яванского тигра, как бы сильно мы этого ни хотели. Пока сам Тэхен не захочет найти себе омегу — мы бессильны. А он не захочет. Я пытался хотя бы познакомить его с таким количеством хищниц, что это похоже на абсурд. Они и сами были не против, наконец, посмотреть на легендарного тигра. Хрена с два они посмотрели. Нет, он, разумеется, может переброситься с ними парой слов, когда они пересекаются на тренировках или в аудиториях, но, твою мать, он со всеми общается так, чтобы сразу донести — шансов здесь ноль. Тэхен скорее умрет от старости, чем я наконец отыщу хоть одну омегу, подходящую под его невероятные, блять, стандарты. — У сокровища Явы есть стандарты? — Чимин фыркает, расхаживая по рабочему кабинету мужа. — Разумеется. Хищницы для него… слишком правильные. Обычные. Он их насквозь видит. С его-то темпераментом и нездоровой любовью к наблюдению за извержениями вулканов — ему нужен кто-то, по меньшей мере, сумасшедший и непредсказуемый. Чтобы не скучно было, понимаешь? Откуда я, блять, должен взять такую омегу? — Звучит как полный бр… — Чимин усмехается, но неожиданно замирает, распахивая глаза. — Точно. Боже, как я сразу не подумал? — Что? О чем ты? — Юнги приоткрывает один глаз, разворачиваясь на стуле, когда Чимин, схватив со стола папку с профайлом Тэхена, быстро клюнув мужа в приоткрытые губы, стремительно двигается к выходу. — Детка! Поделись мыслью! — Не сейчас, котенок! Я должен кое-что проверить! Я вернусь, как только сверю данные, попробуй немного поспать, люблю тебя! — последнее Юнги слышит уже из коридора, оттеняемое эхом пустых помещений. Его бойкий муж снова что-то придумал и, кажется, судя по горящим глазам, что-то действительно стоящее. — И я тебя люблю. Надеюсь, ты не придушишь Тэхена, чтобы решить наши проблемы, — профессор Мин бормочет куда-то в рукав халата, устало роняя голову на сложенные руки и проваливаясь в глубокую дремоту.

***

— Что значит он отказывается обращаться обратно?! Тэхен лениво ведет рваным ухом, взрыкивает, уложив огромную косматую голову на сложенные на мягком травяном ковре лапы, прикрывает глаза. Этот Пак Чимин его раздражает. — Вот так! Как только мы пришли, он перекинулся в зверя и игнорирует любые мои просьбы, что я могу сделать, Чимин? Вот Мин Юнги другое дело. Хороший парень. Тоже, правда, надоедливый со своими знакомствами и свиданиями, но терпимо. Ему-то Тэхен доверяет. Он, вообще-то, для Кима сделал невозможно много и даже больше — после того чертового землетрясения у Тенгера, Тэхен совсем выбился из сил. Его дом, стоящий в глубине леса, был разрушен, припасы закончились, а он, будучи ощутимо раненым, не мог пополнить их самостоятельно — с пробитыми лапами не разовьешь достаточной скорости, чтобы поймать пресловутого оленя. Был день, когда Тэхен сам едва ли не попал под копыта разъяренному стаду бантенгов — чертовы быки явно заметили, что он хромал, и потому слишком рьяно защищали своих слабых детенышей. Ну и пусть. Зато, когда приехала экспедиция, эти нерасторопные ученые даже не заметили сначала, как Ким начал воровать у них. Идиоты. То ли дело Мин Юнги — предложил помощь, накормил, подлатал раны. Возможно, Тэхен даже считал его другом. Хотя откуда ему, черт возьми, знать. У него за всю жизнь и друзей-то не было. Но эти бесконечные просьбы поучаствовать в программе… Не то чтобы Тэхен капризничал. Он действительно хотел. Где-то в альфьем сердце еще осталась эта крупица теплого и неясного, желающего иметь свое потомство, свою омегу. Свою семью. Заботиться о котятах, держать на руках крошечное и беззащитное существо, учить всему, что знает сам. Любить, в конце концов. Только вот тигры его вида, как иронично, однолюбы. А потому приходится терпеливо ждать, когда наконец все его существо само отзовется на ту единственную омегу, с которой он проведет остаток жизни. С хищницами, вот, не выходит. Омеги родственных видов его совершенно не привлекают. Что-то в них пробуждает в Тэхене мрачные воспоминания о родном доме, напрочь оттесняя все хорошее, что произошло с ним на землях Явы. Даже их запах — все слишком экзотическое, но при этом настолько знакомое и приевшееся, что становится тошно. Та последняя тигрица, Дженни, ведь она оказалась довольно неплохой. Красивой и нежной, словно цветок мелати, но при этом в ней чувствовалась вся эта внутренняя сила, власть, искра. Но она не для Тэхена. Для кого угодно, но не для него. У них родились бы прелестные котята. Вот только у Кима всего один шанс и тратить его на бездушный брак и размножение — ниже его достоинства. Тигр зевает, широко раскрывая клыкастую пасть, после лениво фыркая и обводя взглядом помещение. Эта комната отдыха — его любимая. Здесь есть искусственный бассейн с небольшим водопадом и каменной грядой, ползущей вверх по стене — от настоящих не отличить. Стены, покрытые зеленью и лианами уходят куда-то вверх под открытый стеклянный купол. Везде деревья, цветы, трава на земле совершенно точно настоящая, мягкая, ароматная… Здесь просторно, спокойно, так тихо. Словно в его маленьком потерянном Раю на Яве. Как дома. — Отлично! Тогда мы переходим к плану «Б»! — откуда-то из-за двери в очередной раз слышится голос. Тэхен даже не открывает глаза, когда та распахивается, оповещая, что в помещении он сейчас будет уже не один. Слышится громкий шорох. Незнакомый голос, переходящий на шепот. Чей-то разговор. Тэхен не вслушивается. Ему дела нет до чужих перипетий, он вполне доходчиво объяснил своим поступком, что никакого чертового «последнего свидания» сегодня не состоится. Мало ли что решил Пак Чимин, он, наверняка, привел ему какую-нибудь захудалую забитую омегу из другого корпуса, которая наверно еще и… Тэхен замирает. Весь подбирается и ведет носом. Тигриное обоняние выхватывает непривычный запах из десятка других в помещении. Память судорожно перебирает варианты, пытаясь выцепить подходящее воспоминание — он уже сталкивался с этим ароматом прежде. Где-то… Где-то совершенно недавно. Ох, кажется в медицинском корпусе? Когда медсестра задавала вопросы о режиме сна и его состоянии ночью, а Тэхен сказал, что из-за смены климата никак не может сомкнуть глаз. Что же… Она ведь дала ему бутылочку со спреем, верно? Сказала распылить у спального места, вкупе с прописанными лекарствами должно подействовать, успокоит нервную систему, снимет с организма нежелательный стресс от перелета, улучшит качество сна. Что в нем было? Ответ приходит на ум неожиданно. Лаванда. Это ведь так называется? Нежная, терпкая и отчего-то дикая, но не такая, как его джунгли. Совершенно другая. И сейчас этот манящий запах диких трав забивается в ноздри, ненавязчиво заполняя собой всю просторную комнату. — Ты точно уверен? Хорошо, хорошо… Чонгук-и, если что-то пойдет не так — я вернусь, да? Супер. Отлично, — голос Чимина раздается все с той же стороны дверей. Тэхен тихо фыркает, мысленно закатывает глаза. Надоедливый ученый. Дверь, скрытая в зарослях лиан, снова тихо закрылась. Наступила долгожданная тишина, и Тэхен, уже расслабившись и подумав, что снова остался один, неожиданно едва заметно напрягается. Запах лаванды никуда не исчезает, наоборот, он лишь усиливается. А потом в тишине, прерываемой лишь звуками природы, слышится характерный шорох. Не шаг, а словно… маленький прыжок? Тигр приоткрывает золотистые, затянутые сонной поволокой глаза и моргает. Поворачивается в сторону выхода, едва приподнимает голову, чтобы взглянуть получше, как из-за густых зарослей папоротника показывается очаровательный розовый носик. Это шутка. Это, должно быть, чертова шутка. Носик забавно дергается, заставляя дернуться и пухлые пушистые щечки, которые тигр видит следом, прежде, чем из зарослей выныривает голова и длинные нежные уши встают торчком на посторонний звук. Черные глаза-бусинки, белая оторочка шерсти. Гребаный кролик. — Эта идея все еще кажется мне крайне сомнительной, — Юнги вздыхает, внимательно наблюдая за комнатой отдыха сверху, через слой толстого стекла, вслушиваясь в каждый шорох через звукоприемники, когда Чимин закрывает за собой дверь, подходя к мужу. — Мы просто знакомим их. Ничего такого, — Чимин тут же оказывается рядом, заглядывая через альфье плечо. — Смотри-ка… кто проснулся. — Мне кажется, он в ужасе. Серьезно, мы так отчаялись, что подсовываем ему какого-то кролика, — Мин вздыхает, потирая переносицу и получая тычок в бок. — Прости. Не какого-то. Чонгука. — Именно. А Куки у меня особенный экземпляр, настоящее сокровище. Если и это не сработает — то наука здесь бессильна. Чон Чонгук и вправду был совершенно особенным экземпляром. Начать стоило хотя бы с того, что Куки, как ласково его называл Чимин, был кроликом-омегой, а точнее — бельгийским фландром. Самым, казалось бы, миролюбивым созданием из существующих. Фландры всегда отличались своим дружелюбием — к людям, к другим особям, к другим видам. Видимо, природа решила наградить Чонгука самым неординарным набором внешних и внутренних качеств для такого подвида. Чонгук не был нежным, не был маленьким и беззащитным. Ростом он догонял альф, и хотя мышцы его были не настолько крупными, но он с легкостью переплюнул бы по силе и выносливости любую омегу своего вида. Пожалуй, и некоторых альф тоже. Пожалуй, даже большую их часть. Этим он вызывал уважение. — Сокровище, да?.. Не твое ли сокровище надорвало Минхеку ухо на той неделе только потому, что тот его обнюхал? Поправка — этим он вызывал еще и страх. — Это была самозащита. Минхек знал, что это опасно. — Чонгук напугал Хосока до полусмерти, хотя тот просто глянул в его сторону. Он у тебя… — Мин ведет рукой, не в силах подобрать нужное слово под пристальным взглядом мужа. — Знает себе цену. Настоящий доминантный омега, — Пак хмыкает, отворачиваясь к мониторам, снова выглядывая за стекло. С момента нахождения Чонгука в комнате прошло от силы пять минут. Ни один из гибридов не сдвинулся с места. Хотя Тэхен явно проснулся. Проснулся и все еще пытается понять, какого черта ученые вздумали шутить с ним подобное. Округлые крупные тигриные уши дергаются, когда со стороны крольчонка исходит свистящий вдох. Длинные кроличьи замирают, напряженно вытянувшись. Розовый носик не прекращает напряженно морщиться. Учуял, маленький? Тэхен издает ленивый грудной рык, обозначая свое присутствие и грузно поднимается на лапы, прогибаясь в спине. Первые неспешные шаги в сторону крольчонка, настолько медленные и совершенные без особого интереса, заставляют зверька вынырнуть из укрытия полностью. Что ж, он крупнее, чем Тэхену показалось на первый взгляд. Пушистый, крепкий. Наверняка очень мягкий. И пахнет дикими травами так сильно, что голову кружит. Запах забивается куда-то под кожу, Тэхен встряхивает косматой головой снова, приближаясь. Кролик медленно, ощетинившись, поднимает передние лапы и переносит вес на мягкие светлые задние, вытягиваясь во весь рост. Тэхен уверен, встань он рядом с Юнги, был бы ему чуть выше середины бедра. Не чета Тэхену — он в тигриной форме в холке достает ученому почти до груди. Маленькое животное напряженно вытягивается, сверкая черными глазами, скаля очаровательные округлые и вытянутые передние резцы. Что за прелесть? Тигр поддается какому-то совершенно дикому внутреннему желанию сжать в огромной лапе это крошечное пушистое чудо. Хочется схватить, зажать, попробовать. Укусить. Тэхен чувствует, как плавко темнеет золото в его глазах, наливаясь чернотой. Чертова