-
2 июля 2023 г., 19:41
Входящий звонок в полдвенадцатого.
— Хён, — кричит Ким Сынмин, смеясь про себя, — угадай где я прямо сейчас.
Минхо борется с желанием сбросить. Он мог бы вырубить телефон, закончить уходовые процедуры и лечь спать, как и планировал. Он не обязан возиться с этим, если не хочет… он действительно не хочет.
— Хён, — хнычет Ким Сынмин, растягивая слово. Он, очевидно, пьян, и можно было бы посмеяться над ним, если бы его голос так не раздражал после двухнедельного молчания. — Ну угадай. Если я сам скажу, будет неинтересно.
С той стороны слышно мурлыканье и какие-то короткие хриплые звуки. Сынмин фыркает, и пластик телефона ударяется обо что-то твёрдое, посылая по линии гулкий стук. Минхо молчит в ожидании.
— Хён, ты вообще тут? — Сынмин дразнит больше прежнего; его голос — холодная сталь, завёрнутая в конфетную обёртку. Он икает, и этот умилительный тихий звук заставляет Минхо стиснуть зубы. — Ты меня игнорируешь?
Минхо закрывает глаза и проводит рукой по мокрому лицу.
— Чего ты хочешь?
— Злой хён, — бормочет Сынмин. Минхо почти слышит, как он надулся.
— Ким Сынмин.
— Можешь забрать меня? — торопливое нагромождение слогов, которыми Сынмин давится. — Я в Кандонгу.
Минхо фыркает; кожу покалывает раздражением.
— Если ты уже ждёшь поезда, то какого чёрта…
— В участке, — обрывает Сынмин. Он даже не пытается раскаяться. — Полицейском. В полицейском участке. Меня… — он снова икает и продолжает насмешливо, понизив голос, — задержали.
— Задержали, — равнодушно повторяет Минхо. — Тебя задержали. Полиция.
— Я ничего такого не делал, — говорит Сынмин так сухо, словно беседует с адвокатом. Чёрт, ему теперь ведь нужен адвокат?
Минхо качает головой. Это не его проблемы. Сынмин — это не его проблема.
— Ты точно что-то натворил, — он цокает языком наперекор своим мыслям, потому что даже сейчас попадается на эту наживку. Не может по-другому, когда крючок висит прямо перед лицом. Это инстинкт, естественный, как биение сердца. — Тебя арестовали.
— Задержали, — исправляет Сынмин и опять икает. — Это другое.
— Как будто я не знаю!
Они молчат пару секунд. А потом…
— Ты приедешь меня забрать? Мне разрешили позвонить только один раз, будет не очень, если ты…
Минхо сбрасывает.
Флуоресцентный свет в участке неприятно бьёт в глаза. Минхо быстро моргает, пока глаза не приспосабливаются к контрасту с тёмными улицами города. Офицер за столом поднимает взгляд с экрана компьютера. Он — синий мазок на стерильно-белой стене.
— Это вам звонили? — спрашивает, дёргая головой в сторону, где Сынмина держат, словно страшного гремлина после полуночи.
Минхо вздыхает.
— К сожалению.
— Стойте здесь, — кивает офицер. — Я приведу его.
Минхо ждёт. Он разглядывает потускневшие плакаты на стенах и приколотые к доске объявлений флаеры с загнувшимися от влаги уголками. Он подумывает сесть, но потом забывает про это. Всё равно ждать недолго. Потом снова вспоминает — Сынмин мастерски создаёт сложности там, где всё должно быть просто. Может быть, Минхо стоит на это время обеспечить себе комфорт.
Прежде, чем эта мысль наконец побуждает к действию, в длинном коридоре распахивается дверь. Минхо вздрагивает от звука, а потом слышит знакомое хихиканье и хриплые извинения. Он сжимается, когда из-за угла выходит его проклятье, спотыкающееся об свои же ноги и улыбающееся, как маленький жирафёнок.
Спустя несколько секунд Сынмин-таки замечает его присутствие; он моргает, уставившись в белую стену, и трясёт головой с невинностью щенка. А потом…
— Хён! — выдыхает, словно удивлён. До чего ж нелепо.
Минхо не обращает на него внимания.
— За что его задержали?
— Нарушение общественного порядка, — офицер указывает на Сынмина, словно по нему и так можно было угадать. — Поймал его на улице. Он дрался с воздухом и чуть не ударил троих людей рядом.
— Пчёлка, — бормочет Сынмин, качаясь на месте.
