маленькое решение большой проблемы

— Чонгук-и. Чонгук точно помнит момент, когда все изменилось. Не в метку. Каким-то чертовым образом, впервые взглянув в глаза Тэхену, он знал уже наверняка — все, что у них — это не мимолетное, не искра. Это медленно тлеющий пожар в раскидистых многовековых лесах. Он не остановится, пока не погубит все на своем пути окончательно и бесповоротно. Не в первую течку вместе. Это было странно. Непривычно. Чонгуку было непросто открыться и подпустить альфу. Сокровище Явы наивно полагало, что чужое маленькое сердечко уже бьется лишь для него одного. Каково же было его удивление, когда Чонгук, воротя нос от тигра, спустя пару дней, своим «Старайся лучше, альфа», заставил Кима прождать почти целый год. Они проводили вместе чонгуковы течки от и до: любили друг друга громко до сорванного голоса, до следов когтей на коже, до раскатистого рыка и жалоб на шум в их крыле. А после Чонгук снова возвращался к своему привычному — играл с неуравновешенным хищником в «Кошки-мышки». Тэхен оказался довольно милым. А еще ужасно настойчивым и упрямым, когда, словно мальчишка, ждал Чонгука с занятий, сжимая в ладони букет из лаванды и хлопка. Звал на свидания, заботился, ухаживал так красиво, что чертово крошечное кроличье сердце не выдерживало. Быть омегой Ким Тэхена чувствовалось просто невероятно. И так до безобразия правильно. — Чонгук-а. Все изменилось даже не в тот день, когда Чонгук, устав от своих же вечных отказов, наконец, принял Тэхена как своего альфу. Когда они, уже в статусе пары, делили одну огромную спальню в апартаментах гибридов, имели один аромат на двоих, и на плече Тэхена красовался аккуратный след от омежьих клыков, — тогда Чонгук почувствовал это впервые. Пустоту. Давящую. Она была невесомой и одновременно тяжелой настолько, будто на грудь положили трехтонный булыжник. Он не смог дать этому ощущению точное название. Лежал там, уткнувшись лицом в чужую обнаженную грудь. Сон не шел. Что-то на подкорке скреблось и выло, не давая уснуть. Это совершенно звериное нечто, не дающее крольчонку сомкнуть глаз. Где-то рядом опасность. За спиной. Не в поле твоего зрения. Обернись, глупый. Оно уже рядом. Ты не успел, глупый кролик. Чонгук тогда замер, подобрался весь и судорожно втянул воздух. Тэхен обнимал его во сне крепко — между ним и стеной Чон всегда чувствовал себя в безопасности. Сейчас эти стены давили. Он жался к тигру, боясь разбудить. Лежал, вслушиваясь в размеренный ритм сердца своего альфы. Тук-тук. Тук-тук. Это не успокаивало, но отвлекало. Тэхен заворочался. Что-то пробормотал, слепо ткнувшись носом в пушистую чонову макушку, скользнул рукой за спину. Снова затих, нежно обхватив омегу поперек тела. Внезапный приступ тревоги, клокотавший в груди до горючей боли, медленно отступал. Накатывал и снова исчезал, как успокаивающееся после шторма море, пока, наконец, не наступил полный штиль. Последнее, что помнил Чонгук, прежде чем уснул в родных руках — где-то на задворках незнакомый голос шепнул: «Тигр не почувствовал опасность. Значит ее нет.» Он согласился. Но что-то в его груди болезненно треснуло. Их родительство не было сюрпризом. Они не делали это спонтанно, как люди. Не заводили малыша, бездумно напившись и страстно занимаясь сексом в честь очередного людского праздника. Все было тщательно выверено; Чимин и Юнги, когда Чонгук счел себя полностью готовым, приступили к необходимым исследованиям и анализам, прописав им с Тэхеном такой курс витаминов и лекарств, что ими в пору было питаться и без добавки в столовой Центра. Чонгук помнит тот вечер, когда они вернулись к себе после официального начала подготовки к программе. Они были вымотаны. Сдача крови, гормонов, обследования у доктора Кима, опросы, тесты, разговоры. К концу дня Чонгук устал настолько, что начал, незаметно для себя, часто порыкивать и скалиться. Для Тэхена это было негласным признаком того, что омегу срочно нужно утащить в их «гнездышко» и занежить, пока тот не уснет в его руках. Они с Тэ лежали на смятых одеялах на огромной кровати, разговаривали шепотом, будто боясь потревожить саму эфемерную мысль о том, что у них скоро будут дети. Их дети. Они почти семья. Самая-самая настоящая. — Мы с тобой будем самыми лучшими родителями, suami, — Тэхен лежал рядом, подперев голову рукой и медленно водил пальцами по чужому плоскому оголенному животу, посмеиваясь с чоновой реакции на незамысловатую щекотку. — Suami? Ты так меня еще не называл. Что это значит? — крольчонок поднял взгляд на родное лицо, расслабленно моргая. Чонгуку до дрожи нравилось, когда Тэхен говорил на своем родном диалекте. Suami… Чонгук перекатил слово на языке. Прикрыл глаза. Красиво. Тигр снова улыбнулся. Так тепло. Влюбленно. Обезоруживающе. — Муж. Суженый. С этими словами он мягко поднес к своим губам чужую руку. У Чонгука перехватило дыхание, когда тигриные резцы игриво сомкнулись вокруг его безымянного пальца, оставляя ряд ровных розоватых ямок на коже. Кольцо. Животный брак. Тэхен улыбался как дурак, разглядывая позже свой след от кроличьих зубок. Свое кольцо. — Чонгук? Все изменилось в тот момент, когда Чонгук нашел себя стоящим на сцене рядом с Мин Юнги и Пак Чимином на ежегодном съезде ученых. Тэхен скалой возвышался рядом, трепетно сжимал в ладонях его талию и обвивал рыжим хвостом омежью ногу. Десятый съезд научного сообщества — Международная научно-практическая конференция «О проблемах вырождаемости популяций». Они так долго готовились к этому моменту. Их кураторы представляли их общий проект. Эта программа восстановления вида должна была войти в историю ученого мира, как полувековой прорыв. То чувство ударило так неожиданно, Чонгук не успел подготовиться. Было бы куда проще, будь это чем-то физическим. Он пережил бы сломанные кости или пятно крови, расползшееся по его белоснежной рубашке. Пережил бы боль. Он знал, как с этим справляться. Но никто не говорил, что делать, если собственное тело, утратив окончательно контроль, дрожит так крупно, будто вот-вот треснет и разлетится на осколки. Его мозг сходил с ума. Внутри все дико рычало и кричало, металось по клетке и бросалось на прутья до кровоподтеков и кровавых ссадин. Рвало на себе шерсть, когтями разрывая шкуру и кожу. Чонгук задохнулся и замер на очередной вспышке фотокамеры. Стоя в белоснежной одежде, румяный, причесанный и аккуратный, словно куколка, на сцене среди своей семьи, он чувствовал себя так, словно он экспонат в музее. Красивый мальчик, красивая омега. Не трогайте, смотрите. Побольше фото, пожалуйста. Нет-нет, это нельзя трогать руками, сэр. Нет, он не продается, простите. Он задыхался, а толпа вокруг огромной клокочущей визжащей массой давила на него, норовя протянуть десятки мерзких искривленных рук, схватить, раздеть и рассмотреть под микроскопом каждую клеточку. Он даже не осознавал, что в реальности ничего не происходит. Все это только в его голове. Он очнулся за сценой. Пришел в себя и дико зарычал, рванул вперед, но его остановили крепкие тёплые руки, сжавшие его собственные. Лицо Тэхена, сидящего напротив, было слишком обеспокоенным. — Karun, ты в порядке? Теперь он почувствовал. Испугался не на шутку за свою омегу, впитал это ощущение крупной, совершенно больной дрожи тела в своих руках. — Я в порядке. Просто испугался камер. Все хорошо, Тэ. Тэхен ему поверил. А Чонгук, обняв альфу и вцепившись в него мертвой хваткой, даже не заметил собственных отчаянных слез, скатывающихся на чужое плечо отвратительно крупными каплями. Все изменилось в тот момент, когда Чонгук перестал быть Чон Чонгуком, гибридом кролика, воспитанником Центра и лучшим учеником на своем потоке медицинской практики. Все изменилось, когда он стал тем омегой, вынашивающим детей яванского тигра. — Чон Чонгук! Чонгук дергается. Почти роняет поднос, но чудом удерживает его в руках, моргая и оборачиваясь. Джин смотрит на него взволнованно. Напряженно. Обеспокоенно. — Ты в порядке? Я зову тебя четвертый раз, — альфа поджимает губы, разглядывая бледное лицо. С началом беременности Чонгук стал походить на призрака. — Тебе плохо? — Нет, все… Все в порядке, извини. Я просто задумался, — врет. Это не мысли. Эта кипящая болезненная мерзкая масса в голове — не может она называться мыслями. — Я могу здесь закончить сам, если тебе нужно отдохнуть и… — Сокджин. Перестань. Я в порядке. — Как скажешь, Банни, — Сокджин вздыхает. Огненно-рыжий волчий хвост с подпалинами нервно дергается в сторону, а острые уши жмутся к медным волосам. Чонгук точно знает, что Ким сейчас скажет: — Надеюсь, твой муж поймет, что я тебя тут не держу силой. — Это будет настоящим чудом, если случится. Они оба тихо смеются в пустой лаборатории. Альфа качает головой, маркируя очередную колбу анализа для Намджуна, аккуратно подписывая дату и время, держа в зубах колпачок от маркера. Чонгук, сидящий рядом за столом, кутается в свитер, отодвинув от себя поднос с материалами. От греха подальше. Омега шумно выдыхает, складывая руки на большом округлом животе. Ким Сокджин, помощник доктора Кима, с недавних пор официально лаборант Исследовательского Центра, Чонгуку нравился. У него было не так много настоящих друзей здесь, но работа с Джином его успокаивала. Они вместе часто пропадали в Медицинском корпусе, учились. Альфа помогал ему с практическими работами. Иногда Чон подолгу оставался в восточном крыле корпуса — там находились ясли и детские классы. Там находился и Хосок — омега работал помощником дневных групп малышей. Пожалуй, у них с Чонгуком не заладилось изначально. Но до смерти перепуганный разъяренным омегой Хосок решил, что его желание подружиться куда сильнее инстинкта самосохранения. И Чонгук был благодарен за это. Сам он дружить не умел. Заводить знакомства — тем более. Он был счастлив оказаться кому-то нужным. Оказалось, что проводить время с друзьями довольно