лаванда. Он подходит достаточно близко. Достаточно, чтобы медленно поднять огромную тяжелую лапу, протянуть ее в направлении крольчонка. Ему всего лишь хочется дотронуться. Ощутить мягкость этой шерстки. Схватить когтями и подтащить ближе. В следующую секунду, наверху, в комнате наблюдения, Юнги и Чимин вздрагивают от раскатистого басистого рыка, заполнившего помещение. — Твою мать! Он его укусил! — Юнги распахивает глаза, смотря на то, как Тэхен, будто и не чувствуя боли от прокушенной насквозь лапы, все так же стоит перед крольчонком, свирепея от наглости маленького омеги. Укусил. Маленький омега его укусил, блять. И прежде, чем Чимин успевает ответить, крольчонок срывается с места, бросаясь в ноги к тигру, ловко огибая огромного зверя, проскальзывая по свежей траве и скрываясь в зарослях. Слышится еще один рык. На этот раз совершенно разъяренный и дикий. — Это тоже было в твоем плане, да? Суперский план, Чимин-а! — Юнги начинает нервничать и злиться, но омега хватает его за руку, призывая продолжить наблюдать. — Все в порядке. Он ничего ему не сделает, — в следующую секунду Тэхен срывается с места, в один мощный прыжок нагоняя крольчонка и опуская тяжелую лапу на чужие задние, прижимая к земле. Слышится очередной яростный рык. Но более высокий, сиплый. Чонгук остервенело извивается под когтистой лапой и снова вырывается, как раз когда Тэхен приближает свою морду к нему, оскалив острые клыки. Никогда еще омега не вела себя с ним так отвратительно непокорно. Где они вообще такую отыскали?! Как и ожидалось, спустя несколько мучительно долгих мгновений Тэхен загоняет крольчонка в угол. Зверек часто дышит, распахнув черные глаза, вжавшись спиной в стену зелени позади. И когда Ким снова хочет приблизиться, происходит неожиданное. Слышится утробный рокот, такой будоражаще прекрасный и низкий, что тигр недоуменно застывает. А затем медленно, неверяще моргает, когда омега перекидывается в человека прямо на его глазах. Их взгляды встречаются — черные бескрайние омуты в плавкое дикое золото. Ким видит лишь эти чертовы глаза, настолько сильно они его пленят. Неприкаянно злые, решительные, непокорные. Омега вжимается голой спиной в зелень, дышит часто, из черных кудрей свисают на плечи длинные лоснящиеся кроличьи уши с белой оторочкой меха на концах. Бархатные, наверняка ужасно чувствительные. Ким не успевает подумать дважды, когда перекидывается в человека вслед за крольчонком. Между ними повисает рваный чонгуков выдох. Альфа огромный, едва ли не в два раза его больше. Взгляд цепляется за мощные руки, за перекатывающиеся от напряжения мышцы, за пульсирующую на крепкой шее вену. Крольчонок под цепким взглядом с каждой секундой необъяснимо свирепеет все больше. Этот альфа возомнил себя царем зверей. Что ж. Пора снять с него эту корону. — Далеко собрался? — басистый рык оседает где-то в груди горячим металлом, когда Чонгук уже было дергается в сторону, чтобы снова сбежать. Взгляд тигра цепляется за полосу кожаного ошейника, аккуратно покрывающего собой запаховую железу и основную часть холки. Подумали, что он может решить пометить этого несносного? Смешно. Хотя, с каждой секундой, что Тэхен дышит лавандой, становится все больше не по себе. — Какое твое дело? — Чонгук неожиданно вскидывает голову, опасно скалясь, когда альфа снова на шаг сокращает расстояние между ними. Его кожа словно ацтекская бронза, глаза светлые, хищные. Чонгука неожиданно резко и стремительно окунает в омут запаха прибитой дождем летней пыли, густого жаркого воздуха джунглей, диких, неизвестных ему цветов и чего-то теплого, такого обжигающего, яркого. Чон уверен, что так пахнет само солнце — смертельно горячее и неприступное. — Не смей трогать меня, — Чон шипит, понимая, что альфа не собирается останавливаться. — Я и не собирался. Пока одна маленькая наглая омега не вцепилась зубами мне в руку ни с того ни с сего, — низкий шепот пробирает до сладких мурашек вниз по позвоночнику. Тэхен поднимает руку к лицу омеги. Ту самую, на которой красуется неаккуратный омежий укус — слегка вздувшиеся от наливающегося отека кровавые ямки от зубов привлекают все чоново внимание. Секунда. Две. Чонгук снова дергается вперед, выпуская клыки. Омежьи, обманчиво маленькие, но не менее острые, чем альфьи. В этот раз Тэхен реагирует молниеносно. Чонгук сипло втягивает распахнутым ртом воздух, когда его хватают за горло, вжимая спиной в переплетение лиан. — Твою мать, Чимин! Он убьет его! Блять, я иду вниз, не смей меня сейчас сдерживать! — Юнги рявкает, бросаясь к двери. — Гребаный Ким Тэхен! Они бездействовали слишком долго, позволили случиться всему этому. Если Тэхен не возьмет себя в руки прямо сейчас — вечером у них будет один мертвый гибрид. А все потому, что он пошел на поводу у Чимина! Знал же, что нельзя слепо доверять своему омеге-ученому, надо проверять самому, контролировать. — Стой, где стоишь, Юнги, — Чимин громко произносит, оказываясь рядом и разворачивая Мина к стеклу в самый подходящий момент. Потому что в следующую секунду Чонгук, крепко ухватившись руками за предплечье Тэхена, вдавив пальцы в рану и слыша тихий рык, в одно связное движение подтягивает к себе бедра и, вложив в удар всю силу, резко бьет пятками в центр чужого напряженного пресса. В этот же момент Тэхен, ожидаемо, Чонгука отпускает, издав шумный хриплый выдох и, отброшенный метким ударом кроличьих лап, замирает в метре от него, схватившись за ствол дерева поблизости. Крольчонок медленно прослеживает за тем, как обвивается вокруг мускулистого бедра рыжий хвост. Звук трескающейся под когтями древесины едва ли приводит его в чувства, когда он растирает пальцами шею, упрямо смотря на тигра. — Сучка, — Тэхен усмехается, диковато изгибая верхнюю губу и демонстрируя клыки. — Я говорил, он сам справится, — Чимин шепчет, вцепившись в руку мужа, пораженно и с явным восторгом смотря на своего подопечного. — Черт побери, — Юнги выдыхает, сглатывая. Тэхен все еще стоит чуть пригнувшись — все эти разговоры о силе удара кроликов явно не миф. Тем более, если это удар Чонгука. Маленькая омега лучше других знает, как за себя постоять. — Все хорошо, — Чимин мягко сжимает плечо мужа, продолжая следить за их подопечными. «Все очень плохо», — думает Чонгук, медленно двигаясь спиной назад, обходя тигра по большому периметру, скалясь и не давая сократить расстояние между ними ни на шаг. Тэхен не двигается с места, но взгляда с омеги не сводит. Крупное тигриное тело напряженно замирает, альфа подбирается, будто для точного броска, его хвост медленно скользит по примятой траве, изредка мелко подергиваясь. Чонгук наконец выходит на более открытое пространство, продолжая осторожно увеличивать расстояние между ними. Он настойчиво смотрит хищнику лишь в глаза. Нельзя опускать взгляд. И причина далеко не в том, что это даст тигру фору. И точно не в том, что ниже крепкой шеи, ниже острых ключиц — темные ареолы сосков, еще ниже точеный пресс, косые мышцы и дорожка темных жестких волос к паху, на который маленькая омега старается не смотреть. У маленькой омеги все тело отзывается тягучей дрожью и тяжестью на чужие густые феромоны. Не должно так быть, не должно! — Боишься, кроха? — Чонгук дергается от хриплого полурыка, когда Тэхен самодовольно улыбается, делая шаг вперед. — Не подходи! — шаг назад. — А то что, Чонгук-и? — золотые глаза опасно сверкают. — Я снова укушу тебя. Гораздо сильнее. — Уверен, мне это понравится. Крольчонок замирает. И неожиданно пунцовеет, хмурясь. А Тэхену, наконец, удается разглядеть своего сегодняшнего гостя. Первое, что он отмечает — омега везде гладкий. Мягкий, хорошенький и с едва заметными светлыми волосками у паха. Кожа нежная, упругая, мягко переливается. Он поджарый. Сильный. Бедра, притягивающие теперь все жадное внимание Тэхена, мясистые, подтянутые. Крепкие. Такие, которые от удара большой ладони мягко отпружинят под рукой, а затем аппетитно порозовеют, напрягшись. Все существо Тэхена к этому омеге тянется. Необузданно, дико и зверски. Чонгук не поворачивается к нему спиной, знает, умный мальчик — едва он потеряет бдительность, как альфа вожмет его лицом в пол и, грубо раздвинув ягодицы, выебет всю эту дурь из хорошенькой кудрявой головы. Едва ли. Едва ли Чонгук-и позволит подобное с собой сделать. И потому они продолжают стоять друг напротив друга, напряженно вперившись взглядами в обнаженные тела. Чонгуку кажется, что становится жарче. Температура вокруг стремительно растет — того и гляди вода в бассейне превратится в пар. Он едва ли чувствует, как от оседающих в легких чужих феромонов, его тело начинает расслабляться, поддаваться чужому давлению, подстраиваться. — Меня зовут Тэхен, — тигр облизывается голодно, не сводя взгляда с чернющих глаз напротив. — Мне плевать, Тэхен, — собственный голос звучит так дико и непривычно, что Чонгук тут же дергается. — Маленькой омеге плевать, чье имя стонать? Вопрос обрушивается так внезапно, что Чонгук вскидывается весь, щетинится и глухо рокочет. Озлобленно и бешено. В альфьих глазах интерес разгорается с новой силой. Омега такой маленький, такой отчаянно разъяренный, непослушный. Ничей. — Давай, хочешь снова укусить меня? Думаешь, получится? Выпусти клыки, маленький омега, покажи мне, чего ты хочешь, — Ким выпускает длинный, по-кошачьи шершавый язык, обводит собственные острые клыки. Горячую ухмылку с лица не стирает даже гулкий рык и последующий стремительный удар в грудь, которым Чон опрокидывает тигра на землю, седлая чужой торс. Тэхен, к его удивлению, совершенно не сопротивляется. Чонгук понимает, что самолично завлек себя в ловушку, когда тигр подминает его под себя, нависая сверху. Он его провоцировал. Так глупо. Задел чужую гордость и добился своего. Чонгук отчаянно скулит, прерываясь на хриплый рык, пихая альфу ладонями в широкие плечи, проскальзывая по покрытой испариной золотистой коже. — Какой ты славный. Маленький, мягкий, прелестный. Хочу сожрать тебя целиком, Чонгук-и, — утробный грудинный рокот заставляет крольчонка содрогнуться и сипло выдохнуть. Он не оставляет попыток оттолкнуть Кима, подключая еще и сильные ноги, ерзая и извиваясь под чужим телом. Тэхен опускается ниже, вжимаясь в крепкое бедро своим пахом. И тут Чонгук чувствует. Он не смотрел туда, он запрещал себе, лишь мельком скользил взглядом по чужому телу. Но именно сейчас он так, черт возьми, отчетливо чувствует, как в бархат его бледной кожи вжимается что-то очень горячее, влажное, большое. Чонгук неосознанно двигает бедром и сверху слышится выдох, а затем одобрительный короткий рык. — Пусти меня, — омега снова подбирается, напрягаясь и ударяя ладонями по каменным мышцам грудины. — Не хочу, крольчонок. Разве тебе не нравится? И снова оскал. Тэхен сам не понимает, что с ним творится, когда он наклоняется, кончиком носа едва касаясь тонкой шеи, судорожно вбирая в легкие густой, горчащий от чужого раздражения, запах горной лаванды. Ему этого омегу хочется, как никого, блять, прежде. Что-то настолько животное, на уровне инстинктов в нем озверело рычит о том, что этот крольчонок должен остаться под ним. Вот здесь, вот так прижатый его чертовым телом, такой прекрасный в своей непокорности и ядовитом гневе. Его хочется до пятен перед глазами. Тело горит и просит, будто гон набирает силу. Это и есть то самое чувство? То самое, когда тигр находит своего омегу? Тэхену сравнивать не