— Ага, — соглашается офицер без каких-либо эмоций. — Нас вызвали, потому что он ругался с бродячей кошкой. Мы поехали… он оказался быстрым. Если бы не споткнулся о куст, может, и сбежал бы в итоге.
Сынмин светится, приглаживая волосы.
Офицер равнодушно наблюдает за падающим с его головы листочком, а потом продолжает:
— Можете везти его домой. Лучше проследите за ним до утра.
— Понял, — говорит Минхо. — Хорошо.
Никто не двигается.
Офицер подталкивает Сынмина вперёд, словно ему не терпится от него избавиться. Минхо не может его винить за это.
— Я серьёзно. Проследите за ним.
Сынмин икает.
— Пошли, идиот, — командует Минхо, вздохнув, и разворачивается на каблуках. Он уверен, что Сынмин за ним пойдёт — не то чтобы у него есть выбор.
Минхо толкает дверь плечом и бегом спускается по лестнице, чувствуя на горячих щеках прохладное дуновение ветра. Сзади слышны неровные шаги. Он не знает, насколько Сынмин пьян и как доставить его в квартиру — может, стоит свалить его на какого-нибудь дружбана, который до сих пор не спит.
Пройдя с Минхо полквартала, Сынмин наконец пытается заглянуть ему в глаза, и это по сложности сравнимо с попытками установить связь с космосом.
— Хён, — в крике слышны издевающиеся нотки. Они напоминают Минхо о ночах, совсем непохожих на эту, но когда они тоже шли по городу в позднее время. Щурились на свет круглосуточных продуктовых. Шли домой. Главное отличие в том, что сейчас Сынмин не держит его за руку. — Хён.
— Нет, — говорит Минхо.
— Хён…
— Нет, — повторяет Минхо твёрже. Сынмин недовольно фыркает, но наконец-то успокаивается.
Остаток пути на парковку проходит в молчании. Ничего, кроме городского шума и скрипа автомобильных колёс. Вдалеке мерцают светящиеся вывески. Минхо держит Сынмина в поле зрения, но притворяется, что его нет, потому что пьяный Сынмин — это уже риск. К счастью, он занят пинанием камушков с дороги. И спотыкается только один раз — поднимаясь по лестнице. Минхо считает, что это уже победа.
Над машиной Минхо угрожающе мерцает лампа. Кажется, это знак.
— Ты должен мне двадцать тысяч вон за парковку, — говорит он.
— Окей, — соглашается Сынмин, и большие карие глаза загораются.
— Прекрати на меня так смотреть — хмурится Минхо, открывая машину.
— Как?
— Как… придурок.
— Я просто рад тебя видеть, — говорит Сынмин и по-идиотски улыбается.
Минхо на секунду задумывается об убийстве.
— Что ж, а я не рад тебя видеть.
— Ничего страшного, — говорит Сынмин, — я буду радоваться за двоих.
Минхо фыркает, прожигая его взглядом. Он открывает дверь со стороны пассажирского сиденья и затаскивает Сынмина в машину. Ладони, коснувшись его спины и плеч, раскаляются докрасна.
— Заткнись и сядь в машину.
— Да, хён, — говорит Сынмин, мыслями находясь в другом мире. Глаза совершенно стеклянные, он позволяет запихнуть себя в машину и падает на сиденье, как марионетка, которой обрезали ниточки. Кажется, он сейчас уснёт.
Минхо размышляет, каковы у него шансы выжить, когда они подъедут к его дому. Или Минхо проявит ответственность и проследит-таки за ним, пока Сынмин не протрезвеет? Такая перспектива пугает, но иначе Сынмин может задохнуться в собственной рвоте, и тогда… Минхо слишком много инвестировал в его благополучие, чтобы вот так оставить его умирать.
Минхо захлопывает дверь и вздыхает. Считает до десяти. Потом садится на водительское кресло и говорит безапелляционным тоном:
— Ночевать будешь у меня. На диване.
К счастью, Сынмин не собирается спорить. Он медленно катится в сторону Минхо, глупо моргает — Боже, как у него много блёсток на глазах! На такую гадость его мог склонить только Хёнджин. Они, видимо, решили потусить вместе, а потом Сынмин отделился, напившись достаточно сильно. Риск, одним словом.
У Хвана Хёнджина не так много мозгов, чтоб найти способ перехитрить пьяного Ким Сынмина. Под присмотром Минхо такого бы не случилось.
Проходит несколько секунд прежде, чем Сынмин наконец переваривает его слова.
— Пижамная вечеринка! — улыбается он.
Минхо не обращает внимания.