весело. Даже с Джином. Чона не волновал вторичный пол: после встречи с Тэхеном он стал относиться к альфам куда менее враждебно, нежели до этого. Проблема была лишь одна. Сам Тэхен. Если Юнги и Чимин думали, что Ким не может стать еще более невыносимым, то они ошибались. Он стал. В сотни раз. Потому что с началом беременности Чонгука он слетел с катушек. Первые месяцы он не отходил от Чона ни на один гребаный сантиметр, рыча на любого, кто каким-то образом попадал в тщательно выстроенное им их личное пространство. Их — потому что Чонгуку от Тэхена тоже не удавалось улизнуть. Когда омега пытался тихонько сбежать от спящего альфы, то всегда все заканчивалось тем, что крольчонка вжимали обратно в себя, предупреждающе кусая в холку и утробно рокоча. Ноль шансов. Когда Чимину все же удавалось забрать Чонгук-и на обследования, Тэхен непременно шел за своим омегой и ужасно возмущался, когда огромного трехсоткилограммового тигра оставляли за дверью нервно махать хвостом и переминаться с лапы на лапу. Он успокоился на время лишь тогда, когда Чонгук, нарычав на него и закусав до бордовых отметин, дал вылизать себя, а после, вымотанный, занеженный и вспотевший, завел разговор о гнезде. Огромному тигру будто только это и нужно было — гарант, что у них все в порядке, что его сокровище никуда от него не денется. Что подпустит к своему сокровенному, личному и трепетно охраняемому. А потом Чонгук стал пропадать в лаборатории. С Джином. Чон до сих пор помнил, как опасно сузились тигриные зрачки, когда, придя забрать своего омегу с занятий, Тэхен впервые столкнулся с красным волком в дверях. Со своим естественным природным, блять, врагом. Сокджин, огненно-рыжий, высокий, статный — ощетинился и диковато оскалился в момент, когда Тэхен приблизился к нему, обнажив клыки. Появившийся между ними Чонгук был в гребаном бешенстве. Тэхен вел себя ужасно. Его неуравновешенная невменяемая натура рвалась наружу с громким раскатистым рыком. Чон медленно зверел от этой беспричинной ревности в свою сторону, но со вздохом проглатывал очередные извинения, когда они оставались одни. Тэхен тоже не понимал, что с ним творится. Немой альфий конфликт достиг апогея жарким августовским днем, когда Чонгук задержался у доктора Кима на обследованиях, а Тэхен, пришедший забрать свою омегу, взъелся не на шутку, узнав от преградившего ему путь волка, что: «Доктор Ким настоятельно просил тебя внутрь не пускать. И Чонгук тоже». — Он не мог такого сказать, — Тэхен издал тихий рык, взметнув недовольно хвостом. — Тем не менее, он это сказал. Можешь подождать его в комнате отдыха дальше по коридору, — Джин сладко улыбнулся, сложив руки на груди. — Пусти меня к Чонгуку. — Нет. — Я, блять, тебя сожру, — шипяще и в самое лицо. Руками за ворот рубашки. — Ты мне угрожаешь, что ли, Ким? Ну так выйдем, разберемся, ублюдок. Когда спустя несколько минут распахнулись двери кабинета — доктор Ким Намджун, не стесняясь в выражениях, оттащил Джина от Тэхена за шкирку, как маленького рычащего щенка. Встряхнул и припер к стенке, удерживая вырывающегося и дико взрыкивающего волка. Чонгук же, не веря своим глазам, встал перед Тэхеном. Тигр смотрел сквозь него, тяжело дышал и слизывал кровь с разбитой губы. Едкой ухмылкой провожал уходящего в кабинет Сокджина, прижимающего ладонь к кровоточащему носу. — Ты с ума сошел, Тэхен?! Яростный, лишенный любого тепла тон вернул его в настоящее, заставляя взглянуть на свою омегу. — Он не пускал меня к тебе. Вот так просто. Будто это уважительная причина разбить другому альфе нос в пустом коридоре центра. — И что? Это я попросил, Тэхен. Я. И что ты сделал? Подрался с работником Центра! Что скажет Юнги, когда узнает? Ты хочешь отправиться в изолятор? — Чонгук распалялся все больше, гневно рокотал, не давая приблизиться к себе. Это не его Тэхен. Это зверь. Безжалостный и злой. — Детка… — Нет. Хватит. Ты большой упрямый дурак, Тэ. Ты не в джунглях. Ты не в дикой природе. Ты в человеческом мире. Но ты ведешь себя, как дикий, как наглый, злой и бешеный зверь. Ты невыносимый. Это была первая из десятки ночей, когда Чонгук не пустил Тэхена в свое гнездо. И сейчас Чонгук все еще не понимает почему. Почему все изменилось. Да, они изначально не были той парой, у которой все спокойно и мирно, но они ведь любили друг друга. Любят. Любят?.. Да, кажется, да. Все еще любят. Чонгук Тэхена любит искренне, настолько, насколько это возможно. Он… никогда не чувствовал ничего подобного. Он даже никогда не влюблялся. Ни в кого. Он точно все делает правильно? Почему-то каждый раз, когда Чонгук думает об этом, сглатывать подступающий к горлу болезненный ком все труднее. Он каждый раз пытается доказать себе, что Тэхен ведет себя так, потому что заботится о нем. Потому что переживает. Потому что хочет помочь. Тот самый незнакомый едкий голос внутри всегда находит на это ответ. «Разве?» Разве так любят? Разве так заботятся? Разве это болезненное мрачное недоверие — это помощь? Чонгуку казалось, что они будут хорошими родителями. Если отбросить тот факт, что все это часть программы, то да, замечательными отцами для своих тигрят. Сейчас, комкая в пальцах свитер на седьмом месяце этой невыносимо изнуряющей беременности, он понимает только одно. Не будут. Никогда не будут. Потому что они понятия не имеют как, и это совершенно не тот случай, когда путем проб и ошибок они достигнут совершенства. У них все с первой минуты пошло не по плану. С момента, как лежа в гнезде, сцепившись в пылу той самой знаковой чонгуковой течки, они сладко целовались, окруженные смешением их феромонов, запахом мускуса, пота и смазки, расслабленные, уставшие, влюбленные. Чонгук тогда, сам не понимая причину, разрыдался. Уткнулся покрасневшим мокрым носом в собственное взъерошенное черное ухо и позорно заскулил. Так напугал Тэхена, напугал самого себя. Однако быстро скинул это на перепад гормонов из-за витаминов и течки. Уснул спустя полчаса, заласканный и зацелованный, уверенный в том, что Тэхен позаботится о нем, таком крошечном и совершенно сейчас беззащитном. С первой секунды, как результаты тестов оказались положительными и беременность Чонгука подтвердилась — с этого же момента он не мог думать ни о чем другом. Вся его жизнь теперь крутилась вокруг потомства. Их два крошечных котенка, ютящихся у него под сердцем, занимали все мысли, все свободное время. Отнимали все силы. Первые пару недель Чонгук постоянно пропадал в библиотеке. Он брал литературу у Намджуна, советовался с Чимином, узнавал у Хосока. «Чего ожидать, когда вы ожидаете малыша?» «Экспресс курс для омег: я хороший родитель!» «Грудное вскармливание и первые шаги — учимся на чужих ошибках» Он не мог учиться. Не мог практиковаться в лаборатории. Чонгук просто не мог собраться с мыслями. Было странно ощущать их внутри. Их детей. Их крошек. Тэхен выглядел таким счастливым. По двадцать раз переспрашивал, нужно ли что-то его сокровищу, хочет ли он есть, не жесткая ли подушка, не болит ли спина. Тэхен утопал в счастье становления отцом. Чонгук утопал в тревоге. Каково это - иметь детей? Как воспитывать их? Как заботиться о ком-то настолько беспомощном, одиноком в огромном мире? Чонгук был бы рад спросить об этом у своего папы. Узнать о его ошибках при воспитании самого Чона, послушать истории из детства, побыть немного папиным маленьким крольчонком снова. Чонгук хотел бы просто… иметь то же, что есть у других семей. Эти неловкие разговоры о пестиках и тычинках. Изучать предания и привычки их вида. Бояться первых течек и иметь неприязнь к альфам, потому что глупые и плохо пахнут. С трепетом делиться с родителями мыслями о своей первой большой любви. Лежать на коленях у папы головой и засыпать под его тихий голос, уже будучи совсем взрослым. Как жаль. Жаль, что этого не было. Ведь единственная их общая история из детства закончилась там, где папа его бросил. Чонгука нашли во время лесного пожара. Летом в тех регионах это было обычным делом — леса от зноя и сухости горели чуть ли не каждую неделю. Они жили в глубине леса. Их небольшой домик на лесной опушке у малинника отпечатался в сознании бесцветной, но дорогой сердцу картинкой. Стертые воспоминания из детства, где они с сестрами и братом сидят на крыльце дома и рассказывают друг другу небылицы и сказки леса, смеясь и играя, пока папа не позовет обедать. В тот год прошло уже два лета с гибели отца. Чонгук с самого детства осознавал, что он не такой. Что в нем что-то не так. Гадкий утенок в их семье. У младших сестер, Наен и Соен, ушки были белые, нежные-нежные. Как у папы. У Джэхена, их самого младшенького, они были такими же. У отца тоже. Один Чонгук родился с черными. Почему-то ему казалось, что поэтому папа любит его меньше. Зимой, ловя снежинки и зарываясь с головой в снег, Куки радостно восклицал: «Папочка, смотри, они теперь белые! Как у тебя!» Он просто не понимал, что дело не в его ушках и не в нем самом. Не понимал, что он, в общем-то, не виноват в том, что папа его не хотел. Просто так получилось. Просто так вышло, что на него папиной любви не хватило. Просто так вышло, что к нему папа всегда оставался холоден. Почти все детство его растил отец. Папа брал его к себе изредка. Уставал. В тот год Чонгуку исполнилось девять. В тот день он болел и потому оставался дома, пока папа с сестрами и братом ушли в лес за малиной и грибами. Запах гари он почуял не сразу. Маленький носик был забит, жар и озноб не давали даже двинуться, а потому Чонгук-и лишь лежал на своей постели, ворочался и сонно хныкал. Его разбудил треск. Не стрекот сверчков, не родные голоса на улице, не смех сестер и брата, не пение птиц вечером. Треск. Громкий, опасный, безжалостно острый. Огонь. Чонгук распахнул влажные воспаленные глаза. Смог и горький запах тлеющей древесины ударили в легкие, заставляя отчаянно кашлять. Крольчонок запутался в одеялах, свалился