с чем, но он не может отрицать, что от запаха Чонгука его ведет так сильно, что он натурально сходит с ума. Чонгук же под ним снова издает такой очаровательный скулеж недовольства, что тигриные уши прижимаются к черным кудрям в экстазе. — Я впервые вижу его таким, — Юнги сглатывает. — Все идет по твоему плану? — Кажется, да, — Чимин взгляда не сводит с Чонгука. И так невовремя его посещает мысль о том, что омега никогда еще не был настолько близко с альфой. В этот же момент Чонгук пользуется тем, что Тэхен, так явно забывшийся и самозабвенно обнюхивающий его шею, расслабляется — омега чуть откатывается вбок и, напрягая ноги, отталкивается, скидывая с себя Кима, отпихивая мощное тело от себя. Он тут же перекатывается следом, в одно движение снова седлая обалдевшего от удара альфу, сжимая его голову между своих бедер и припечатывая его руки к земле своими ступнями. Тэхен тяжело шумно дышит — горячий воздух обжигает чувствительную кожу бедер, но Чонгук не обращает внимания так старательно, лишь крепче зажимает чужую лохматую голову мышцами. — Гребаный самовлюбленный мудак… Ты решил… что любой омега будет принадлежать тебе, стоит только поманить? Стоит такому уникальному тебе сказать «Место» и я послушно сяду? Черта с два, Тэхен, — Чонгук торопливо облизывается, хватая альфу за волосы, пропуская кудри между пальцами, едва задевая округлые кошачьи уши, оттягивая чужую голову вверх, заставляя посмотреть себе в глаза. — Ты наглый, инфантильный, бессовестный кретин. Чертов альфа… Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! — Я и так смотрю, сладость, — Тэхен медленно скользит взглядом по чужому телу, а у Чонгука от этого незамысловатого действия натурально горит кожа. Тэхен и в правду смотрит. Внимательно, голодно, жадно. На бархатные сочные бедра, напряженные и крепкие, на очаровательные складочки у изгиба паха, наверняка такие нежные. Смотрит на чужой плоский, мягкий живот, на крошечную талию, которую так сильно хочется обхватить ладонями — наверняка пальцы сомкнутся, если Киму удастся это осуществить. На едва затвердевшие бусины сосков, и, черт, на чужой аккуратный и небольшой член с розовой головкой, лежащий на той самой паховой складочке. Кроличьи черные уши с белой оторочкой длинные достаточно, чтобы лежать сейчас на часто вздымающейся груди мягким бархатом, не прикрывая ровным счетом ничего. Тигр все же выполняет приказ. Смотрит в глаза. На лицо. На очаровательного маленького омегу. Чужие розовые полные губы подергиваются от негодования и невысказанных ядовитых ругательств, кончик носа розовый, забавно дергается, когда крольчонок скалится. Ох, Боги, даже в человеческой форме его резцы совершенно кроличьи. У Тэхена кровь бурлит от совершенно животного желания сжать эту прелесть в ладонях до хруста костей. Этому неясному вторит другое — залюбить, заласкать, посадить на свой узел, пометить, пометить, пометить. — С тобой можно общаться лишь на твоем языке — на грубой силе. И если Его Высочеству это так нужно, то мы будем говорить именно так, тигр, — Тэхен под чужим телом едва заметно дергается, вытягивая шею, пытается выпутаться из захвата, поворачивает голову то к одному бедру, то к другому, сдавленно рыча. — Что? Не нравится, когда тебя сдерживают? Чертов ребенок, привыкший получать, что захочет. Ты не особенный! Чонгук сильнее вдавливает чужие запястья в землю, напрягая натренированные ноги, чувствуя ягодицами необъяснимый жар чужой кожи. Тэхен под ним скалится, порыкивает, щурит золотые глаза и снова дергается в попытке вырваться из захвата чужой руки. Чонгук говорит что-то еще, неразборчиво ругается себе под нос, но замирает в секунду, когда сталкивается с расслабленным, насмешливым взглядом чужих потемневших глаз. Тигр снова повторяет маленькое движение головой и опасно скалится в улыбке, а до Чонгука наконец доходит. Тэхен не пытается вырваться. Тэхен упорно и настойчиво метит его бедра своим запахом. Крольчонок отчаянно взрыкивает, неосознанно сжимая бедра лишь сильнее, понимая, что все это время его кожу, такую нежную и так терпко пахнущую его феромоном, такую опасно близкую к местечкам, которых ни один альфа еще не касался, нагло метили. Совершенно по-хозяйски, без разрешения, втирали свой феромон в нежную кожу. — Ублюдок! — Чонгук вскрикивает, дергаясь, на момент ослабляя хватку, чем тут же пользуется тигр. Тэхен вскидывает руки, перехватывая омежьи бедра и одним движением снова крепко усаживая крольчонка на свою грудь, вжимая пальцы в молочную кожу, проминая мышцы, ощупывая. Чонгук высоко скулит и рвется отстраниться, до боли тянет чужие кудри в кулаке, но звонко вскрикивает, когда тигриные клыки смыкаются на его бедре. Не насквозь, не до крови — Тэхену нет причины мстить за прокушенную руку. Но ощутимо, заметно, властно — длинный шершавый язык зализывает первую метку. Чонгук крупно дрожит. Рычит и снова дергается, пытаясь уйти от прикосновения. Все его тело на укус отзывается предательски правильно — лоснящиеся кроличьи уши подрагивают, бедра напрягаются, пальцы дрожат, что-то внутри постыдно скручивается и горячо тянет. Так быть не должно. Когда Чимин-щи сообщил ему о потенциальном знакомстве с одним очень интересным экземпляром, Чонгук не представлял, во что это выльется. Он думал, что они лишь взглянут друг на друга, быть может, перебросятся парой слов. Все могло бы пойти по намеченному плану. И Чонгук рад бы обвинить во всем этом Тэхена и его импульсивное поведение. Но было бы глупо с его стороны просто закрыть глаза на собственную реакцию на этого огромного несносного альфу. Все идет против него. — Прекрати! Перестань… — омега шумно выдыхает, сжимая черные кудри в кулаке так сильно, что белеют костяшки. Тигр его, ожидаемо, не слышит. А Чонгук пропускает мимо ушей свой, кажущийся таким далеким и чужим, едва различимый стон. Тэхен прожигает внимательным взглядом, совершенно одичало утробно рычит от омежьей непокорности и вминает пальцы в порозовевшие от усилия бедра. Кусаче прихватывает зубами чувствительную кожу и тут же выпускает шершавый язык, старательно зализывая и раздражая и без того наливающиеся покраснения. — Он ведь… Юнги, он… — Чимин хлопает ресницами, во все глаза смотря на сжавшегося и подрагивающего, но отчего-то смиренно сидящего крольчонка. — Метит его. Он его метит, Чимин-а, ох, Боги, — Мин будто сам не верит своим глазам и оттого нервно смеется, будто издалека слыша в чувствительных к любому звуку динамиках утробное самозабвенное рычание. Когда Тэхен подбирается выше, пачкая слюной кожу где-то опасно близко к очаровательно гладкой промежности, крольчонок неожиданно будто приходит в себя. Помутненные и растерянные от непривычной слегка болезненной ласки глаза чернеют еще глубже, а в расширенных зрачках блестит опасно алое, будто в тлеющих угольках. — Я сказал отпусти! — Чонгук с трудом выпускает из руки темные упругие кудри, поднимая напряженную ладонь и замахиваясь. Когда в застывшем горячем воздухе должен разнестись звонкий шлепок от удара — ничего не происходит. Чонгук уязвленно всхлипывает, смотря распахнутыми глазами на то, как большая ладонь обхватывает его тонкое запястье. Не зажимает, но держит уверенно, крепко. Расслабленное альфье лицо снизу вверх глядит с такой нежной насмешкой, что у омеги внутри вспыхивает ярость с удвоенной силой. — Что ты позволяешь себе?! Держишь меня, метишь, кусаешь! Гребаное животное! Дикарь! — омега с каждой секундой распаляется все больше, со второй свободной рукой происходит то же, что и с первой — Тэхен ловко перехватывает запястья брыкающегося Чонгука. Тигр мучительно медленно подносит чужую руку к лицу, носом скользит по отчаянно бьющейся венке пульса, затем едва ощутимо касаясь губами, издавая басистый мягкий рык. Довольный, раскатистый. — Какой есть, сладость, такой есть, — Тэхен хрипло усмехается, затем дергая крольчонка к себе, поглаживая грубыми пальцами тонкую кожу запястий, заставляя омегу неуклюже наклониться ближе. — Я делаю лишь то, чего хотим мы оба. Ты не чувствуешь? Маленькая омега, да ты течешь, сидя на мне. Но ты, кажется, не заметил этого… Как и не заметил того, что я давно не держу тебя. Чонгук судорожно втягивает воздух, густо краснея от стыда и лишь сейчас чувствуя, как же на самом деле влажно под собственными ягодицами, прижатыми к мощной горячей груди. А Тэхен заметил. Почувствовал, как первые скупые маслянистые капли коснулись сначала розовых мясистых бедер, а затем и его горячей кожи, тут же растираемые самим омегой в попытке улизнуть. С омежьих губ срывается уязвленный высокий скулеж, и Чонгук лихорадочно дергается, вырывая руки и пытаясь отползти, уже было поднимаясь на ноги, когда тигр, меняя их положение, в одночасье тянет зардевшегося от ярости и позора Чона на себя. Крольчонок буквально падает на каменные бедра, звучно взрыкивая и смотря горящими глазами на альфу, принимаясь что есть силы лупить ладонями по крепким мышцам. — Ты не понимаешь, когда с тобой говорят на человеческом языке, верно? — в глазах у Чонгука сомнение и смущение скрываются за слоем горькой злобы. Он Тэхена не понимает. И ни к чему ему понимать, что творится в голове у сумасшедшего хищника! Даже такого, на которого сердце сходит с ритма. — Верно, karun, я предпочитаю язык тела. С этими словами грубые жилистые руки все же исполняют задуманное прежде — опускаются на чужую талию, сжимая. Сверху слышится очаровательный дрожащий выдох. Тэхен под пальцами чувствует крупную дрожь, когда в следующую секунду мягко проводит ладонями выше, скользя пальцами по линиям ребер. — Сладость, прекрати брыкаться, — тихий рык остается незамеченным, Ким сильнее сжимает чужую талию, а затем, поняв, что его не собираются слушать, наклоняется и припадает губами к чистому тонкому горлу. За толстым стеклом беззвучно ахает профессор Пак, когда омежьи глаза плавно дрожаще закатываются от незамысловатой ласки вблизи пульсирующей венки запаховой железы. Чонгука натурально трясет, когда он продолжает жалкие попытки ударить или оттолкнуть альфу, но спустя пару секунд толкает лишь по инерции, а спустя еще несколько — зарывается пальцами в черные кудри и сжимает с неистовой силой, получая в ответ то ли глухое рычание, то ли стон. Хорошо. Горячо, сладко, до жаркой пульсации где-то внизу и до позорного крупными пятнами румянца на щеках и шее. Тэхен кусает. Много, жадно, лижет и всасывает покрывшуюся мелкой испариной кожу, гулко рокочет в разгоряченную нее, гладит плавкое тело в своих руках, разминает напряженные мышцы. Дурацкий ошейник мешает подобраться к самому главному, но он чувствует, что Чонгука ведет уже даже без этого. Тигр замирает на долю секунды, когда слышит совершенно крышесносный, ужасно тихий дребезжащий стон. Этот омега… Тэхен уверен, что все, что чувствует сейчас — это именно те самые, ни с чем не сравнимые ощущения, когда находишь свою пару. Избранную, истинную, предписанную природой. Запах горной лаванды такой сильный, что у тигра кружится голова. Чонгук не контролирует феромоны, будто бы даже не чувствует, какой сладостью оседают на них обоих запах нектара и диких трав. Тэхен свои сдерживает усиленно, не давит, но ненавязчиво позволяет омеге дышать запахом собственной кожи и мускуса, когда скользит языком выше, слегка прихватывает острый свод челюсти клыками, целует. Хочется с Чонгуком всего и сразу, но с этим омегой нужно постепенно, плавно. Нельзя спугнуть. — Чонгук-и, — омега судорожно вбирает носом воздух, проваливаясь все глубже в странное марево. Собственные феромоны забивают все пространство вокруг, Чонгук едва ли помнит, где находится, смутно ощущая что-то кроме чужих рук и языка на коже. Тэхен горячий, пылающий словно раскаленное солнце Явы, рядом с ним невозможно сделать и вдоха — чарующий дикий незнакомый запах проникает так глубоко под кожу, что дурно сразу и так восхитительно хорошо. Чонгук не признается, никогда не скажет, что с первого взгляда на огромного зверя, в нем самом проснулось что-то настолько необузданное, невыносимо плотское, такое постыдно отзывчивое. Он никогда не был с альфой. Не подпускал к себе, потому что не хотел становиться чьим-то. Принадлежать другому, кому-то в сотни раз слабее, подчиняться. Все альфы, которых Чон встречал до этого, казались ему ничтожными — сильными лишь на словах, пытающимися задавить феромоном, жалкими манипуляциями. Они пытались Чонгука усмирить. Осадить его прыть, его силу. Впадали в ярость, стоило Чону ответить на их языке. Перед закрытыми глазами надежно закрепился образ довольного тэхенового оскала. Тэхену его, Чонгука, дикость, кажется, ничуть не мешала. — Сладость, — где-то на границе сознания хриплый голос снова зовет его, и Чонгук вздрагивает, что-то мыча в ответ, ерзая на чужих бедрах, сминая в ладонях спутанные густые кудри. — Тебе же нравится, когда я делаю так, верно? Горячий язык снова и снова зализывает кожу вблизи ошейника под глухой рокочущий выдох. Нравится. Ему нравится. — Когда касаюсь тебя вот здесь, — Тэхен едва выпускает когти, ведет самыми кончиками вдоль выпирающих позвонков, целует истерзанную шею — у крольчонка темные пряди застилают зажмуренные глаза, длинные черные уши липнут от пота к часто вздымающейся груди. Чонгук неожиданно послушный, такой распаленный. — Тэхен… — чуждая ласка и ощутимая чужая сила и властность туманят разум. Чонгук не сопротивляется. Жмурится крепче, когда по телу проходится обжигающая дрожащая волна, скапливаясь плавким металлом где-то внизу, там, где он, не отдавая себе отчета, потирается о чужое крепкое бедро. Чонгуку чего-то хочется: неясного, неизведанного. Тело говорит за него — кожа горит, разум плывет, бедра двигаются плавно, удивительно привычно. Будто так и нужно. — Что, сладость? Ты хочешь мне что-то сказать? Хочешь попросить? — Ким не знает, как ему удается держать себя в руках. Он не помнит, как давно у него не было омеги, будто бы целую вечность, век одиночества. И сейчас, когда рядом такой Чонгук, уже едва ли отталкивающий его, это становится просто невыносимо. Его член болезненно крепко стоит еще с того момента, как Чонгук опрокинул его на землю впервые, яйца тяжелые, клыки чешутся просто безумно. Перекусить бы этот чертов ошейник, припасть губами к запаховой железе, прокусить, испить, попробовать. Насладиться этим крольчонком полностью. — Не стесняйся, скажи альфе, чего ты хочешь, — шепот вблизи лоснящегося кроличьего уха. Тэхен позволяет себе шалость — цепляет клыками пушистую мягкость. Шерстка гладкая, шелковая, теплая. Он чуть приподнимает бедро, позволяя омеге тереться плотнее и сильнее. — Я… Я не… — Чонгук шумно запинается, заполошно шепча и задыхаясь на полуслове. Из пульсирующей дырочки на чужое бедро каплями выталкивается пряная пахучая смазка, когда Тэхен невесомо скользит пальцами ниже к поясничным ямкам и двигает крольчонка ближе к себе. В момент, когда горячая влажная головка чужого члена упирается Чонгуку в живот, омега распахивает глаза. Обалдело смотрит на альфу, часто моргая и наконец понимая, где находится. Нет… Нет, нет, нет, не может быть. Поддался! Тэхен видит, как черные бездонные глаза заливает отчаянное осознание. Они блестят от стыда и снова набравшей силу злобы. Чонгук замирает, шумно дышит, в полнейшем ужасе смотря на тигра, а затем резко отталкивает его, падая с чужих бедер на траву, вырываясь, рыча и всхлипывая. Поддался, позволил себя усмирить, подавить. Расплавился в чужих руках и не заметил. Глупый, глупый кролик! Сам ведь обещал себе, что не позволит этому дикарю себя и пальцем тронуть. Сам клялся, что не поведется на его агрессивные феромоны, не поведется на ласки, на властный рык, под которым другие бы уже послушным телом упали в ноги. Омега падает на колени, проскальзывает ладонями по траве, когда торопливо разворачивается, пытаясь подняться и сбежать. Пронзительно взвизгивает, когда теплые пальцы смыкаются на его лодыжках, в одно легкое движение притягивая обратно, будто Тэхену ничего не стоит утащить крошечного крольчонка. Чон дергается, пытаясь снова отстраниться, с очевидной угрозой шипит и щетинится, все так же густо краснея от смеси возбуждения и едкого позора. Тэхен над ним гулко рычит, но вмиг затихает, удивленно уставившись на чужую спину. — Вот черт… Сладость, — альфа порывисто выдыхает, распахнутыми темными глазами смотря на то, как мелко подрагивает у копчика лоснящийся маленький и совершенно белоснежный кроличий хвостик. Кругленький, пушистый, мягкий. У Тэхена от этой прелести сладко ноет где-то в груди между ребрами, и он издает уязвленный стон, от которого Чонгук вздрагивает. — Не смотри на меня так. Пусти. — омега предпринимает очередную попытку, пихая альфу пяткой куда-то в предплечье, но его ногу тут же вновь покрепче перехватывают. — Еще и подушечки на лапках. Прелесть, ты решил добить меня? Я никогда не видел никого настолько же сладкого, как ты, — тигриное дыхание обжигающее, оно чувствуется где-то в районе острых лопаток, когда Тэхен наклоняется, оставляя на бархатной коже спины поцелуй. — Я сказал отпусти, — Чонгук вздыхает, останавливая себя, чтобы снова не поддаться незатейливой ласке, утыкаясь лицом в сложенные руки. — Я не могу оставить свою омегу неудовлетворенной, каким я буду альфой после этого? — Чонгук собирается уже обернуться, чтобы возразить, но возмущение застревает где-то на полпути в горле, превращаясь в тихий скулеж, когда Тэхен опускается ниже и несильно смыкает зубы на сочной ягодице. — Мне кажется, мы здесь лишние, любовь моя, — Юнги прокашливается, ловя на себе мрачный и совершенно откровенный взгляд Тэхена, намекающий, что здесь не место посторонним. Свое дело они сделали. — Что? — Чимин моргает, когда Мин нажимает на кнопку на приборной панели и защитное стекло темнеет, словно кто-то накрыл все плотным чехлом, совершенно скрывая от глаз все происходящее. — Паршивец! У меня научный интерес, я хочу видеть, что будет дальше! — Детка, если мы продолжим смотреть — это будет уже не научный интерес, а вуайеризм. Мне ли объяснять тебе, что будет дальше, — Юнги вздыхает, затем мягко утягивая мужа за запястья к выходу из комнаты наблюдения, выключая камеры и микрофоны в тот самый момент, когда из звукоприемника раздается сдавленный стон. Они снова одни. Теперь уже наверняка насовсем. Тэхену это необходимо до грозного раскатистого рыка в тишине — настолько не хочет делить свое обретенное сокровище с кем-либо еще. Будь то даже их наставники, самые приближенные к ним люди — никому нельзя. Чонгука теперь можно только ему, особенно в таком виде — обласканного, заходящегося в крупной дрожи и жалобном скулеже, беззащитного, голого. Чонгук же явно думает иначе, когда поднимает взгляд влажных глаз наверх, с запоздалым и смазанным осознанием понимая, что видит свое размытое отражение в черном защитном стекле. Профессор Пак бросил его тут! Оставил на съедение голодному тигру. Чтобы он еще раз ему поверил, да он… — Чонгук-и, — чужой низкий рык пробирает до мурашек, когда крольчонок часто жарко выдыхает в сгиб руки, сжимая губами собственную мягкость кроличьего ушка. Ощущения новые, но такие захватывающие и горячие. Все тело тянет ближе — хочется назад податься и притереться к альфьему торсу вплотную, чтобы скользкие от пота и разгоряченные тела двигались в одном ритме, чтобы внутрь до конца, чтобы чувствовать каждой клеточкой чужую силу и власть. Чонгуку тяжело. Тяжело всему этому противиться. И дело далеко не в предательски отзывчивом теле — дело в том, что не позволяющая подпустить Тэхена ближе гордость, выстроившая стены между ними, с громким поражением отступает. — Тэхен, — Чонгук дрожаще выдыхает, хмурясь. Альфа ничего не делает — лишь крепко держит чужие бедра в широких ладонях, с неподдельным восторгом следя за подергивающимися движениями кроличьего хвостика. Завороженный, возбужденный тигр выпускает густые феромоны на каждом рычащем вздохе, облизывая сухие губы, жадно следя за тем, как из поджимающейся розовой дырочки вытекает крупная капля вязкой смазки. Тэхену до ужаса нравится, как собственное имя звучит, слетая с этих припухших от вечных покусываний заалевших губ. Такие аккуратные - нижняя более пухлая, верхняя с красивым наивным изгибом; эта крошечная родинка прямо внизу… Ким никого до этого момента не хотел поцеловать так, черт возьми, сильно. — Сладость, позволь мне о тебе позаботиться, — шепот обжигает кожу в районе ямочек Венеры, когда Тэхен снова наклоняется. В ответ тихий всхлип и нетерпеливый удар лодыжкой в крепкое предплечье. Тигр усмехается. — Я обещаю не делать ничего, что тебе не понравится, хорошо? Просто позволь мне. Он воспринимает опустившиеся в поражении чужие плечи за ответ. И понимает, что был прав, когда слышит сдавленное чонгуково: «Ты лишь болтаешь и ничего не делаешь, глупый альфа». В следующую секунду цветущий райский уголок заливает протяжный высокий стон, когда Тэхен, притянув чужие порозовевшие ягодицы ближе, наклоняется, припечатываясь губами к нежной коже под дрожащим хвостиком. Омега сжимается, скулит. Принимает свое поражение перед хищником, когда падает грудью на свежую траву, невольно раскрываясь еще больше и сгорая от стыда и скручивающего внутренности возбуждения. С альфой все по-другому. Чонгук привык справляться один всегда — даже когда его настигали мучительные редкие из-за сбитого цикла течки, он всегда проводил их один. Не доверял свое тело никому, всецело полагаясь лишь на себя и свою полную уверенность в том, как правильно обходиться с собой. Но Тэхен… Чертов тигр будто делает это не впервые — будто выучил чужое тело наизусть. Он, к омежьему уязвленному тихому гневу, делает все до ужаса правильно! Так, как и нужно. Касается, ласкает, целует, кусает — все это Чонгуку нравится до пятен перед глазами. Не скажет никогда, не позволит чужой и так зазнавшейся гордости взлететь еще выше. Тэхену тоже все это нравится. У него зрачки широкие, затопившие золотую радужку, черные. Он тяжело дышит, голодно оглядывает чужие влажные бедра и подушечкой пальца обводит сладкое гладкое местечко прямо под дрожащим хвостиком, затем надавливая, пачкая белоснежную шерсть в ароматной смазке. Чонгук снова хочет ощетиниться, но лишь очаровательно крупно вздрагивает и оглушительно разбито стонет, когда горячий шершавый язык мокро мажет прямо над его раскрытой порозовевшей дырочкой. Тэхен собирает языком крупные капли смазки, гулко рокоча в призывно раскрытые бедра, зарываясь лицом лишь сильнее. Не жалеет слюны, позволяя ей стекать по покрасневшей коже. Пальцы впиваются в напряженные мышцы требовательнее, когда Чонгук от очередной ласки послушно прогибается в спине, ни на секунду не прекращая поскуливать и дрожать. Омега в его руках сводит его с ума. В крошечном теле было столько злобы, столько ярости, а теперь Чонгук покорно жмется ближе, стонет, порыкивает раскрасневшийся, мокрый. Мясистые