на пол, в ужасе брыкаясь и пытаясь понять, что происходит. Что-то горит. Что-то горит ужасно близко. Где папа? Соен, Наен, Джэхен? В лесу. Они в лесу, они не знают о пожаре! Чонгук до последнего надеялся, что это забилась их старая печка и теперь тянет смогом в дом. Но когда он распахнул дверь, жар, ударивший в раскрасневшееся лицо и густой дым, идущий из глубины леса, напрочь стерли все сомнения. Его семья в опасности. Они все еще там. Папа говорил, они пойдут к песчаникам, он хотел набрать ракушек в старых карьерах. Иссохшие карьеры… Ведь там нет воды. А дальше скалы. Куда они спрячутся? А если огонь окружит их? Ведь они могут задохнуться… Чонгук не помнил, как бежал по лесу. Не помнил, как жгло ноги через его маленькие резиновые сапожки, как задыхался через папин шарф, как болели от смога глаза и горло. Его трясло и шатало, температура и жар пылающего леса сжигали крошечное тело. Папа, любимый папуля, он в опасности! Сестры и брат могут погибнуть! Он не мог оставаться там. Он должен был помочь. Когда до песчаных уступов оставалось всего ничего — случилось самое худшее. Чонгук так рвался к семье, так бездумно бежал вперед, что не заметил очевидной преграды — глубокой песчаной канавы, разделяющей территорию карьеров и малинник, откуда он так спешил. Крольчонок с громким вскриком рухнул в песчаную яму. Песок забился в рот и глаза, Чонгук кашлял, отряхиваясь и шаря ладошками в поисках уступов. — Нет, нет, нет… Папа! Папа-а! — из глаз крупными, беспомощными каплями брызнули горькие слезы. Крольчонок хватался грязными ладошками за выступы, жухлую траву, камни — все они скатывались по песку вниз, оставаясь в руках пылью. Чонгук кричал. Звал на помощь и плакал. Громко, страшно, жутко. Он не боялся огня. Он боялся не успеть. Он слышал треск. Ужасно пугающий, безжалостный. Он шел откуда-то сверху. Чонгуку не хватало роста и сил дотянуться до края, выбраться из западни. Раньше они переходили этот ров по мостику. Сейчас же, слыша этот оглушающий грохот горящих деревьев, Чонгук понимал одно — моста давно нет. И дома теперь тоже. Черные глаза, такие же, как у него самого, уставились на него с верхнего края ямы. Папа. Это был его папа. Омега стоял, ссутулившись, глядел вниз так безжизненно и пусто, но внимательно. Будто что-то обдумывал. Чонгук заметил его не сразу. А когда столкнулся с ним глазами, ринулся к самому краю, вытянул наверх дрожащие, перепачканные в саже и пыли ладошки, спешно вытирая грязными рукавами щеки. Папа не любил, когда он плакал. — Папа! Там пожар! Я-я… Я хотел предупредить! Я… Я бежал к вам! Папа, все хорошо? Они в порядке? — В порядке, — Чон Енмин смотрел на сына так, будто для себя уже решил все. Решил заранее. Просто ждал подходящего момента. Омега присел на колени, протянул руку. Чонгук уцепился за кончики холодных пальцев, сжал так сильно. — Они в безопасности, да? Хорошо. Папа… Я… Помоги, — Чонгук заламывал темные бровки в непонимании, тянулся ближе, пыхтел. Не мог ухватиться достаточно крепко. Если бы папа чуть наклонился… Почему он просто сидит там? Огонь так близко. — Папа? Папа, я хочу к ним. Что-то в папиных глазах сверкнуло и погасло. Стало холодно. Не грел даже гремящий позади лесной пожар. — Прости, Гу-Гу. Мне правда жаль, — омега отодвинулся. Холодная рука медленно выскользнула из детских пальцев. Чонгук дернулся вперед, подпрыгнул, схватил ладонями комья песка и грязи, заскулил. Папа убрал руку и медленно поднялся. — Папа! Папа, нет, помоги мне! — Прости. — Папа! — Чонгук закричал, когда родная фигура исчезла, отступив на несколько шагов назад и пропав из поля зрения совсем. Где-то внутри еще оставалась надежда, что папа просто не дотянулся, что сейчас он возьмет ветку, поможет, вытащит. С каждой секундой Чонгук все меньше верил в это. Задушенный отчаянный детский крик утонул в рокоте пожирающего лес пламени. Чон Енмин вернулся к оставшимся у подножья гор детям донельзя разбитым. Их старший брат погиб. Чонгука нашли на следующее утро: грязным, укрытым слоем сажи и пепла, едва живым. Маленький безымянный крольчонок попал в Пусанский Научный Центр благодаря стараниям пожарных и спасателей. Попал в Сеульский благодаря стараниям Чимина. И остался без семьи благодаря стараниям своего папы. Уже будучи беременным, Чонгук начал задумываться об этом все чаще. Что если бы папа его не бросил? Если бы они остались вместе? Если бы он сейчас был с сестренками и братом? Быть может, он бы не вырос таким черствым и озлобленным. Может, он помнил бы сейчас о своей семье хоть что-то кроме черных бездушных глаз родного папы. Чонгук хмурится. А затем шипит, прикладывая ладонь к животу и морщась. — Что, Банни, пинаются? — Джин бормочет, не переставая записывать что-то в формуляр, кидая взгляд на Чонгука искоса. — Еще как, — Чон ерзает на стуле, придерживая ладонью тяжелый живот, усаживаясь поудобнее. — Один из котят решил, кажется, поиграть в футбол с моим мочевым пузырем. — Ах, как прекрасно быть родителем, — Сокджин вздыхает, оборачиваясь, убирая ручку. — Я люблю детей, но только когда они вне омег. И спят. Сытые. — Настоящий альфа, прилетаешь на все готовое и возмущаешься, почему они не рождаются сразу четырехлетними, — омега закатывает глаза, потирая поясницу. — А что, Тэхен возмущался? — Конечно нет. Он любит их. — Они еще не родились. — Какая разница? Он их любил, когда они еще были двумя комками клеток, — взгляд лениво скользит по столу. Чонгук берет в руки ключ-карту от их комнаты, снова устало вздыхает. — Твой муж просто удивительный, — сарказм, который Чонгук отчетливо слышит в чужих словах, заставляет улыбнуться. — Если пойдешь мимо яслей, передай Хо привет. — Как мило, что ты уже выгоняешь меня, засранец. — Ты и сам собирался уходить. — Вообще-то нет. — Вообще-то да. Забирай свой выводок и иди спать, Банни. Не засиживайся. Выглядишь бледным. — Спасибо, мам, я постараюсь. — Ах, Брахма Всемогущий, иди уже! — альфа кивает в сторону двери, подгоняя омегу поскорее оставить его одного. Может, Сокджин и не нравится Тэхену, но он искренне заботится о Чонгуке. Чонгук улыбается, когда выходит из лаборатории по направлению к жилым корпусам. Мягкая ладонь ложится на низ живота, уверенно придерживает, Чонгук шумно выдыхает, чувствуя ощутимый толчок где-то на уровне пупка, и морщит слегка нос. Просто надеется, что котята дадут ему поспать хотя бы сегодня. Ему всегда казалось несправедливым это дурацкое совпадение: если Чон спит лицом к Тэхену, и тот держит руку на его животе, только так и не иначе, то дети не будут пинаться до самого утра. Нечестно. Будто уже там, еще не родившись, они отдают предпочтение своему отцу, не желая обращать внимание на слезные мольбы своего дорогого папы наконец успокоиться. Взгляд лениво скользит по знакомым указателям на стене. Сегодня Чонгук не дойдет до Восточного корпуса — нет сил. Быть может, завтра? Он мог бы сходить на поздний завтрак с Чимином, а оттуда направиться в ясли к Хосоку. Может, помочь тому с читательским уголком или уложить малышей спать. Снова смотреть на детей и пытаться унять в груди липкий страх. Это хорошая мысль. Наверно, так он и поступит. Чонгук поднимает взгляд к потолку. Через огромные мансардные окна центра его слепит закатное солнце. Лучи жидким золотом заливают карнизы, стены, двери лабораторий, кафель. Крольчонок медленно моргает, завороженно выдыхая. Что-то внутри скручивает от вида огненно-рыжих бликов, но он игнорирует эти тревожные сигналы, двигаясь дальше. Еще чего — бояться бликов солнца. Он не выжил из ума окончательно для подобного бреда. Когда перед глазами возникает знакомая темно-синяя дверь, Чонгук понимает, что, кажется, очень уж торопился поскорее попасть домой. Он встряхивает головой, нервно проводя влажной ладонью по мягкому длинному ушку, доставая ключ-карту, и, после непродолжительного звукового сигнала, заходя внутрь. Сердце так бьется… Он действительно не заметил, как преодолел последние коридоры до апартаментов быстрым шагом, выдохся, задышал слишком часто. Его глупая кроличья натура теперь видела опасность за каждым углом, выливая все переживания в бедную кудрявую голову очередной беспричинной паникой. Чон сглатывает тихо, вжимает ребро ладони в грудь и напряженно медленно выдыхает, захлопывая дверь, возможно, слишком шумно. В их апартаментах стоит темень. Омега моргает рассеянно, смотрит на носки своих кроссовок, морщась. Слишком много мыслей и одновременно слишком пустая голова. Чонгук трет глаза пальцами и кивает сам себе, мысленно говоря что-то вроде: «Ты просто устал». Как и всегда. Он кидает карту на полку у двери, снимает кроссовки, цепляясь за стоптанные задники носками, и проходит вглубь, щурясь на частично закрытые жалюзи. Под кожей будто расплывается тепло, стоит в нос ударить их общему с Тэхеном запаху спальни. Мягкому, теплому, родному. Грохот в груди все никак не стихает. Чонгук делает глубокий вдох, заполняет легкие тяжелым древесным феромоном, но чувствует, как подрагивают пальцы. Одними губами шепчет, что все хорошо. Он так устал. Так сильно устал не быть в порядке. Он вздрагивает так резко, когда что-то мокрое и холодное скользит по его руке, а затем его окутывает тепло. Оглушительно рокочущее и обжигающее. — Тэ, — крольчонок выдыхает судорожно, слабо улыбаясь, когда тигр косматой головой ныряет под его руку. Мурчит, вьется огромным котом вокруг ног и порыкивает низко, счастливо щурясь. — Привет, милый. Чонгук успешно игнорирует свою никуда не девшуюся от появления мужа тревогу, расплывается в широкой улыбке и ловит огромную морду в теплые ладони, любовно гладя большими пальцами лоснящуюся рыжую шерсть. Тэхен урчит, притирается мордой к большому животу и замирает, ставя тяжелые лапы рядом с омежьими ступнями, прикрывает глаза и жмется щекой. Чонгук кусает губы, задумчиво ныряя тонкими пальцами в густую шерсть на тигрином загривке. Сердце