бедра чуть солоноватые от испарины, когда Тэхен широко проводит языком по покрывшейся мурашками ягодице. Пушистый хвостик, зажатый между пальцами альфы, мелко дрожит, пачкается в смазке крольчонка и слюне тигра снова и снова. Смазки много — она, ароматная, густая, смешанная с альфьей слюной, скатывается вниз по бледному шовчику к напряженным яичкам и ниже, на твердый покрасневший аккуратный член. Капает с покрасневшей влажной головки вниз, образуя на траве под телами небольшую мутную лужицу. Чонгук заламывает брови, кусает губы, когда ощущает движения языка так близко к своему входу. Приоткрытые влажные от слюны губы выпускают рваный полустон, слипшиеся ресницы подрагивают. Щеки румяные, горячие. У него голова пустая, собственные стоны кажутся такими оглушающими и чужими, будто это не он сейчас едва стоит на разъезжающихся коленях, припав голой грудью к земле и выпятив зад, позволяя альфе вылизывать свои искусанные им же бедра. Желание одно — раскрыться еще больше. Получить хоть что-нибудь. Организм и гормоны с ума сходят будто в течку. Чон мелко всхлипывает и жмурится от ощущения дикой влажности между раздвинутыми бедрами. Он никогда не тек так сильно. Крольчонок не успевает подготовиться должным образом и в следующую секунду почти падает на землю полностью — не дает это сделать горячая широкая ладонь, уверенно прижатая к низу его живота и удерживающая вес омежьего тела — когда Тэхен, оставив чертовы прелюдии, щедро лижет припухший сокращающийся сфинктер. В ушах ласковой мелодией хриплый чонгуков стон, когда Тэхен прижимается губами к мокрым мышцам, игриво едва царапает клыками нежную кожу, снова слизывая едва выступившую смазку. — Сокровище, не зажимайся. Я лишь хочу хорошенько тебя распробовать, — Тэхен ласково мурлычет во влажную ягодицу, цепляет зубами бледную кожу, мелко покусывает. Чонгук мотает головой, черные лоснящиеся уши чуть пружинят, одно из них липнет к напряженной потной спинке. Упрямая маленькая омега. Тигр подбирается, наклоняется ближе, рукой скользит ниже по поджавшемуся животу, мучительно медленно обводит подушечками гладкий мягкий лобок и смыкает пальцы на чужом твердом члене. Вскрик, который ловит чуткий тигриный слух — словно сладкая патока. Тигриный хвост напряженно обвивается вокруг бедра хозяина, когда Тэхен, одновременно с движением собственной горячей ладони по омежьему члену, толкается острым, сильно напряженным языком внутрь горячей влажной тесноты. — Тэхен! А-ах! — громкий всхлип в собственную болезненно сжавшуюся на траве ладонь — Чонгука кроет так сильно и громко, что в побелевшей испачканной ладошке остаются клочья смятой травы. Он позволяет себе совершенно дикую вольность — заводит дрожащую руку назад и накрепко впивается пальцами в черные густые тэхеновы кудри, царапая кожу головы между округлыми мягкими ушами. Он дышит так часто и громко, что по ощущениям вот-вот должен задохнуться. Перед глазами все плывет, бедра от такой позы затекают и ноют, но ему так блядски хорошо на этом языке. Он недооценил этого глупого зазнавшегося альфу. От него… от него есть какой-то прок, кажется. Тэхен толкается языком внутрь грубо, размашисто, бессовестно громко хлюпает смазкой, совершенно не заботясь о стекающей по собственному подбородку слюне. Его крольчонок такой вкусный, сладкий, терпкий. Горная лаванда в его запахе раскрывается совершенно крышесносным летним нектаром, когда Ким решает больше не медлить, скользя внутрь туго обхвативших язык мышц на всю чертову длину. И Чонгук, кажется, видит звезды прямо в этот момент. Потому что слухи о длине языка хищников — чертова правда. Напряженный острый кончик оглаживает упругие стенки и замирает, одним быстрым движением упираясь в одну единственную точку. Отчего-то внутри становится так блядски горячо и совершенно сумасшедше сладко, что Чонгук пронзительно вскрикивает, весь сжимается и дергает заведенной назад рукой, вжимая лицо альфы в свои мокрые ягодицы лишь плотнее. Его мышцы, застывшие словно камень, расслабляются и рассыпаются на тысячи мелких осколков, он вот-вот рухнет на землю безвольной дрожащей массой. В ушах звенит, кроличий хвостик напряженной крошечной стрелой изгибается над лоснящимся копчиком, пока Чонгук, не переставая разбито скулить, кончает на влажную траву, крупно дрожа и всхлипывая. Он не может полноценно вдохнуть, сипло вбирает распахнутым ртом густой воздух, чувствуя на языке горечь чужих феромонов и обессиленно валится грудью на землю, придерживаемый за бедра после своего первого в жизни оргазма с альфой. — Ох, сладость, — утробный рокот где-то за спиной и громкий всхлип в ответ. Тэхен смотрит на подрагивающие от оргазма бедра совершенно невменяемо и дико, сглатывает сладкую смазку и отстраняется, языком собирая сгустки с собственного подбородка. Вкусный. Такой, блять, безумно вкусный. Этот крольчонок — лучшее блюдо, что он пробовал за всю свою жизнь. Припухшие, истерзанные чужими губами, мышцы мелко сокращаются, поблескивая от стекающей на поджавшиеся яички смазки, когда Тэхен, довольно взрыкнув, вновь наклоняется, широко проводя языком от промежности до сладко поджавшейся дырочки, счищая смесь слюны и соков омеги, аппетитно причмокивая, смакуя. — Чертово животное, — крольчонок вымученно еле слышно стонет, все так же конвульсивно вцепившись в чужие волосы, сжимает сильно, будто тщетно пытается оторвать альфу от своих ягодиц, тихо порыкивает. Дышит открытым ртом, едва успевая сглатывать слюну, хрипит. И приподнимает ягодицы, подрагивая от повторной стимуляции разнеженных бедер. — Хочешь еще, да? Какая ненасытная маленькая омега мне досталась, — тигр довольно урчит, утыкаясь носом в складку мощного бедра, вбирая в легкие искристый и яркий запах диких трав, коротко облизывая солоноватую кожу. — Давай перевернем тебя, сладость, мм? Он не дожидается милых маленьких возмущений от кролика — подхватывает чужие бедра, переворачивая и укладывая омегу рядом, предусмотрительно на чистую траву. Лишь бы его маленькой омеге было комфортно. Чонгук смотрит на него снизу вверх совершенно обалдело и затраханно от одного чертового языка. Темная шерсть на длинных ушках взлохмаченная, влажная от пота, густые черные кудри мокрыми завитками липнут ко лбу и тонкой шее, тяжело вздымающаяся грудь и широкие плечи идут красными пятнами от резко взлетевшей температуры, кое-где на поджавшемся животе подсыхают капли спермы. Крольчонок устало хмурится, сводит колени вместе, пряча от альфьего взгляда все еще слегка твердый член, лежащий на влажной паховой складочке. — Самодовольный говнюк, — Чон фыркает, чуть скалясь, но выходит так жалко, что Тэхен ласково улыбается, наклоняясь ближе. Горячие ладони уже привычно обхватывают чужие лодыжки, разводя ноги в стороны и подтягивая ближе. Тигр сокращает расстояние между ними, жмется, притираясь к кроличьему торсу своим. Со стороны омеги слышится громкий рваный выдох, когда толстый горячий альфий член вжимается в его собственный, и Тэхен неконтролируемо глубоко простанывает. От этого звука кроличьи ушки идут мелкой дрожью, а позвоночник прожигает такой сладкой волной тепла, что между бедер снова намокает. Тэхен огромный. Сейчас, когда его раскаленное тело накрывает его почти полностью, Чонгук чувствует это как нельзя отчетливо. Он чертово яванское божество, призрак былого величия диких джунглей, затерянное золото. Яркий отблеск проклятых сокровищ леса. В его глазах пылают самые яркие восходы и закаты над Индийским океаном — затягивает так, что в черной бездне его расплывшихся зрачков наверняка потонул не один корабль. И эти бездны смотрят лишь на него, Чонгука. Омега замирает. Весь сжимается, борется с невесть откуда взявшимся желанием протянуть руку и пальцами обхватить толстый длинный член — наверняка они не сомкнутся. Но Чон лишь опускает взгляд, закусывая и так истерзанную губу и заламывая брови, не сдерживая жалобного стона. Их члены почти прижаты друг к другу, и альфий гораздо, блять, больше. Между мокрыми липкими ягодицами нещадно зудит — омежье тело, заласканное, разнеженное после громкого оргазма, от одного взгляда на твердый, потемневший член с влажной крупной головкой буквально воет. Чонгук сглатывает, взглядом обводит каждую венку, какую может разглядеть, цепляется за большую каплю густого белесого предсемени и вздрагивает, когда она приземляется на его подрагивающий твердый пресс. — Ты это получишь, маленький, но не сейчас, хорошо? — тэхенов голос вырывает из мыслей так резко, что Чонгук непроизвольно вскидывает голову, привычно хмурясь и смотря на альфу поплывшим, но колючим взглядом. — Пока что у меня другие планы на это местечко. И ухмыляется, подлец, когда от прикосновения к снова безумно мокрой дырочке, Чонгук рвано скулит. — Знаешь, мне приятно знать, что здесь, — Тэхен давит большим пальцем на мокрые, горячие и призывно раскрывающиеся мышцы, — никого до меня не было. — Ты не первый, — крольчонок скалится, тихо шипит. Тигр неожиданно оказывается куда ближе, чем Чонгук думал. — Врешь, — горячий рокот куда-то в шею. — Знаю, что врешь, потому что ты пахнешь, как самая невинная маленькая штучка. — Мудак, — крольчонок всхлипывает и густо краснеет, когда его взгляд цепляется за чужой подбородок — от заалевших губ и вниз он покрыт омежьей смазкой. Его, Чонгука, чертовой смазкой. Вязкой, ароматной и сладкой. От стыда где-то внизу покалывает. — Тебе это нравится, — Тэхен ласково шепчет, мягко убирает с чужого лба спутанные пряди и наклоняется, прижимаясь губами к пунцовой горячей щеке. У Чонгука от этого действия в груди обезоруживающе ноет. Какой славный отвлекающий маневр. — Тебе от меня… только одно нужно, — крольчонок хмурится, прикрывает глаза и недовольно сводит колени вместе, зажимая тигра в тисках бедер. Тэхен, выцеловывающий свод чужой челюсти, ведет мягкими ушами и обвивает хвостом тонкую лодыжку Чона, взрыкивая. — Я рад, что ты понимаешь и принимаешь мое неистовое желание провести с тобой остаток жизни и, возможно, завести семью. Если ты захочешь. Чонгук искренне теряется. Распахивает глаза, смотря на сумасшедшего тигра, хватая его лицо в свои ладони. — С ума сошел? Мы едва знакомы, — крольчонок пытается разглядеть в этих бесстыжих глазах хоть каплю здравомыслия. — У нас будет полно времени узнать друг друга поближе, — Тэхен расплывается в довольной ухмылке, кивая, разглядывая крольчонка, пока одна его рука скользит где-то между их потных тел. — Хотя куда уж ближе чем сейчас, верно? Шершавые грубые пальцы едва давят на вход, а Чонгук прерывисто вдыхает, подбираясь и в оцепенении смотря на тигра, сжимая в кулаках его кудри. — Ты бессовестный, наглый, поехавший… А-ах, черт! — Чонгук больно закусывает губу, жмурясь, когда средний палец толкается внутрь тугих мокрых мышц на одну фалангу. — Я знаю, маленький. Я бессовестный, наглый, поехавший, а еще теперь только твой. Это судьба, Куки, — альфа мурлычет в скрытую ошейником шею и тяжело дышит густым омежьим феромоном. — Не зажимайся. — Отъебись, — на выдохе со стоном, когда покрасневшая дырочка выталкивает еще больше смазки, стекающей теперь по чужой ладони и кисти. Чонгуку хочется, все горит, тянет, ноет. Хочется дать чертовому тигру по его зазнавшейся морде. Еще бы предательское крошечное тело не было в нем таким безумно нуждающимся. Тэхена от него так ведет. Инстинкты с ума сходят, будто тигр попробовал чертову аяуаску — от запаха и вида Чонгука сносит голову, будто от самого мощного наркотика. Каждый его звук, полустон, всхлип — каждый потрясающий в своем звучании — тигриный слух ловит жадно и трепетно. Кожа у Чонгука горячая, ароматная, такая же вкусная, как и он сам — Тэхен тягуче ведет шершавым языком по острой ключице, получая в награду очередную порцию скулежа. — Ты мне… совсем не нужен, — Чонгук прерывисто выдыхает, пальцами правой руки скользя ниже и выпуская крошечные молочные коготки, царапая смуглую шею. — Дело времени, сладость. Тебе — пока нет, а твоему восхитительному телу еще как, — губы скользят ниже, вбирая в рот розовый твердый сосок, пока тигр проскальзывает глубже в омегу, пальцем касаясь нежных стенок. В Чонгуке горячо до безумия. Влажно, сладко, ужасно тесно и мягко — его нежные мышцы сжимают палец так сильно, голову кружит от одной мысли, что альфе могут позволить зайти дальше. К Чонгуку хочется ближе настолько, чтобы насовсем. Под кожу. В него. От очередной ласки омежье тело заметно расслабляется, Тэхен пользуется моментом, толкается глубже и давит. Помнит, как нужно; помнит это ни с чем не сравнимое чонгуково личико во время оргазма. Как и ожидается — крольчонок вскрикивает, снова распахивает свои огромные черные глаза и сжимает кимову талию своими мощными бедрами. Чонгук мелко подрагивает и кусает губы, оттягивая чужую голову за кудри от себя, царапая коготками под жесткую шерсть на тигриных ушах. И в следующее мгновение Тэхен замирает. Потому что крольчонок, этот славный маленький вредина, тянет его на себя снова, зло впечатываясь в приоткрытые губы своими. Чонгук целует голодно, нетерпеливо и настырно, глаз не открывает. Тэхен оторопело моргает, но затем подается вперед, проталкивая язык в чужой рот и без промедления шипит от ощутимого укуса. Чонгук взрыкивает, целует снова, оттягивает выступившими клыками израненную нижнюю губу альфы, слизывает крошечные бисеринки крови, дышит в губы горячо-горячо. А у Тэхена грудная клетка изнутри взрывается раскаленным пеплом, как жерло Бромо. Конечно, это не значит ровным счетом ничего, Чонгук не говорил, что принимает его. Не соглашался с ним. Но подпустил так близко, сам потянулся навстречу, сам позволил коснуться. И пускай сейчас он слишком возбужден, пускай его омежье тело просто слабо перед альфой — пускай. Но для Тэхена этот чертов кусачий поцелуй значит больше, чем все на свете. Невозможно вот так насовсем и с головой в омегу, которую впервые в жизни видишь. Невозможно для кого угодно, но тигры свою пару чувствуют сильно, искренне и целиком. И тэхенова пара, она вот здесь, под боком — взмокшая, скулящая, беззащитная и до дрожи желанная. — Сладость… Блядство, как же в тебе горячо, — Тэхен тихо хрипит в чужие губы, расцеловывая пунцовые щеки, снова ловя поцелуем задушенный всхлип, когда скользит в мокрую и все еще безумно тугую дырочку двумя пальцами. — Много… — Чонгук пыхтит, запрокидывая голову, впиваясь пальцами в крепкую шею. — Ты все еще слишком узкий для меня, маленький, — Ким спускается ниже, скользит губами по разгоряченной коже и целует, целует, целует. У него стоит так, что уже больно. Просто невыносимо. А еще в висках тупо бьется одно единственное желание — поставить метку. Прижаться, вылизать хорошенькую бледную шейку, примериться и прокусить клыками бархат чужой кожи, впуская слюну в рану близ запаховой железы, смешивая свой феромон с чужим. Их общий запах будет, наверняка, таким крышесносным — дикие лавандовые поля и густые райские джунгли. Ким с ума сойдет, точно сойдет. Омега на пальцах сжимается и дрожит. Тэхен рычаще выдыхает на поджавшийся омежий живот, припадает губами чуть выше впадинки пупка и на пробу вытаскивает пальцы, тут же одним движением вгоняя обратно. Громкий стон и шипение откуда-то сверху звучат довольно красноречиво, сменяясь сладким вскриком при очередном мягком давлении на припухшую простату. Тэхен прикрывает глаза, настойчиво расцеловывает покрывшийся испариной пресс, толкается в узкий жар в одном темпе, мокрые покрасневшие от стимуляции и слегка припухшие мышцы пускают его внутрь куда лучше, хоть и все еще довольно туго. Нежные стенки сжимают его пальцы до дрожи правильно. Альфа оглаживает большим пальцем покрытую смазкой кожу прямо у входа, будто пытается успокоить. Чонгук под ним мечется, стонет надрывно, царапается. Совершенно теряется в бесчисленных ласках и поцелуях, снова такой разнеженный и покорный перед альфой. Из тигриной глотки рвется довольный низкий рокот, когда он прикладывается губами чуть ниже пупка, намеренно игнорируя чужой сочащийся пунцовый член. Альфье дикое внутри раскатисто порыкивает «Тут будут наши котята. Вот в этом теплом местечке. Прямо здесь.», и Тэхена от этой мысли так ведет. Если Чонгук позволит, они ведь проведут вместе течку омеги? Может, не одну? Черт, ведь в какую-то из них Чонгук действительно может согласиться понести его котят. Их котят. Он будет таким очаровательным в беременность, Тэхен уверен. Мягким, пухленьким, круглым. Наверняка жадным до ласки. Тэхену до грудного урчания хочется Чонгука заласкать. Это неистовое желание наконец обрести семью сводит его с ума. Обрести семью с Чонгуком звучит так правильно, будто не этот же самый омега сегодня стал причиной ноющих от удара ребер и прокушенной саднящей руки. Но ведь так даже интереснее. — Тэхен… — Мм? Что такое, маленький? — альфа зализывает мягкость чужого живота до красноватых пятен, вгоняя пальцы до аппетитного хлюпанья. — Больше. Давай. Сделай хоть что-то, — омега заполошно шепчет, откинувшись на траву и уткнувшись заалевшим лицом в сгиб руки. Его тело, напряженное, как струна, неосознанно сбито двигается навстречу движениям альфы, грудь вздымается в частом дыхании. Он едва ли соображает. — Слушаюсь и повинуюсь, — рокочет низко, припадает губами к гладкому мягкому лобку и достает пальцы полностью, ловя ладонью капли маслянистой пахучей смазки, чтобы в следующую секунду вогнать три пальца до чужого звонкого вскрика. Когда Тэхен снова толкается, грубее, быстрее, впечатывается пальцами в набухшую простату снова и снова, Чонгука под ним трясет и выгибает так сильно, что срывается голос. Омега двигает бедрами навстречу быстро, мелко, рвано, тянет Тэхена выше, ближе к себе. Мажет своими губами по чужим, сталкивается зубами и целует. Грязно и громко, стонет в чужой рот, не заботясь о том, наблюдает ли кто-то еще за ними. Тэхен чувствует, как скользкие трепещущие мышцы сокращаются, обхватывают его пальцы внутри и буквально втягивают глубже, не давая отстраниться под аккомпанемент хлюпающей пузырящейся густой смазки. — Ты такой сладкий. Такой потрясающий, узкий, вкусный, блять, такой колючий. С ума меня сводишь, karun, просто невыносимо, — заполошный шепот в дрожащую шею. Чонгук срывает голос и совершенно его не слышит, когда громко отчаянно скулит, толкаясь бедрами на чужие пальцы, насаживаясь и напрягаясь в один момент. Черные глаза закатываются, искусанные губы приоткрываются и выпускают такой божественный громкий стон, когда крольчонок, сжавшись, кончает на свой напряженный живот во второй раз. Мутное семя стекает в ямку пупка, растекаясь по бледной коже, пока Чонгук, остаточно вздрагивая, запрокидывает голову, разводя ослабевшие вмиг бедра, судорожно сжимаясь на пальцах альфы, которыми тот продолжает медленно его трахать. От гиперстимуляции омега вздрагивает, издавая маленькие звуки, не то скуля, не то постанывая, прикрыв глаза и расслабляясь полностью, пытаясь отдышаться. Вся тэхенова ладонь и кисть мокрые, скользкие от смазки. Маслянистая жидкость стекает к локтю, пачкая предплечье. Тэхен медленно убирает руку под разочарованный громкий стон и наклоняется к чужим губам, мелко выцеловывая их уголки. — Сладость… Я больше не могу терпеть, — рык в самую шею. Недовольно изгибает губы, обнажая клыки, вновь натыкаясь на жесткую кожу ошейника. Гребаная человеческая предусмотрительность. Бесит. Чонгук едва ли слышит. Тело, ослабшее, мягкое, разнеженное, действует на одних инстинктах. На одном совершенно крышесносном ощущении альфы так близко, рядом, почти в нем. Омега Чонгука чует альфу, признает, хочет себе больше, чем что-либо в этом мире. И плевать все его существо хотело на внутренние чоновы барьеры и капризы. Маленькая омега уже не сможет отказаться от этого наркотика в виде чужого густого феромона и сильных рук. Слишком поздно. Крольчонок приоткрывает влажные глаза, поплывшим взглядом смотрит перед собой. Моргает медленно, устало. Тэхен отстраняется на секунду. Вот он снова здесь. У Чонгука перед глазами картинки несутся страшно медленно. Омега доверчиво разводит мокрые бедра шире, позволяя Тэхену устроиться между ними, тянет дрожащие руки к сильной шее и утробно рокочет, когда тигр послушным котенком ныряет в его объятия, прижимаясь ближе. От Тэхена пахнет возбуждением, чонгуковой пряной смазкой и чем-то сладким, ярким. Фруктами?.. Чонгуку хочется думать, что да, ими. Запах такой манящий, вкусный ровно настолько, чтобы рот наполнился слюной. Крольчонка гложет любопытство — он бы хотел попробовать эти таинственные райские дары на вкус. Быть может, они хоть на йоту будут такими же вкусными, как тэхенов запах. — Я так хочу тебя. Черт… Чонгук-и… Можно? — черные глаза с поволокой ловят взгляд чужих, горящих раскаленным золотом. Тэхен выжидающе замирает, дышит тяжело, не собирается двигаться без чужого на то разрешения. Сам в ужасе от своей покорности этой маленькой омеге. Но слишком уж правильным кажется позволять собой командовать хотя бы немного. — Решил спросить разрешения? Очаровательно, — Чонгук усмехается, изгибает губы в усталой улыбке и тянет тигра ближе к своему лицу, зарываясь пальцами в спутанные черные кудри. Тэхен скользит тяжелым взглядом по румяному лицу, чувствует, как между их телами размазывается омежья смазка и сперма, облизывается. — Маленькая омега снова хочет поиграть в недотрогу, когда недавно еще так умоляла меня дать ей больше? — мурчит в теплую щеку, прикусывая мягкую кожу и тут же целуя, отстраняясь на пару сантиметров. — М? Уже не хочешь? — Не хочу, — крольчонок сверкает глазами, царапает коготками чужой загривок и опаляет горячим дыханием чужие влажные губы, стремительно возбуждаясь снова. В эту игру могут играть только двое. Тигр едва ли касается его губ своими, дразнит, поддевая языком нижнюю. Чонгук опускает взгляд, неосознанно приближаясь, почти целуя, когда неожиданно альфье тепло теряется. — Правда? Что ж, тогда мне не стоит… — Тэхен отстраняется с улыбкой, ловя разочарованный вздох, но его тут же притягивают обратно под тихий рык. — Глупый альфа много болтает. Их губы сталкиваются под низкий довольный раскатистый стон. Тэхен тут же раскрывает искусанные припухшие губы своим языком, скользит внутрь под одобрительное грудное урчание. Поцелуй грубый, нетерпеливый. Голодный и жадный, словно лесной пожар. Это яванское божество слишком долго сдерживалось. Огромный, пышущий властью и силой альфа держал себя на цепи ради маленького омеги. Тэхен уверен, что щелкни Чонгук пальцами, он по одному зову послушно ляжет в ноги. У этого крольчонка за жалкие пару часов появилось столько контроля в крошечных лапках, до чего забавно. Чонгук дергается, будто выныривая с глубины, куда его утянул этот поцелуй, смотря на Тэхена из-под ресниц, когда твердая горячая головка альфьего члена скользит по его мокрому припухшему сфинктеру, дразня. — Что, передумал? — тигр