так колотится… Сбивается с ритма. Тэхен будто и не слышит вовсе. Или не хочет слышать. Ким мягко порыкивает, цепляет клыками край свитера мужа и настойчиво тянет вглубь комнаты, к единственной тонкой полоске света из-под двери ванной комнаты. Чонгук позволяет вести себя дальше, неосознанно сжимает горячей ладонью темное длинное ухо, разглаживает примявшуюся шерсть. — Ох, это… — Чонгук замирает босыми ступнями на мягком коврике, глубоко вдыхая прогретый воздух, чувствуя, как все его уставшие ноющие мышцы плавятся от одного взгляда на горячую ванну с облаками воздушной пены. Дверь закрывается, позволяя горячему пару осесть и захватить пространство. Сзади слышится шорох, а затем горячая ладонь проскальзывает под ткань свитера, невесомо оглаживая чонов живот. — То, что нужно, верно? — Тэхен сладко мурчит на ухо, зарывается носом в растрепанные черные вихры кудрей, прикрыв глаза. Собственная нагота его ничуть не смущает. — Да… Да, ты прав. Я… Так устал, — Чонгуку кажется, что он засыпает на ходу. Почему-то совсем не чувствует своего запаха — все перекрывает свежий древесный тэхенов феромон. В запотевшем зеркале только цветные пятна. И Чонгук не уверен — не плывет ли у него весь мир перед глазами. Тэхен помогает ему раздеться. Вернее, раздевает сам. Чонгук без особого интереса разглядывает полоски на ковре под ногами. Одна белая, одна голубая, две зеленых, одна белая, одна голубая… — Karun? Ты со мной? Чонгук вздрагивает. Кивает торопливо и подает Тэхену руку, второй придерживая тяжелый живот, позволяя Тэхену усадить себя в горячую воду, ежась от пробежавших по коже мурашек в первую секунду. Тэхен садится позади него, расставляет ноги, утягивая Чонгука между, облокачивая спиной на крепкую грудь. Крольчонок расслабляется, устраивается удобнее, зависнув взглядом на своих румяных сбитых коленках. Хорошо. Душно, но хорошо. Как он любит. У Чонгука краснеют от температуры щеки. И стучит где-то в висках. И сердце… так бам-бам. Где-то в глотке. Он прикрывает глаза. Откидывается головой на крепкое плечо и вдыхает глубоко, насколько позволяют заполнившиеся горячим паром лёгкие. Становится спокойно. Будто кто-то дернул какой-то рычажок в голове, неумело нажал клавишу «delete», срезал целый лист мыслей и тревог. Чонгук ничего не слышит. Совсем. Разве что плеск воды и утробное бархатное урчание, которым его награждает муж, ластясь огромным котом сзади, расцеловывая его макушку. Длинные кроличьи уши намокли, потемнели под толщей воды в ванне. Пена комками налипла на влажную шерсть, медленно оседая пузырчатой пленкой. Чонгук растягивает губы в едва заметной улыбке, когда горячая шершавая ладонь невесомо оглаживает его живот, спускаясь ниже, плотно ложась над мягким лобком, придерживая. Слышится всплеск. Тэхен мокрой рукой проходится вверх по острому плечу, убирает в сторону тяжелые мокрые чоновы кудри, открывая себе вид на покрытую испариной шею, вжимаясь губами в линию позвонков. Шумно выдыхает, целуя белесый шрам от собственной метки на чужом загривке и едва слышно взрыкивает. — Как идет подготовка к экспедиции? — Чонгук неожиданно будто выныривает из-под толщи мыслей, медленно моргая, сосредотачиваясь на незамысловатых движениях грубых пальцев на испещренной растяжками коже. — Хорошо. Сегодня утверждали маршрут. Профессор Мин хочет вылететь позже, чтобы не попасть в циклон на островах. Он постоянно общается с этими умниками с метеостанции… Будто это поможет, — Тэхен фыркает, набирая в ладонь воду, мягко выливая ее на бледный чужой живот. — Позже?.. Ты улетишь позже? — Чонгук хмурится, оборачивается через плечо, напряженно вглядываясь в золотые глаза. — Может, и нет, но мы задержимся… — Задержитесь? — в глазах Чонгука мелькает такой очевидный страх, что Тэхен спешит тут же обнять омегу, прижимая ближе к себе и целуя в висок. — Я успею. Всего месяц. Слетаю и вернусь. И буду с тобой каждую минуту до родов, обещаю. Каждую секунду, — Тэхен расцеловывает его лицо, оглаживая напряженные острые плечи. — Никуда не отпущу. — Я все равно буду продолжать заниматься своими делами, пока время не придет. — Чонгук. — Ну что? — Я ведь переживаю, — Тэхен издает едва слышный рык, тяжело выдыхая в омежью шею. Чонгук вздыхает. И собирается закончить этот разговор, когда с его губ срывается раздраженное: — Просто тебя бесит, что ты видишь меня реже, чем Джин, из-за своей дурацкой экспедиции. Повисает тишина. А после ее разрезает низкое утробное рычание тигра, чей хвост бьет по днищу ванны, словно хлыст, задевая омежье бедро. — Повтори. — Ты слышал. — Повтори, Чонгук. Чонгук поднимается из горячей воды с несвойственной его положению скоростью. Пена клочьями липнет к распаренной мокрой коже, когда Чонгук, пыхтя от раздражения и кипящей злобы, неуклюже перебрасывает ногу через бортик. Упрямо хватается за раковину, удерживая равновесие и собираясь схватить халат, когда грубые ладони подхватывают его под спину и бедра, поднимая. Вес располневшего омежьего тела и двойни в животе Чонгука, кажется, совершенно не смущает Тэхена. Чонгук все еще для него чертова пушинка. — Отпусти. Отпусти меня сейчас же, — Чон шипит, уязвленно скалясь. Сам не понимает почему. Обидно. Горько и очень-очень обидно. Оттого и желание уколоть мужа побольнее растет с каждой секундой. Что-то сказать невпопад, обидеть, унизить. Как Тэхен обижает его каждый день, сам того не замечая. Даже не задумываясь. — Я сказал, отпусти, — Чонгук выпускает когти, скребет влажными ладонями по крепким плечам. — Никогда, — хрипло куда-то в макушку. Чонгук утробно рокочет, резко выдыхая, когда его, мокрого и все еще покрытого ароматной пеной, укладывают на развороченную постель среди смятых одеял и пледов. Чоново тщательно выстроенное по одному ему известному принципу гнездо снова подвергается наглому бесчестному вторжению. Тэхен должен… Обязан спрашивать. Умолять его пустить, дать побыть рядом. Заслужить благословение. Расстроенному подбитому чонову сознанию почему-то совсем забывается, как в спокойные дни крольчонок сам донельзя нуждающийся тянет тигра ближе в ворохе вещей и их стойкого общего запаха, отказываясь выпускать из гнезда даже за едой. — Ты специально, karun? — не звучит вопросом. Чонгук по глазам видит, что это не вопрос. Тэхен знает, что специально. Понимает. Но так и не свыкся. Они вдвоем — горький ядовитый керосин и пылающая спичка. Чонгуку достаточно лишь бросить искру, чтобы Тэхен вспыхнул до оглушительного рева. Матрас проминается под весом второго тела, когда Тэхен, окинув мрачным нечитаемым взглядом своего омегу, нависает над ним, уперев колено рядом с влажным полным чоновым бедром. Чонгук смотрит снизу вверх раздраженно и упрямо, кривит пухлые розовые губы недовольно и инстинктивно закрывает ладонью ниже пупка, сводя вместе колени. Тигр наклоняется ниже и жадно принюхивается. А затем диковато скалится, обнажая клыки. Запах мокрого песка, соли, солнца и дождевых лесов едва уловимый, но на Чоне чувствуется тонким шлейфом, раздражая и подогревая в Тэхене клокочущую ярость. Не на Чонгука. А на гребаного Сокджина, который по какой-то причине решил, что все еще имеет право приближаться к крольчонку ближе, чем на три метра. К его крольчонку. Его. У Тэхена внутри беснуется зверь, исходится на дикий рык, скребет когтями и бьется в бешенстве, воя. Животная потребность снова напомнить всему центру о том, кому Чонгук принадлежит, растет с каждой секундой, сдавливая глотку и оседая жгучим зудом на деснах, там, где поблескивают обнажившиеся двойные клыки. Чонгук скалит в ответ свои очаровательно-острые крошечные клыки, шипит загнанно и ощутимо пинает мужа в крепкое бедро, низко рыча, когда его ступню перехватывают. Тэхен чуть откидывается назад, садясь на колени. — Ну что не так? Что? Что тебя взбесило? — тигр хрипит, ловя в свободную руку и вторую ступню, спускаясь пальцами ниже и с нажимом проминая мягкую кожу, скользя большими пальцами по нежным розовым подушечкам на мягких пятках. — Ты, — Чонгук сверкает глазами из-под сбившейся кудрявой челки. Его длинные кроличьи уши липнут к влажной груди, блестят от остатков пенной воды. Будто даже шерсть стоит колко и зло, как и все в Чоне сейчас. Остро и враждебно. — Тем, что сказал, что задержусь? — Тем, что пытаешься меня контролировать. — Я не контролирую. Я забочусь. — Разумеется. Называй это, как хочешь. — Чонгук. Ответом служит тихий рык. Тэхен смотрит на мужа внимательно, пристально. Темные отросшие кудри влажные на концах, вьются густыми вихрами, разметавшись по простыням. Щеки пунцовые, румянятся неровными пятнами. Губы поджаты, черные брови нахмурены. В огромных глазах опасно сияет алый. Тэхен даже не понимает, почему Чон так злится. Он просто… не видит проблемы. Но зато ясно ощущает свою же собственную злобу из-за уколов со стороны омеги. Казалось бы, он должен был привыкнуть за такой срок вместе. Но нет. — Я забочусь о тебе, — альфа бархатно низко рокочет, массирует пальцами костяшки ступней, едва задевает выступившими когтями нежную кожу. В черных глазах напротив сверкает недоверчиво алый. — Забочусь, — с нажимом, строже, — и поэтому не хочу, чтобы ты напрягался. Ты должен быть в порядке. В покое. Доходить срок без чертовых нервов и стресса, которые ты переживаешь каждый день в лаборатории. Я успею вернуться. И мы проведем последние недели здесь, вдвоем. Только вдвоем. Его горячее дыхание оседает на коже. Чонгук вздрагивает, уязвленно хмурясь и сглатывая. Близость с Тэхеном, даже такая невинная, даже в пылу злости, заставляет все внутри гореть и плавиться. Омега Чонгука послушно урчит и льнет ближе, недовольно порыкивает от чоновой непокорности. Крольчонок взгляда не отводит, напряженно смотрит в ответ, чувствуя, как от сгустившегося запаха мужа его тело самовольно подстраивается, раскрываясь. Между бедер теплеет и мокнет, а кожа идет мурашками от стремительно