ласково улыбается, наклоняется ближе, языком скользит по мягкости кроличьего уха. — Посмотри на себя, сладость. Ты снова так течешь для меня. Чонгук снова задыхается. В омут с головой, до дрожи. Он жмурится, облизывает вмиг пересохшие губы. Его ведет и мажет под сильным телом, и он делает единственное правильное для себя в этот момент. Разводит дрожащие ноги шире, съезжая спиной по влажной траве и прижимаясь мокрыми горячими ягодицами к чужим бедрам. — Так бы сразу, сокровище, — Тэхен хрипло смеется, но вмиг стихает, жадно вдыхая чужой сгустившийся запах. Больше запретов не осталось. — Иди сюда. Чонгук ощущает, как тигр перед ним медленно, но верно звереет. Крольчонок чувствует — тигр больно не сделает. Не посмеет. Обещал ведь. Но неосознанно сжимается и громко сипло скулит, когда крупная головка давит на пульсирующие порозовевшие мышцы, скользя внутрь совсем немного. — Большой… Больно. Тэхен, больно, — Чонгук задушенно стонет, когда альфа, впившись когтями в мясистое бедро, толкается наполовину. Дышит часто, хрипло. Едва ли сдерживается, чтобы не войти до конца. Поднимает взгляд на крольчонка. Темные глаза жадно впиваются в измученное лицо напротив. Щеки влажные, неровно пунцовеют пятнами, волосы мокрыми прядями липнут к разгоряченному лицу. Длинные мягкие уши разметались по неровно вздымающейся груди. Глаза совершенно дикие, чернющие, мечутся по альфьему лицу. Чонгук сжимает чужие бедра своими, скулит разбито и выпускает когти в крепкое плечо. Тэхен скалится от ощутимых борозд на коже, но замирает на пару секунд, чтобы после толкнуться до конца, до мягкого влажного шлепка тяжелых яиц о мокрые ягодицы и чужого оглушающего вскрика, переходящего в стон. В черных глазах напротив слезы крупными бусинами скатываются на щеки, пока крольчонок хлюпает покрасневшим носом, силясь сделать вдох и отстраниться. Изнутри распирает, горит нестерпимо и сильно. Слишком много, слишком быстро. Тэхен над ним держится из последних сил. Чонгук и это чувствует. Слышит надсадное дыхание, глухое грудное рычание. Тигриный хвост обвивает его ногу нежно, но крепко. Тэхен утыкается носом в его шею, жжет дыханием нежную кожу. — Прости, маленький. Сейчас станет полегче, прости, — тигр сдавленно произносит, сдерживая недовольный рык. Его маленькая прелесть сжимается так сильно, больно. Чонгук все еще узкий и тугой настолько, что Тэхен едва ли понимает, как омега смог принять его полностью. — Двигайся, — Чонгук всхлипывает, кивая. Скалит маленькие клыки и неожиданно тянет Тэхена еще ближе. Слепо тычется носом в золотистую горячую кожу, распахивает заалевшие губы и скользит языком. Сильно смыкает клыки и хнычет, когда Тэхен в ответ снова глухо рычит. — Уверен, сладость? Я не остановлюсь. Ответом служит ощутимый укус в свод плеча, от которого Тэхен вздрагивает. Маленькая омега едва заметно кивает, а тигр рычаще выдыхает. Как он смеет ослушаться? Тэхен чувствует буквально, как кипит его кровь, как на затылке до дрожи ерошатся волосы, как легкие заполняет распирающим жаром. Зрачок чернеет, заливая радужку, тигр скалится, обнажая клыки — большие, поблескивающие, острые, двойные. Чонгук перед ним такой беззащитный, маленький. Сгорающий от возбуждения и боли. Его омега… Зверь внутри рычит неистово и гулко, требует взять то, что принадлежит ему по праву. Тэхен чуть отстраняется, кидает взгляд на чужое лицо — Чонгук от этого лишь гулко всхлипывает и жмется доверчиво. Альфа медленно выходит из горячего влажного входа, чтобы затем, на протяжном омежьем стоне, толкнуться снова, мокро впечатываясь в порозовевшие от удара ягодицы. Чонгука гнет и подбрасывает, молочные коготки впиваются в плечи, шею, скользят по груди. Тэхен едва ли чувствует, как они полосуют его кожу ровными алыми линиями. Чонгуку больно. Все еще слишком много сразу, все еще не получается привыкнуть к этому разрывающему ощущению там, внизу. — Сладость. Чонгук-и… Крольчонок, смотри на меня, — Тэхен аккуратно приподнимает пальцами чужой подбородок. Тигра с головой захлестывает животным, диким, но он держится на последних крупицах всего здравого, не срываясь. Ему эта омега нужна на всю чертову жизнь теперь, он не может спугнуть ее вот так, сейчас. — Смотри на меня. Нам некуда торопиться, верно? Расслабься, маленький. Твое тело привыкнет, тебе лишь нужно расслабиться, — бессвязный шепот в нежное ушко, пока пальцы скользят ниже, обхватывая слегка опавший омежий член, мягко сжимая и скользя по длине, срывая с чонгуковых губ сдавленный стон. — Тэхен… — Знаю, кроха. Доверься мне. Тэхен целует пунцовые щеки, льнет ближе, губами скользит по чужим приоткрытым, смазано касается и медленно толкается снова, ведя сжатым кулаком по чужому члену. Вечность. Чертова вечность проходит для Чонгука, прежде чем он чувствует себя чуть лучше. Ему жарко, уже почти душно, в груди жжет и давит от коротких прерывистых вдохов. Сознание плывет и держится где-то на периферии. Крольчонок ощущает все так поверхностно и в то же время остро, что сходит с ума. Каждый толчок жжется раскаленным пеплом ровно до момента, как Тэхен приподнимает его бедра чуть выше, слитно толкаясь до самого основания и упираясь крупной твердой головкой в припухшую простату. Душно. Горло сдавливает чертовым ошейником, будто петлей. Чон приоткрывает губы в немом стоне, распахивая глаза и впиваясь когтями в чужое предплечье. Истерзанное, искусанное им же. Но он даже не замечает. Не слышит рыка в ответ на свое действие. Ничего не слышит вовсе. Ему хорошо. Лучше. Куда как лучше сейчас, когда Тэхен, голодно облизнувшись и крепко придерживая чужие бедра, начинает мелко ритмично толкаться под нужным углом. Омегу кроет снова. Тело потное, горячее и совершенно непослушное — проезжается по свежей траве. У Чонгука ладони покрасневшие, пыльные, с обрывками оборванных травинок. Он скользит руками по чужим выше, царапает, цепляет, просит. Черными заплывшими возбуждением глазами смотрит снизу вверх, дышит хрипло и через раз, скулит и стонет. Он наверняка такой разбитый сейчас. Такой жалкий. Поддавшийся своей омежьей сути, пресмыкающийся перед альфой. — Вот так, сладость. Я позабочусь о тебе, — грудной рык у самого уха и горячий язык, скользящий по своду челюсти, собирающий россыпь бисера пота и слез на бледной коже. Чонгук даже не замечает, что снова плачет. Ощущений слишком много для его крошечного мягкого тела — они рвутся наружу слезами и задушенным скулежом. Чонгук чувствует, что Тэхен сдерживается. И сдерживается сильно, не выпускает свое звериное, дикое начало. Взгляд у Кима темный, такой тяжелый, властный, когда альфа опускает ладонь на быстро вздымающуюся омежью грудь и накрывает пальцами аккуратный розовый сосок. Мнет, оттягивает под сладкий рваный стон откуда-то сверху. Боль теряется где-то там, далеко, где-то, где Чонгуку уже не достать. Не дотянуться. Тэхен был прав — тело привыкает. Подстраивается и льнет, раскрывается под своего альфу. Течет, хлюпает и покорно принимает. Будто только этого и ждало всю чонгукову жизнь. Готовилось к моменту, когда появится действительно достойный этого крольчонка. Омега мечется под огромным тигром, плачет и на сплошных инстинктах двигает бедрами навстречу. Мышцы тянет, тело изнутри медленно тлеет. Наружу рвется вскрик, когда альфа, перехватив его талию покрепче и выйдя из припухшего мокрого сфинктера с громким хлюпающим звуком, подбрасывает омегу на своих бедрах, откидываясь назад и приподнимая чужие ягодицы, меняя угол. На оглушительном стоне и очаровательно поджавшемся кроличьем хвостике Тэхен скалится. От вида Чонгука срывает тормоза окончательно — тигр звереет, грубо, до сочных шлепков и громких вскриков вбиваясь в чужое тело. До алых пятен и аппетитных кровоподтеков под крупными ладонями, до царапин от когтей на бархатных бедрах, до россыпи свежих укусов от тонкой шеи до мягкого перепачканного в сперме и смазке живота. До сплошной дикой одури. Перед черными глазами-угольками картинки пролетают смазано и мутно. Чонгук весь целиком — одно чувствительное измученное отчаяние, бездумно жаждущее быть заполненным и повязанным. И получающее свои маленькие желания сполна. Дрожащая омежья ладонь скользит по подрагивающему напряженному потному животу вниз, когда Чонгук весь замирает. Заламывает брови, неверяще и совершенно обалдело смотря на Тэхена. Чувствует. Мягкость ладони лежит ниже впадинки пупка, прямо там, куда с каждым грубым толчком попадает крупная твердая головка члена, натягивая кожу. Ощущения за гранью. Чонгук чувствует, как напрягаются его мышцы, как двигается распирающий до жжения и слез член внутри. И как прямо сейчас он через кожу ощутимо бьется в его раскрытую ладонь. Чувствует оплетение вен, саднящее по стенкам, чувствует, как горит от трения припухший сфинктер. Чувствует, как под ягодицами на смятой мокрой траве смазки скапливается так много, что от стыда жжет щеки. Его крошечное тело щедро течет, лишь бы Тэхену было комфортно. Тэхен гребаный огромный зверь. Чонгук понятия не имеет, почему его все еще не разорвало к черту от всего этого. Тэхен это замечает тоже. Чонгук видит это в черных угольных глазах, в которых ни полоски золота больше не осталось. Но все равно теряется, безвольной куклой падая на траву, когда Тэхен, порыкивая и не прекращая утробно рокотать, до боли нежно выскальзывает из мокрого тела, одним движением переворачивая омегу на живот. Тянет к себе за мясистые бедра и тут же входит снова, наклоняясь, чтобы провести языком по очаровательному тонкому изгибу позвоночника. Тэхена жрет голод. Гораздо более сильный, чем раньше. Он чувствует такую животную потребность в этом омеге. Каждая его клеточка к нему тянется без остатка. Одна мысль о том, что к Чонгуку прикоснется кто-то еще, распаляет в груди такую слепую звериную ярость, что та застилает глаза напрочь. Чонгук не его. Сам по себе. Его может касаться кто, мать его, угодно. Любой альфа. Любой. Любой сможет подойти к нему, дотронуться, обнять, расщедриться на бездумные дружеские прикосновения, от которых у тигра внутри зародится ломающий ребра грозный рокот. Им нельзя. Никому нельзя. Огромный огненный тигр внутри неадекватно мечется, подпаленный, израненный, дикий. Чонгук первый, к кому огромный хищник готов ластиться домашним котом, обласканным и слабым. И потому он никому не позволит у него отнять это. Красной тряпкой перед глазами маячит кожаный ошейник. Потная кожа поблескивает, к ней липнут густые тяжелые черные кудри, она краснеет от трения с грубым материалом, зудит. Омега под Тэхеном скулит нещадно, стонет, просит, оттягивает дрожащими пальцами ягодицу и слепо пытается найти хоть какую-то опору. Маленький. Слабый. Доверчивый. Его. И Тэхена срывает. Одним броском в считанные секунды, сокращает расстояние до чужой шеи и раскрывает клыкастую пасть под хриплый низкий рык, от которого крольчонок сипло стонет и жмется ближе к земле, поджав мягкие ушки в покорном первобытном страхе. Черные глаза распахиваются на тяжелом судорожном вдохе. Мир вокруг схлопывается до крошечной вселенной и замирает. Сначала Чонгук не понимает ни черта, откуда чертов холод по загривку, откуда вдох становится таким глубоким, что так тихо падает перед ним на траву. А когда видит полоску черной кожи, разорванную посередине, то осознает слишком поздно. Двойные клыки смыкаются на его загривке под чужое утробное урчание. Чонгук вскидывает голову, распахивая заалевшие влажные губы в болезненном немом стоне и совершенно дико дергается вперед, высоко скуля. Не видит ничего — яркие вспышки перед глазами затмевают все, превращаясь затем в кромешную темноту на секунду — ему кажется на добрый десяток. Вдох застревает где-то на полпути, грудь жжет, руки дрожат и совершенно не держат. Омега валится вперед, но его тут же тянут обратно, на себя. Голова кружится нещадно. Чон распахивает влажные глаза под звон в собственных ушах, который оказывается его же стоном от очередного грубого толчка. Где-то внутри по накатанной развивается глубокое низкое урчание, совершенно ослабленное и правильное, такое, которое должно быть у меченной омеги. Такое, которое буквально кричит — я на своем месте, я со своим альфой. — Маленький… Сладкий… Мой. Мой, ничей больше, только мой, — тигр заполошно бормочет, зализывая широким горячим языком свежую метку, мешая капли крови с потом. Чонгук едва ли осознает момент, когда его снова разворачивают к себе, усаживая на крепкие напряженные бедра и входят под хриплый рык, оттянув в сторону мокрую ягодицу. Тэхену жаль. Ему так блядски жаль, он обязан будет извиниться. Крошечное человеческое отчаянно в этом нуждается. Но это будет позже. Потом. Сейчас совсем не время. Сейчас его дикое совершенно безумно хочет заласкать своего омегу, залюбить от кончиков дрожащих растрепанных ушей до мягких розовых подушечек на пятках, пометить каждый сантиметр бархата кожи, пропитать себя чужими феромонами так, чтобы забыть свои собственные. — Метка… Ты пометил меня, — Чонгук пытается сфокусировать взгляд на лице напротив. Что-то внутри него дико рычит и бьется, распаляя и без того раскаленное маленькое тело. Что-то злое. Что-то, что еще не успело выветриться окончательно за время, проведенное с Тэхеном один на один. Тэхен перед ним жадно облизывает испачканные в чужой крови губы и ухмыляется, ведет округлым ухом, перехватывая чонгуковы ягодицы в широких ладонях. — Ненавижу тебя, — омега рычит, впечатываясь в губы альфы своими. Рокочет утробно и кусается. Они целуются жадно, дико, громко. Чонгук так сильно злится. Все силы уходят на этот последний акт непокорности в чужих руках. В его голове так звеняще пусто и тяжело, свои же стоны незнакомые и далекие, он их даже не слышит. Тэхен низко взрыкивает, приподнимая омежьи бедра и размашисто толкаясь, насаживает омегу на себя, пока молочные кроличьи коготки скользят по его шее вниз, освежая алые затянувшиеся борозды. Они вгрызаются друг в друга, сталкиваются языками и рычат. Низко, раскатисто, дико. Чонгук хватает чужие кудри в сжатые кулаки, яростно сжимает и дергает тигра на себя, прокусывая клыками его губу снова. Старается сделать больнее, неожиданно хочет подавить в альфе это яростное желание подчинить. Почти соскальзывает рукой на чужое предплечье, чтобы вдавить когти в разорванную клыками кожу. Тэхен узнает свою маленькую вредную омегу. Ершистую, колючую, мелкую и злобную. Но такую, блять, желанную, что напрочь сносит голову. Это разгоревшаяся омежья злоба захлестывает их двоих до первобытного дико и правильно. Как и должно быть. Под пальцами чувствуется, как напрягаются омежьи мышцы. Чонгук двигает бедрами рвано, сбито, он вымотан, держится лишь на глотке своей неутихающей ярости, тлеющими черными угольками смотрит на Тэхена, недовольно рокочет, щетинится, оголяет клыки. Снова будет кусаться? От этой мысли внутри разливается приятное урчание. Тэхен упирается пятками в траву, вскидывает бедра и вбивается мелко и жестко, мажет между их телами чонгукову смазку. Густая белесая жидкость стекает на колючий лобок и бедра, пузырится, хлюпает. В Чонгуке до одури хорошо. Сладко, влажно, мягко. Мокрые горячие стенки обхватывают член с каждой секундой все плотнее, Ким к своему удовольствию ощущает набухающий узел. Повязать Чонгука хочется так сильно, что перед глазами темнеет. Чонгук его чувствует тоже. И потому, снова теряя связь с реальностью, бессвязно стонет и громко скулит сорванным голосом, жмурит покрасневшие заплаканные глаза и всхлипывает, вцепившись в крепкие широкие плечи, царапая когтями золотистую кожу, двигаясь из последних сил на истлевающем запале собственной немой ярости. Его обессиленный вскрик и пробившая тело дрожь Тэхену кажутся настоящим сокровищем. Ярче, чем тающее в океане расплавленное золото заходящего солнца; прекраснее цветения мелати в дебрях темных джунглей; горячее и раскатистее, чем извержение Курси. Самое невероятное, что тигр видел за свою жизнь. Чонгук медленно обмякает и жалобно рвано стонет, когда Тэхен, аккуратно уложив крольчонка на спину в смятой телами траве, продолжает толкаться в оглушенное оргазмом тело. Узел увеличивается, тянет тугие стенки изнутри и скользит все плотнее. Тэхен хрипло тяжело дышит, чувствуя, как напрягается низ живота, как дрожит тело, как становится горячо-горячо. Спазм плотно захватывает тело, сводит мощные бедра, заставляет раскатистым рыком прибить к земле последние остатки разума. И в секунду перед глазами все будто разбивается. Ким утробно рокочет, толкаясь в разнеженного ослабшего омегу, густо и громко кончая. Собственный оргазм оглушает, разваливает на части и нещадно треплет. Тело покалывает и заходится в мелкой дрожи от облегчения и сладкой навалившейся усталости, пока Тэхен сквозь марево плавно двигается в чужом жаре, запирая разбухшим окончательно узлом внутри смесь вязкой спермы и ароматной маслянистой смазки, уже предвкушая, каким сладким будет его крольчонок, когда сцепка спадет и омега позволит хорошенько вылизать себя. Чонгук всхлипывает, молчит. Устало разлепляет мокрые слипшиеся ресницы спустя пару мгновений, с трудом открывая глаза, почти провалившись в дрему. Смотрит перед собой, ощущая, как глубоко внутри толчками разливается вязкое тепло. Низ живота тяжелеет, слегка набухает. Чонгук себя чувствует затраханным, обессиленным, слишком сильно заполненным и очень злым где-то на периферии. Почему он злится? Он не помнит. Шею покалывает, жжет. Но отчего-то омега ощущает себя совершенно на своем месте, когда в нос бьет запах диких лавандовых полей и спелых солнечных яванских фруктов. Он прикрывает глаза, будто падает в мягкие заросли катарантуса и иксоры, тонет в приторной душной сладости цветущих лонгана и мангостина, жмурится на редком, пробивающемся сквозь листья деревьев солнце, растекающемся теплом на щеках. Растворяется в тишине диких джунглей. Он совершенно на своем месте, когда Тэхен, мягко и аккуратно перевернув их набок, закинув омежью ногу на свое бедро, целует его в шею, массируя пальцами местечко под перепачканным в смазке хвостиком, облегчая неприятные тянущие ощущения. Нежит, ласкает. Когда прошептав едва слышное «Спи, karun, тебе нужно отдохнуть», обвивает его ногу своим хвостом, целуя в соленые красные щеки и прижимает к своей мерно вздымающейся голой груди — щекой к сердцу, руками за спину, поглаживая, охраняя. Защищая. Чонгук отчего-то совершенно точно не против. Крольчонок отчего-то засыпает крепко и совершенно без опаски в лапах огромного тигра.

***

Юнги делает глоток кофе из большой керамической кружки и на секунду прикрывает глаза. У него действительно доброе утро. Вчера, когда он увел Чимина, они долго раздавали указания медицинскому корпусу и работникам — позже нужно было проверить Тэхена и Чонгука, подготовить их для обследований, и, вероятно, быть готовыми залечивать не одно ранение, ставшее последствиями того, от чего интерны-омеги едва смущенно краснели, приступая к работе. Профессор Мин хотел самостоятельно провести осмотр Тэхена, но сдался под напором своего мужа, настаивающего на том, чтобы Юнги не строил из себя героя и вернулся в жилой корпус для того, чтобы наконец-то выспаться. Мин Юнги в полной мере осознал всю ценность нормального отдыха, когда очнулся в шесть утра от тринадцатичасового сна, обнимая в постели сладко сопящего мужа и чувствуя себя заново родившимся. Теперь, когда, кажется, их главная проблема была решена, он мог, пожалуй, уделить время себе и Чимину. И потому, когда к восьми утра они оба уже были на своих рабочих местах, Юнги неторопливо наслаждался свежим американо, а Чимин, обласканный, залюбленный, зацелованный и дважды нежно-терпко взятый на их огромной мягкой кровати, сразу же упорхнул в медицинский корпус, светясь от счастья. Жизнь в Центре, кажется, налаживается. — Привет, детка, — Юнги мягко шепчет куда-то в шею, ныряя в запах сладкой карамели и горького кофе, оставшихся на Чимине, обнимая своего омегу со спины. — Привет, милый, — Пак в родных руках заметно расслабляется, млеет, откидывается чуть назад, не прекращая следить за данными на мониторе ленивым взглядом. Они снова в комнате наблюдения, в той самой, стоят, обнявшись и о чем-то перешептываются, любовно притеревшись, пока никого нет рядом. — Так… Как у нас дела? — Мин прослеживает взглядом за сменяющейся диаграммой на экране и вздыхает. У него сегодня столько дел… — У нас с тобой? Лучше не придумаешь, — омега хитро щурится, разворачиваясь в чужих объятиях и убирая со лба мужа темную челку. — Меня любили все утро. — И я готов любить тебя весь вечер. И ночь. И следующее утро. И, пожалуй, всю жизнь. — Ох, мистер, столько энергии от одного сна? Надо давать тебе отдых почаще. — Уверен, что выдержишь? — Проверим? Под обоюдный мягкий смех и мелкие поцелуи раздается писк факса — на лоток выпадает несколько листов, которые Пак тут же подхватывает и заинтересованно пробегает глазами, нежась в руках Юнги. — От Намджуна? — Ага. Боже… Да у Тэхена и Куки просто идеальные показатели. Дождемся дополнительных анализов из лаборатории, но на первый взгляд все даже лучше, чем мы предполагали. Мой план сработал на ура! — Пак расплывается в гордой улыбке. — Прости, любовь моя, но, кажется, нобелевку за восстановление популяции яванского тигра в будущем получу я. — Засранец, — альфа закатывает глаза, щипая хихикающего мужа за бок, улыбаясь уголком рта. — Так у них все в порядке? — Сам взгляни, — Чимин хихикает, подводя Мина к защитному стеклу и кивая вниз. На лицо сама лезет глупая, совершенно разнеженная улыбка. Чонгук сидит внизу у кромки воды под раскидистым деревом. Умытый, чистый, свежий и мягкий. Безразмерная фланелевая темная рубашка слегка свисает с одного его плеча, не застегнутая до конца, свободные тренировочные штаны делают его совсем крошечным и таким плюшевым. Омега сидит, кусает губы и сосредоточенно смотрит какую-то лекцию по химии на своем планшете, скользя взглядом черных глаз-бусинок по экрану, жадно впитывая новую информацию. Тэхен тоже там, рядом. Сидит, облокотившись спиной на ствол дерева, в майке, обтянувшей мощный торс и тренировочных штанах, босой, растрепанный, но безмерно спокойный. Чонгук, не замечающий ничего вокруг, уютно мостится между его бедер, откинувшись на могучее тело за спиной. Тэхен, вообще-то, занят тоже. Альфа старательно и очень усердно вылизывает чужую холку и совершенно обезоруживающе громко бархатно мурчит. Словно огромный довольный кот, совершенно разнеженный и домашний, прирученный. Видящий лишь одну безумно важную и не терпящую отлагательств цель на ближайшие пару часов — заласкать свою пару и убедиться, что та пробудет с ним сегодня каждую свободную минутку. Все, наконец-то, на своих местах. — Полагаю, у нас все теперь хорошо? — Юнги вздыхает, притягивая Чимина за талию ближе. Омега кладет голову на его плечо, улыбаясь. — Более чем.