испаряющейся влаги. — Я тебя ни на секунду не оставлю. Буду любить так, как ты этого захочешь. Как тебе нравится. Как тебе нужно, — Тэхен скользит ладонями ниже, к голеням. Еще ниже — очерчивает острые румяные коленки, ненавязчиво разводит в стороны напряженные бедра, голодно оглядывая большой округлый тяжелый живот. Судорожно выдыхает. — Каждую секунду. У Чонгука вдох застревает в горле, когда Тэхен опускается между его разведенных бедер, вжимаясь сухими губами в растянутую кожу под пупком. У Кима ладони горячее раскаленного металла — скользят по дрожащим бедрам, гладят, ласкают. Чонгук дует губы и жмурится, чувствуя, как внизу все тяжелеет и приятно тянет. Все мешается в голове, все кажется таким ненужным. Виски до сих пор пульсируют после горячей ванны, голова идет кругом. От жара? От злости? От Тэхена? Чонгук понятия не имеет. Чонгук поднимает дрожащую ладонь, несмело зарываясь пальцами в темные кудри Кима, едва задевая округлые уши. Тигриный хвост напряженно бьет по матрасу рядом, мечется из стороны в сторону от простого прикосновения. В глазах Чонгука Тэхен — хищник, готовящийся к прыжку. Чистое напряжение и острая охотничья сила. Выверенная изящность в отточенных движениях, грубая красота. Чонгук отчаянно хнычет, откидывая голову, когда Тэхен легко прикусывает разгоряченную кожу на его бледном бедре, шепча хрипло и едва слышно: — Aku bakal nuduhake sampeyan... Aku bakal nuduhake yen aku butuh sampeyan, mas… — Я не понимаю, — крольчонок всхлипывает, наблюдая за мужем из-под ресниц. Тэхен ведет напряженным языком по коже, обводит кончиком каждую растяжку, каждую белесую полосу. Покрывает поцелуями каждый след. — Ты все понимаешь, — где-то у изножья сверкает в темноте плавкое хищное золото. У Чонгука оно давно по венам, с первого дня. С первой гребаной секунды. Он не понял ни слова. Ни единого. Но это звучит так правильно. Чонгук слышал индонезийский и раньше. Слышал островные диалекты. Но яванский Тэхена — его личная слабость. Любое слово, любой звук — Чонгук заворожен и пойман в самую нечестную ловушку на свете. Тэхен… Понятия не имеет, как эти слова действуют на бедного крольчонка. Быть тэхеновым karun — самое ценное. Это где-то глубоко на подкорке теперь, навсегда. Что бы ни случилось, но Чонгук это пронесет в сердце до конца дней. Даже если… Даже если жизнь их разделит. Если Чонгуку придется уйти. Если он решит уйти. Он никогда не забудет голос, который разбивал и лечил его сердце бесчисленное количество раз. Чонгук с Тэхеном остро чувствует свое дикое, животное. И вместе с тем слишком ярко ощущает насколько его человеческое поломано и подбито. Иногда он просто… Слишком долго стоит перед зеркалом, слишком сильно чувствует свою кожу при обращении в зверя, слишком много думает. Чонгук весь целиком состоит из этих «слишком». Его милая маленькая кудрявая голова не должна быть… забита подобным. Иногда он бы хотел обратиться один раз и больше никогда, никогда-никогда не становиться человеком снова. Люди слишком много думают. И слишком легко ломаются. Иногда Чонгук не хочет быть человеком. Иногда он просто не хочет быть. Горячая ладонь скользит с бедра на живот. Чонгук судорожно втягивает воздух, раздвигая ослабшие мягкие бедра шире. Тэхен смотрит снизу вверх так преданно. Так слепо-обожающе. Чонгук для Тэхена безупречен. Тигры выбирают пару лишь однажды. И никогда не ошибаются в своем выборе. Тэхен уверен — сами Боги одобрили их союз, закрепили где-то там высоко-высоко и давно. Чонгук идеален. Восхитителен. Нет никого лучше, никого светлее. Никого, кто заставлял бы тигриное сердце пылать и плавиться, словно раскаленная магма. В Чонгука невозможно было не влюбиться. Чонгука было легко полюбить. Иногда Чонгук думает, что Тэхен ошибся, выбрав его. Улыбается мягко на его слова о том, что их пара — что-то большее, не просто чутье, а за гранью. Чонгук… не понимает. Ему с Тэхеном безопасно. Тепло очень-очень, и в сердце так до мурашек приятно, когда он рядом. Нет ничего роднее его тепла и его запаха. Его дом в Тэхене, только в нем, нигде больше. В его хриплом голосе, грубых руках и тепле его кожи. В запахе солнца и фруктов, в золоте глаз, в клыкастой улыбке и нежных прозвищах. Он не узнает свой дом в последнее время. А дом не узнает его. Будто бы… Ключ не подходит. Та же дверь, те же стены. Но кто-то сменил замки. Чонгук не знает, какой должна быть любовь. У него… не то чтобы было много достойных примеров. Кажется, отец любил папу. Не ясно, как можно было полюбить столь черствую озлобленную омегу. Ни разу еще собственное отражение в зеркале не ответило на этот вопрос. — Чонгук-и? Где-то хрипло и совсем рядом. Ладонями словно раскаленным жаром по шелку кожи. Чонгук сглатывает, фокусируя замыленный взгляд на муже. В легких воздух перешагнул отметку в двести градусов Цельсия. Тэхен глядит на него внимательно. Даже слишком. В его глазах мелькает что-то странное. Вряд ли осознание. Скорее… тревога. Которая тут же растворяется, стоит Чонгуку нахмуриться и слегка оскалиться. Тэхен хороший альфа. Чонгук не мог и мечтать о большем, когда встретил его. Но ощущение, будто все произошло слишком быстро. Будто бы… им нужно было больше времени. Будто все могло бы быть иначе, если бы Тэхен сдержал свои инстинкты и не вгрызся в его чертову шею в тот день, пометив. — Рычишь, suami? — Тэхен слегка улыбается уголком рта, стойко игнорируя усилившийся омежий запах, от которого в глотке горчит так сильно, что голова кругом. — Я могу остановиться. — Мне плевать, — Чонгук тихо фыркает, смотря на альфу из-под полуопущенных век. Лениво морщится, выдыхая горячий воздух. Распаленный, красный. Весь влажный и призывно раскрытый. Заводящийся по щелчку пальцев. Его маленькая злобная гарпия… Само очарование. — Ты возбужден, — Тэхен толкается языком в щеку, скользит им по клыкам, опуская взгляд и жадно оглядывая бледные бедра, мягкие складки у паха и полувставший член с нежной розовой головкой. — А ты все еще слишком много болтаешь, — Чонгук не помнит, на что он злился. Он едва ли… вообще помнит, что произошло пять минут назад. — Много говоришь и мало делаешь. Эффект мгновенный. В золотых глазах сверкает плавкий алый, озаряя хищное темное золото. Тэхен ничего не отвечает. Лишь с глухим шлепком бьет по матрасу хвостом и жмет к голове уши, когда снова опускается между разведенных бедер и на пробу прихватывает зубами кожу на внутренней стороне бедра. Чонгук здесь чувствительный. До рваных вздохов и тихого скулежа раньше. До громких стонов и крупной дрожи с началом беременности. В Тэхене от одного взгляда на мужа просыпается такой голод, которого он никогда прежде не ощущал. Что-то первобытное, на голых инстинктах. Его тигр от осознания, что этот омега вынашивает их детей, мурчит разнеженно и так оглушительно громко. Был прав… Как всегда был прав. Чонгук и вправду теперь носит их котят в этом теплом местечке. Тэхен с ума сходит каждый раз, стоит увидеть омегу без одежды. Когда он стоит, вот так, в белье или в одних шортах, положив мягкую ладонь на живот, бездумно оглаживая. Или сидит, обложившись подушками в своем гнездышке, по привычке держа руку где-то на середине, размеренно дыша, что-то читая. Когда в своей животной ипостаси неуклюже переставляет лапки, недовольно морща розовый нос-кнопку и скаля острые резцы. Тэхен воздвиг негласный культ в честь Чонгука в своей голове. Его тело… стало только краше с беременностью. Шерсть будто стала мягче, нежнее… Очаровательнее. Крепкие мясистые бедра чуть прибавили в объеме, являя изгибы, от которых у тигра учащалось дыхание и в груди рождалось громкое урчание. Здоровый румянец лица, мягкие складки. Растяжки. И пускай Чонгук ненавидит их — Тэхен обожает. Каждую по отдельности и все целиком. Любит растяжки, любит россыпь родинок и крошечные шрамы на коже. Любит то, как Чонгук отзывчив. Как честно его тело. Чон может рычать, может царапаться и драться. Но его тело никогда не врет. Не врет румянец, который густыми неровными пятнами покрывает щеки и шею, спускаясь на чувствительную грудь, когда Тэхен ловит губами заласканный припухший сосок, срывая с губ мужа вскрик и яркое «Тэ!». Не врет крупная дрожь в ослабших ногах, когда Тэхен берет Чонгука по вечерам, уютно устроив мужа среди подушек, прижавшись сзади, медленно скользя в растянутый, мокрый от густой мутной смазки вход, придерживая омежью ногу. Не врет цепкая хватка в альфьих волосах, стоит Тэхену, прямо как сейчас, мазнуть языком в опасной близости от влажного раскрасневшегося сфинктера, едва касаясь кончиком языка густой капли смазки. — Тэ… — судорожно и тихо. Чонгук облизывает искусанные губы и смотрит вниз забитым зверьком, тихо всхлипывая. Тэхен замирает, поднимает взгляд, ловя чужой — расфокусированный и поплывший. — Мне остановиться? — альфа едва ли может считать эмоции в этих огромных черных глазах. Запах Чонгука сладкий, снова спокойный, навязчиво-аппетитный. Мягко переплетется со сгущающимся альфьим феромоном, растворяясь в запахе джунглей и диковинных фруктов. Чонгук не отвечает. Вместо этого тянет руки, а когда Тэхен наклоняется, то жмется ближе, насколько это возможно, слепо тычась губами куда-то в щеку. — Кроха… — Заткнись. Просто помолчи. Тэхен слушается. Конечно же слушается. Чонгук целует жадно, напористо и нетерпеливо. Будто пытается заглушить свои же слезы, сглатывая сдавленным горлом и зарываясь пальцами в темные кудри мужа, слегка царапая когтями оборванный край тигриного уха. У Тэхена хвост беспокойно бьется о постель, обвиваясь вокруг чоновой лодыжки, когда омега тихо скулит ему в губы, жмурясь. Чонгук отчаянный и потерянный, умоляющий сделать хоть что-то. Чонгук хочет забыться хотя бы в этих ощущениях. Ведь это всегда помогает. Тэхен сминает его губы, рокочет низко и скользит языком в горячий рот, взрыкивая от ощутимого укуса на нижней губе. Его детка… Ничего не меняется. Ким ощущает, как под кожей нестерпимо горит, плавится и жжется. Будто раскаленная лава по венам, будто кости из вулканического пепла. Будто вместо сердца — солнце. Огромное и беспощадно обжигающее. Тэхен снова опускается ниже под тяжелое омежье дыхание и едва слышный стон, стоит Киму вобрать губами розовый припухший сосок, слегка цепляя зубами. — Тэхен… — Чонгук хнычет, неловко накрывая ладонью низ тяжелого живота, жмурясь. Все в голове мешается и путается, оставляя лишь кричащее яркое «ТэхенТэхенТэхен», высеченное на подкорке. Если спросить Чонгука о чем-то сейчас, он, наверно, даже имени своего не вспомнит. Эти моменты близости начисто стирают все его мысли на время, но после те возвращаются тяжелой клокочущей массой снова, требуя от омеги внимания и всех его немногочисленных сил, высасывая жизнь и энергию. Чонгук дергает мужа за волосы сильнее, пытаясь оторвать от заласканной блестящей от слюны груди. И ему удается это лишь на долю секунды, потому что Тэхен, недовольно взрыкнув, присасывается ко второй, причмокивая. У Чонгука нет молока, да и вряд ли появится так рано, но… Тэхен явно не теряет чертовой надежды получить хотя бы две жалкие капли, когда с особым усердием вылизывает затвердевшие и зудящие от ласки соски, раз за разом проходясь шершавым языком по раскрасневшейся коже. — Упрямое животное, — Чонгук скулит, хмурясь и скалясь, отрывая Кима от своей груди с тихим рыком. Тэхен сверкает глазами, широким мазком слизывает с блестящей кожи собственную слюну и мелкие капли воды, фыркая на горький привкус пены и игриво цепляя клыками край кроличьего уха. — Дурак, — Чон вздыхает, прикрывая глаза, когда тигр, все так же молча, ласково мажет языком по растянутой коже живота, утыкается сухими губами рядом с пупком и оглушительно урчит. Довольный. Гордый. Такой счастливый. Чонгук призывно разводит бедра, когда широкая грубоватая ладонь скользит вниз, ложась на его влажный твердый член, сжимая пальцы на основании. Омега выдыхает шумно и разом будто весь воздух из легких, дрожит и скользит пятками по постели. Весь напряженный, будто струна. Сам не заметил, как возбудился так сильно. У Чонгука внизу все сводит, когда Тэхен нарочито медленно скользит сжатой ладонью по члену, упирая нежную головку в ладонь, оглаживая и размазывая липкое предсемя. — Тебе хватит пары движений, верно? — Тэхен мурчит ласково, довольно щурясь. Будто бы и не было этой сцены злости минутами ранее. Будто бы и не ссорились. Чонгук за собой не замечает ничего. Но Тэхен видит каждую мелочь сейчас. Видит как подрагивают приоткрытые искусанные красные губы-бантики. Контур их после поцелуев смазанный, они чуть припухли и поблескивают от слюны, когда Чонгук дует их недовольно. Щеки в неровных пунцовых пятнах, глаза… Два тлеющих уголька, черные-черные и такие огромные. Распахнуты напряженно, утягивают куда-то вглубь, завораживают. Ресницы влажные, слипшиеся. Брови нахмурены до крошечной складки между. Тяжелые спутанные влажные кудри разметались. Чонгук сладкий, такой крошечный и беззащитный перед хищником. Пахнущий терпкой лавандой, пеной и Тэхеном. Скалящийся зло. Порыкивающий. Родной. Вот бы Тэхен был таким внимательным в обычные дни. Вот бы. — Какой же ты болтливый, — Чонгук давится тихим дребезжащим стоном, когда Тэхен хмыкнув, ускоряет движение руки на члене. — Не волнуйся, я знаю, чем занять свой рот. Чонгук точно хотел ответить что-то. Точно хотел. Но силы остаются лишь на то, чтобы вскрикнуть, ухватившись покрепче за волосы Кима, и дернуть бедрами навстречу чужому раскрывшемуся рту. Тэхен жадно всасывает головку, тщательно следя, чтобы не задеть нежную кожу клыками. Жмет к голове уши и порыкивает бархатно, аппетитно причмокивая. Мурчит довольным котом, такой огромный и слишком горячий, раздражающий и притягивающий одновременно. Тэхен самодовольно ухмыляется с членом во рту, двумя пальцами едва задевая мокрый взъерошенный кроличий хвост. Чонгук на это действие скулит громче обычного и пытается отползти, но крепкие руки ловят его бедра, одним движением пригвождая к постели, мягко проминая напряженные мышцы. На коже пунцовым расползаются следы от пальцев. Феромон Тэхена тяжелый и яркий, он заполняет всю спальню, оседает на коже плотным слоем и забивается внутрь, в самую глотку, сводя с ума. Чонгук дышит громче и чаще. Его тело с началом беременности реагирует на все в сотни раз острее и ярче, чем до этого. Оно реагирует на Тэхена острее. И не всегда в положительном ключе. И вот сейчас, когда Чонгук едва ли осознает, насколько сильно его ведет от ласк, он понимает, что Тэхен прав. Его залюбленному и занеженному телу хватит всего-то пары движений. Тэхен знает его слишком хорошо и не знает совсем. Чонгук хнычет и позорно скулит, когда чувствует, как от очередной ласки его мокрая нуждающаяся задница течет так сильно, что под ягодицами собирается холодное влажное пятно, пропитывая простыни терпкой ароматной смазкой. Тэхен рокочет, опускается до конца и зажимает большим и указательным основание кроличьего хвостика, массируя. Снова вскрик, на грани, такой сладкий, что Тэхен и сам готов кончить. Он не думает о себе в этот момент. Старается не зацикливаться на стоящем колом члене и почти болезненно стягивающем низ живота возбуждении. Ему Чонгука хочется до пятен перед глазами. Его мягкого, раскрытого, мокрого и кричащего от наслаждения. Клыки чешутся… И под кожей так зудит, будто Ким вот-вот перекинется в зверя. Не сдержится, обратится, продавит своим весом матрас и зарычит так оглушающе, что Чонгук сожмется весь, на голых инстинктах закрывая руками живот и жмурясь, скуля. Тэхену отчего-то так до утробного сытого рыка нравится думать о том, как он вылизал бы Чонгука, будучи в обличие зверя. Его крольчонку бы понравилось ощущать между ног шершавый кошачий язык, в разы больше тэхенового, горячее. Вряд ли бы Чон ему позволил. За все то время, пока они вместе, одна мысль о подобном заставляла Чонгука краснеть и шипеть, словно крошечного ощетинившегося хищника. Может, однажды он передумает. — Быстрее… — Чонгук требовательно тянет за волосы ближе, вжимая лицом в свой пах, очаровательно крупно вздрагивает и разбито стонет, стоит Тэхену ускориться, работая головой. Тэхен сосет грубо и умело, сжимает основание хвоста почти до боли, бессовестно скользя дальше, с нажимом оглаживая сжимающийся сфинктер, довольно рыча, когда на его пальцы щедро выливается порция мутной смазки, пачкая ладонь. Горная лаванда Чонгука становится с каждой секундой все слаще, вкуснее. Чертов нектар на языке, самая любимая пряная сладость. Тэхен знает, что Чонгук на грани. Точно чует. Потому что Чон дышит через раз, пыхтит громко и судорожно, напрягаясь всем телом. Каждая его мышца, каждая частичка будто каменеет, грозясь растрескаться от напряжения. Чонгук замирает, кусая губы до боли, жмурится, поскуливая едва слышно, зажимая голову мужа дрожащими бедрами. Тэхену хватает пары глубоких движений ртом и настойчиво вжавшихся в припухший сфинктер пальцев, чтобы его муж, высоко вскрикнув и крупно задрожав, густо и щедро кончил ему на язык, разбито всхлипывая, сжимая в свободной руке простынь до чертового хруста и рваных дырок от когтей. Чонгук дышит громко и тяжело, замерев, стиснув альфьи кудри в кулаке до побеления пальцев. Чонгук слышит только собственное дыхание и грохочущее где-то в висках сердце. Видит чертову темноту и яркие-яркие белые пятна. Они так слепят… Так сильно слепят. Может он больше ничего не видит? Оргазм заставляет тело рассыпаться и плавиться, дарит такую легкость. Так клонит в сон… Чонгук скулит недовольно, когда Тэхен отстраняется, послушно проглотив все до капли, вытирая тыльной стороной ладони припухшие натруженные губы, облизывая пальцы от капель спермы и смазки. — Чонгук-и? Чон ожидаемо молчит. Дышит сипло и подрагивает, прикрыв потяжелевшие веки. Сладкое марево, окутавшее омегу, постепенно оседает на языке горечью, возвращая Чонгука в состояние напряжения и тревоги так мягко и ненавязчиво, будто это что-то не собирается растоптать его и без того пошатанную психику с новой силой. — Милый. Чонгук раскрывает глаза, замыленным взглядом наблюдая за мужем, когда в его глазах мелькает осознание и он хмурится, окидывая альфу растерянным взглядом, стоит тому подняться с постели. — Погоди, а… А ты? — крольчонок по привычке нервно скользит ладонью мягкости собственного уха, приглаживая шерсть, зацепившись взглядом за тяжелый, налитый кровью альфий член, истекающий предсеменем. Тэхен усмехается тихо и быстро оказывается рядом, но только для того, чтобы коротко коснуться губами румяной щеки, шепча: — Не думаю, что сегодня мы готовы к этому. Дай мне пару минут, сладость. Я скоро вернусь. Чонгук провожает рассеянным взглядом его широкую спину до дверей ванной, когда спустя пару минут оттуда слышится шум воды. Кажется, Чон медленно проваливается в сон, неуклюже перевернувшись на бок и подложив ладонь под горячую щеку. Он теряется во времени, но его неожиданно приводит в чувства щелчок замка и тихие шаги босых ног. Матрас проминается под весом Тэхена, альфа бормочет что-то, замирая на секунду, ловя на себе сонный поплывший взгляд темных глаз. — Думал, ты спишь, — Тэхен ласково улыбается, чуть двигая мужа, чтобы подложить под его бедра сухое полотенце, аккуратно укладывая омегу в гнезде из их общих вещей и подушек, укрывая одеялом. Чонгук тихо фыркает, коротко мотнув головой и зевает. Тэхен ложится сзади, жмется ближе в полной тишине, окутывая своим теплом и шумно выдыхая, зарывшись носом в темные чоновы кудри на загривке. Чонгук почти засыпает снова, когда слышит хриплое: — Я люблю тебя, karun. Крольчонок слепо пялится куда-то в стену, кусая губы, ощущая горячую ладонь на своем тяжелом животе, ласково оглаживающую теплую кожу. — Я тебя тоже, — Чонгук шепчет, беспокойно закрывая глаза. Спать больше не хочется.

***

Чонгук устал повторять себе, что у них все хорошо. Ведь так говорит Тэхен, а значит, все и в правду в порядке, да? Да ведь? Все оказывается даже хуже, чем он предполагал. Весь Центр последние недели варился в кипящей и кричащей суматохе, вызванной отъездом экспедиции «Корея-Индонезия» под руководством профессора Мина. Тэхен же, как главный проводник, с утра до ночи пропадал в офисе и на обследованиях, зачастую возвращаясь в апартаменты хмурым и мрачным, но всегда находя время понежить своего беременного крохотного мужа в их гнезде. Все шло нервно и шумно, но полным ходом. Команда исследователей, состоящая из ученых и военных, проходила весь список необходимых медицинских обследований и процедур, сдавала анализы, подписывала десятки документов. Тэхен же, уверенный в том, что все идет так, как должно, расслабился, возможно, слишком сильно. И слишком рано обрадовался. За неделю до предполагаемого позднего отъезда планы изменились — вместо заявленного медперсонала одним из помощников медика назначили Сокджина. Чонгук помнит этот день ясно. Тэхен тогда ждал его с занятий — злой, как демон. И вся его горькая ядовитая злоба вылилась на Джина, стоило тому появиться рядом с Чонгуком. Да, его не мог не радовать тот факт, что Ким не останется здесь с его мужем. Но тот факт, что они проведут почти месяц на гребаном острове — выводил из себя не на шутку. Чонгука тоже зацепило — отдача от гнева Тэхена щедро распространялась на всех, кто пытался успокоить альфу. Тэхен быстро сдулся и затих, увидев полные ярости омежьи глаза, но осадок от хриплого «Не лезь, Чонгук» остался. И стал крошечной искрой, заставившей фитиль медленно тлеть. Здесь начался обратный отсчет на терпении омеги. Чонгук не чувствовал себя хорошо. Если честно, он не чувствовал себя вообще никак. Несколько раз он просыпался в ночи, судорожно хватался ладонью за живот и засыпал лишь тогда, когда чувствовал хотя бы слабые, едва ощутимые толчки. Его душила мысль, что он может не справиться даже с тем, для чего его и выбрали. Сны, где он терял потомство, становились все реалистичнее и ярче. Несколько раз он не смыкал глаз до самого утра. Он ходил по тонкой грани между каждодневной истерикой до сорванного в хрипы голоса и молчаливого принятия. Убеждать себя, что с ними обоими все в порядке, становилось все сложнее. Масла в огонь подливал Тэхен, который, чем ближе подбиралась дата отъезда, тем заботливее он становился. Но заботливее не значит внимательнее. От его громкой страстной любви было некуда деться. Он хотел провести все последние дни со своей семьей, посвящая им столько времени, сколько возможно. И списывал подавленность Чонгука на тоску, вызванную скорым отсутствием мужа и долгой разлукой. Отчасти он был прав. Чонгуку отчаянно не хотелось отпускать Тэхена, но вместе с тем его душила альфья слепая забота. Крольчонок все чаще обращался, хотя это давалось с трудом. В звериной форме было легче. Он мог забиваться под кровать, шкафы, проводить дни напролет в темных маленьких местах, где никто не мог его достать. Выходить лишь тогда, когда Тэхен попросит. Чонгуку нравилось прятаться в объятиях мужа и ощущать себя под полной защитой. Ощущать насколько он крошечный. И насколько его мыслям в этом теле тесно. До зуда под кожей тесно и неправильно. Одним из вечеров, когда они лежали в обнимку на кровати, потные, уставшие и пропахшие друг другом после занятия любовью, Чонгук неуверенно завел разговор о своем состоянии. Он получил привычное ласковое «Это все предродовой стресс, сокровище, все будет хорошо». Ни черта хорошо не будет. Чонгука тошнило от этого слова. «Хорошо». Обхватывает все и ничего одновременно. Гребаная жалкая попытка успокоить. У Чонгука кружилась голова. Ему казалось, будто внутри него что-то медленно кипит и разрастается, будто огромная бурлящая масса, растворяющая в себе все его крошечное тело. И когда она доберется до сердца — Чонгук просто взорвется. Как шарик. Пуф! И нет. Вместе с тем это что-то становилось с каждым днем тяжелее. Чонгука придавливало к земле не весом собственного тела, а весом мыслей и тревоги, которую он тащил за собой, куда бы ни пошел. В какой-то момент он решил для себя, что, возможно, небольшой перерыв пойдет им на пользу. Он успеет соскучиться по мужу, по его теплу, по его запаху. Может, и его дурацкая гиперопека, выходящая за границы возможного в последние дни, сойдет на нет. Он ошибся. Последний день перед отъездом выдался совершенно диким. Несмотря на то, что основные приготовления были закончены, а вылет был назначен на раннее утро следующего дня, оставался последний рубеж. Конференция с репортерами. Это был первый за два года выезд Тэхена за пределы Центра. И первое его возвращение на родину после того злосчастного землетрясения на Яве. Тэхеново нерушимое спокойствие и уверенность в завтрашнем дне казались Чонгуку натянутой маской, когда он целовал мужа за сценой, утащив в укромный уголок, где никто их не видел. — Волнуешься? — Чонгук поджимает губы, в сотый раз поправляя на Киме рубашку. Тот морщится недовольно, но лишь от того, что его раздражает сам фасон одежды. Однако профессор Мин настоятельно попросил выглядеть прилично, так что Тэхену пришлось смириться. — С чего бы? — Тэхен ведет рваным ухом и мягко оплетает хвостом омежью ногу по привычке, тянет ближе к себе и ласково гладит горячими ладонями большой живот Чонгука через ткань мягкого кардигана. — Ты не любишь конференции, — омега жмет плечами, ловя в ладони собственное ухо, приглаживая торчащую пушистую шерсть, сглатывая. — Никто не любит, — Тэхен вздыхает, приподнимая лицо мужа за подбородок и коротко чмокая в надутые губы. — Но это вынужденная мера. Пара вопросов, и я свободен. Вернемся и я наберу ванну, расслабимся… Ты точно готов встать завтра так рано? — Я обязан проводить тебя, — хмурит темные брови. — Мы не увидимся еще так долго, я должен быть там. — Ладно, ладно, я просто… — Переживаешь. Я знаю. Но не стоит. — Гу? — М? — Я люблю тебя. И я не смогу перестать за тебя переживать. Особенно, когда ты вынашиваешь наших котят. На последних словах взгляд Тэхена смягчается сильнее, становясь таким ласковым, что почти больно. Чонгук хочет ответить, что любит тоже. Возможно, немного возразить, но профессор Мин появляется слишком неожиданно и кивком зовет Тэхена в сторону сцены, напряженно поглядывая на них с Чонгуком, так что Чону остается лишь чмокнуть альфу в щеку и пожелать удачи, оставаясь затем в полном одиночестве. Он спускается в зал будто в тумане. Что-то в груди беспокойно бьется и дребезжит. Что-то плохое. Тревожное. Чонгук закрывает ладонью живот и ловит в свободную руку длинное кроличье ухо, приглаживая шерсть. — Все в порядке? — голос профессора Пака, ласковый и мягкий, звучит совсем рядом, и Чонгук оборачивается, заторможенно кивая, позволяя увести себя ближе к концу зала, не без помощи омеги садясь на стул. Аплодисменты, вспышки камер, голоса, голоса, голоса… У Чонгука внутри скребется то самое мерзкое ощущение паники и страха, как в тот раз на сцене. Такое знакомое. Он пропускает мимо ушей почти все вопросы, не слышит ответов, не обращает внимания на других. Смотрит на Тэхена. На его широкую клыкастую улыбку, расслабленную позу и тяжелый завораживающий взгляд золотых глаз. Красивый. Его альфа такой красивый. До дрожи. Здесь так холодно… Они могли бы и отключить кондиционеры. — Ваш вопрос, пожалуйста, — Юнги с улыбкой предоставляет слово очередному журналисту. Чонгук едва ли слышит название газеты. Какое-то известное… Емкое… Совсем не запоминающееся. — У меня вопрос к мистеру Киму, — омега, явно американка, широко улыбается, переводя взгляд на Кима. — Вы ведь скоро станете отцом. Скажите, каково это быть родителем? Не страшно оставлять семью на такой срок? Это ведь Ваша первая экспедиция, насколько мне известно. Тэхен усмехается, кусает губы, раздумывая над ответом. Для Чонгука не существует шума и гама вокруг. Нет вспышек камер. Нет чужих голосов. Они здесь с Тэхеном одни. Только вдвоем. И Чонгук любуется. Принимает тревожно грохочущее в груди сердце за бабочек в животе от любви. А потом его накрывает осознанием так резко и так до ужаса больно, что воздух застревает поперек глотки рваным осколком. — У нас все прекрасно. Родительство дается нам нелегко, бывают трудности, но мы справляемся с этим. У нас все хорошо. У нас все хорошо. Хорошо.       Хорошо.             Хорошо. Чонгук каменеет на месте, смотрит на Тэхена широко распахнутыми глазами, чувствуя, как задыхается. Будто все голоса вокруг собираются в огромный рычащий ком, обилие звуков клокочет и визжит, кричит и бьется, отражаясь в чувствительных ушах ужасным пронзительным звоном. У нас все хорошо. У нас, нас двоих, слепого меня и немого тебя. Я отказываюсь видеть, как тебе плохо, а ты отказываешься говорить мне правду. Мы отличная пара, не так ли? Мы идеальные родители. Мы разбиты, сломаны и неумело склеены по частям заново, мы готовы завести детей. В нас, зверях, слишком много человеческого. Чонгука тошнит. Желудок сводит острым спазмом, в глазах и носу зудит от подбирающихся злых разбитых слез. Все хорошо. Тэхен ловит его взгляд. И в его глазах мелькает растерянность. Чонгук не чувствует, с каким гневным отчаянием смотрит в родные глаза, не понимает, сколько ужаса на его бледном лице читает Ким прямо сейчас. Чонгук поднимается с места на ватных ногах, игнорируя тихое «Чонгук-и? Ты чего? Куда?». Его колотит и трясет, когда он преодолевает несколько метров до двери, с трудом покидая зал. С каждым шагом, приближающим его к их апартаментам, Чонгук ускоряется, свирепея. Ему все тяжелее сдерживать рвущийся разъяренный вопль от боли и гнева на себя, на Тэхена, на чертов Центр и их идиотскую программу восстановления видов. Котята пинаются так больно, так нестерпимо больно, что приходится остановиться посреди коридора, уперевшись влажной ладонью в стену. Чонгук сглатывает ком в горле, давясь слюной и делая глубокий вдох, продолжая идти. Он не слышит шагов за спиной и надеется не услышать их и дальше. Он не хочет видеть Тэхена сейчас. Но его желания не учитываются, когда его, гулко рычащего и зареванного, ловят крепкие руки посреди спальни, разворачивая. Тэхен оглядывает его обеспокоенно, встревоженно скользит взглядом по лицу, спешно вытирает чужие слёзы, не ожидая, что Чонгук, взрыкнув, дико оскалится. — Karun? Сладость, что такое? Почему ты ушел? Тебе стало плохо? — его наивность и растерянность заставляют Чонгука застыть. — У нас все хорошо, да? — Чонгук криво улыбается, болезненно скалясь и отстраняясь. Тэхен напряженно замирает, хмурится, но снова делает попытку приблизиться, протягивает руку. Снова теряется, когда Чонгук выпускает когти, глухо шипя на мужа и не позволяя сократить расстояние между ними. — Чонгук… Пожалуйста. — Пожалуйста «что»? — Давай поговорим об этом спокойно? — Тэхен предпринимает очередную попытку достучаться до израненного человеческого в Чоне. Чонгук замечает, как тигриный хвост нервно вьется вокруг голени Кима. — Спокойно — это когда я говорю, что со мной что-то не так, а ты списываешь это на предродовой стресс и сладко мурчишь о том, какой я замечательный, верно? — Чонгук. — Брось. Ты ведь не хочешь разбираться с этим, да? Тебе… проще думать, что мы идеальная пара. Что ты выбрал правильно. Тэхен сглатывает гулко и едва заметно скалит выступившие клыки. Задел. — Тигры выбирают себе пару один раз и на всю жизнь. — И ты ошибся в выборе, — слова слетают так легко, будто Чонгук спросил о погоде. Не разрушил хрупкий наивный мир Тэхена одной лишь фразой. — Не говори так. Перестань. Ты… Ты для меня самый лучший. Особенный… — Я стал особенным до того, как согласился вынашивать твоих детей? Или после? — с каждым словом бьет все больнее. Это больше не очередная попытка уколоть побольнее. У этого разбитого и уязвленного сокровища лишь одна задача — Тэхена растоптать и раскрошить, как растоптали его самого. Чонгук не тормозит, распаляет себя лишь больше, действует на неиссякаемой боли и отчаянии, которым его пропитали насквозь еще с детства. Он даже не осознает, насколько самому ему больно от вида такого Тэхена — болезненно растерянного и раненного. Подбитого. — Чонгук. Ты особенный сам по себе. Для меня ты такой. — И ты думаешь, что делаешь лучше этой фразой? Я знаю, что я особенный, Тэхен. В этом и проблема. Я — научный прорыв. Достояние общественности. Я — гарант того, что ты не останешься последним в своем роде. Я… Чонгук замирает, дергаясь. Котята снова толкаются. Слезы душат, хочется забиться в угол. — Ты просто устал. — Хватит делать вид, что со мной все в порядке! — голос дрожит и надламывается, когда Чонгук, сжав до боли ткань футболки на животе, громко всхлипывает. — Я не в порядке, Тэхен! Не в порядке! Мне не хорошо! Я не рад быть родителем, я не рад всему, что происходит, я ненавижу это! Я не хочу быть здесь, я не хочу проходить через это! Мне страшно! Я ненавижу себя, я злюсь на тебя, потому что ты это игнорируешь! — Потому что ты молчишь, черт возьми! — Тэхен рявкает в ответ, напряженно сжимая затем челюсть и шумно тяжело дыша. — Ты ни черта не говоришь мне! Хотя я каждый день стараюсь делать все для твоего комфорта! Все, Чонгук! Все, что могу! — Ты душишь меня своей заботой, я чувствую себя в ловушке. Тэхен замирает. Чонгук слышит глухой удар тяжелого тигриного хвоста по паркету, видит, как темнеют от раздражения золотые глаза. — Я делаю для вас троих все, что в моих силах. — Ты делаешь это для себя, Тэхен. Чтобы доказать, что ты хороший альфа. Что ты, последний яванский тигр, хороший отец и муж. Они оба напряженно замирают. Сгустившийся горький феромон вокруг них заставляет Чонгука поморщиться. — Подойди сюда и мы закончим эту идиотскую ссору. Пожалуйста, Чонгук. Тэхен сам делает шаг ближе. И тянет руку. А Чонгук делает то, от чего у Тэхена в груди зарождается уязвленный дикий рык. Омега хмурится, диковато гнет губы в оскале, обхватывает руками свой большой живот. И отворачивается. От Тэхена отворачивается, рычит глухо и к котятам не подпускает. Ким видит, как из мягких пальцев, покоящихся на животе, прорезаются острые молочные коготки. — Чонгук, — в бесцветном тоне сквозит глухой злобой. У Тэхена от молчания и равномерного утробного омежьего рокота сносит голову. И он говорит раньше, чем думает. — Ты не можешь не давать мне прикасаться к моим чертовым детям. Крольчонок смотрит на него свирепо и кривит губы в подобие улыбки, шепча: — Нашим. Нашим детям. Едва ли Тэхен успевает понять, что произошло, когда Чонгук, оттолкнув его в сторону и вырвавшись из запоздалой хватки, уносится в сторону выхода, гулко хлопая дверью. Хлопок эхом отдается в ушах и оседает горьким в глотке. Тэхен срывается с места, обращаясь, грузно приземляясь лапами на паркет, с низким надломанным рыком вываливаясь в пустой белоснежный коридор, растерянно вертя косматой головой и принюхиваясь. Только для того, чтобы добежать до медблока и получить в ответ строгое и сухое «Видели. Сказал не пускать. В целях безопасности Чонгука, ты не можешь пройти дальше, Тэхен. Мне жаль». Ни хрена им не жаль. Неправда. Врут. Доктор Ким даже разбираться не будет, Тэхен для него — вспыльчивый нестабильный элемент, от которого надо, кажется, обезопасить весь чертов Центр. Гребаный огромный зверь, совершивший минутами ранее ошибку, за которую, он уверен, он едва ли сможет расплатиться. Тэхен не смыкает глаз до самого утра. Шатается по их спальне в своей звериной форме, несколько раз повторяет заученный путь от апартаментов до медблока, следуя за едва различимым запахом своего мужа. Бесцельно сидит под дверьми и возвращается к себе. В половине пятого к нему стучится Юнги. Не говорит ничего лишнего, лишь просит поторопиться на выход — их трансфер до военной воздушной базы скоро будет. Тэхен молча кивает, окончательно обратившись в человека, накидывает ветровку, мрачно оглядывая пустую спальню и поднимая с кровати тонкий кашемировый черный свитер Чонгука, борясь с навязчивой идеей. Он проигрывает ей, однозначно проигрывает, когда наспех складывает вещь, кидая в тяжелую спортивную сумку и выходя из апартаментов, оставляя карточку-пропуск на тумбе. Не ясно, чего он ждет. Возможно, гребаного чуда? Тэхен хмуро оглядывает толпу у выхода, вылавливает взглядом сонное и слегка опухшее лицо профессора Пака. Чимин сладко лениво улыбается, что-то шепча Юнги, держась за полы его куртки, а затем хихикает, мягко целуя мужа, не стесняясь посторонних. Тэхен отворачивается. Смотрит снова. Внимательнее. «Я обязан проводить тебя.» «Мы не увидимся еще так долго, я должен быть там.» Должен. Должен быть рядом, под боком, вот так до ужаса сладко прижиматься тоже, бормотать, что Тэхен его оставляет тут совсем одного, морщить очаровательно нос и фыркать, когда Ким решит зацеловать его прелестное хмурое личико. Должен упрямо сдерживать слезы и улыбаться ласково, как только он умеет, шептать «Ты только вернись обязательно. Не вернешься — я тебе зад надеру, ясно, альфа?». У Тэхена нет сил улыбнуться. Даже чуть-чуть. Он ждет. Смиренно и тихо ждет, задерживаясь взглядом на каждом лице, чувствуя, как к горлу подбирается липкая давящая пустота, смешанная с разочарованием и тупой болью где-то в сердце. — Тэхен? Пора, — Юнги мягко сжимает его плечо, кивая на машину. Тэхен хочет возразить. Попросить подождать еще немного, буквально пару минут, его сокровище наверняка проспало или борется с утренним недомоганием, но точно-точно сейчас придет, только подождите… Совсем чуть-чуть, хорошо? Он скоро. Совсем скоро. Но он молчит. И кивает коротко в ответ, понимая лишь одно. Чонгук так и не пришел. И не придет. Их последнее общее воспоминание на месяц вперёд — рыдающий Чон, захлебывающийся в злобе и отчаянии, вырывающийся из рук мужа и уходящий прочь, хлопнув дверью.

21 февраля в 6:00 по корейскому времени экспедиция под руководством профессора Мин Юнги вылетела по маршруту «Сеул-Ява», ознаменовав этим открытие экспедиционного сезона длиной в 24 календарных дня.