— Дай телефон.
— Оки.
Сынмин зевает и тянется за ним, даже не начав ныть.
Как и ожидалось, на экране двадцать пропущенных от Хёнджина, ещё дюжина от Чана и четыре от Феликса. Чонин отправил короткое сообщение без пунктуации: «где ты». Минхо открывает их беседу (теперь уже заброшенную) и печатает: «ким сынмин у меня. он живой». А потом, вспомнив, что это телефон Сынмина, добавляет: «это минхо».
Он бросает телефон на колени хозяину и заводит машину.
— Не разговаривай со мной, — предупреждающе говорит он.
Рот Сынмина с щелчком закрывается. Минхо переключается на заднюю передачу, и их долгое путешествие домой начинается. Он включает музыку, чтобы не слышать до раздражения милую икоту Сынмина. Нужно выработать иммунитет, пока Сынмин не заразил его этим чёртовым вирусом.
Они едут уже где-то пять минут, когда он начинает мычать. Мычание перерастает в мурлыканье, а мурлыканье — в самый настоящий вой, и как бы Минхо не хотел его заткнуть, было в поющем Ким Сынмине что-то светящееся, обезоруживающее. Завораживающее.
Поэтому Сынмин поёт, и Минхо не прерывает его. Слушает.
Вот вам и иммунитет.
Поднять Сынмина в квартиру оказывается легче, чем предполагалось. Он удивительно покладистый, и у Минхо нехорошее предчувствие. Обычно в такое время (и в таком состоянии) Сынмин запрыгнул бы в лифт так, что тот бы едва не сломался, или попытался бы сделать кувырок в подъезде, или переманить какого-нибудь голубя к себе на рукав. А сейчас он… просто идёт рядом, повинуясь.
Это напрягает. Минхо не нравится.
— Проходи, — указывает он, открыв входную дверь. Он не сводит с Сынмина глаз, когда тот вваливается в прихожую и с хирургической точностью стаскивает обувь с пяток. — Осторожно…
— Я понял, — бормочет Сынмин и тут же валится на пол. Он удивлённо моргает и открывает рот. — Ой, — говорит запоздало.
Минхо вздыхает и тоже снимает обувь, а потом наклоняется, чтобы расшнуровать кроссовки Сынмина. Их окружают, будто стервятники, коты, которых привлёк грохот упавшего Сынмина, да и он сам. Минхо вспоминает, что они знают его ещё с маленького возраста, и… это самый долгий период их разлуки. Даже перед тем, как они начали встречаться, Сынмин… всё время был с ними.
Дори трётся маленькой головкой о колено Сынмина, недовольно мяукая, мол, где ты, чёрт возьми, пропадал, Ким Сынмин?
— Ой, — говорит тот удивлённо. — Привет.
Он глядит на Дори. Дори глядит на него. Они обмениваются невообразимым количеством мыслей, а затем Дори кладёт на Сынмина крохотную лапку. Все забывают про напряжение. Суни и Дуни трутся о его спину и бока, мурлыча, словно маленькие моторчики. А сам Сынмин вот-вот расплачется, кидаясь то к одному питомцу, то к другому, боясь оставить кого-то без внимания.
— Вот бы я был кальмаром, — говорит он с грустью, — тогда на каждого из вас было бы по две руки.
Суни мяукает, мол, всё нормально, мы понимаем, что вы, люди, несовершенны.
Сынмин берёт головку Суни в свои большие ладони.
— Я скучал по тебе, — шепчет он, и нижняя губа почти что дрожит. Суни тыкает носом в его ладонь.
А Минхо… Минхо не вывозит, если честно. Не может смотреть, как Сынмин вновь врывается в его жизнь, пробив все стены, словно чёртов Кул-Эйд.
— Вставай, — говорит он так резко, что Сынмин вздрагивает. Дуни, который обычно терпел Сынмина лишь в определённые дни, теперь смотрит на Минхо с каким-то разочарованием. — Ты и так отнял у меня много времени. Мне пора спать.
Сынмин поднимается на ноги, удручённый, но пытающийся это скрыть. У него отлично получается — огромные щенячьи глаза смотрят прямо в жестокую душу Минхо.
— Да, хён.
Он тут же чувствует себя уродом. Глядит, как Сынмин, спотыкаясь, тащится к дивану на налитых свинцом ногах. Судя по звуку, он врезается в стену. Минхо остаётся только надеяться, что он уснёт спокойно и не обрыгается. Дуни вьётся у него под ногами, а другие два кота исчезают в коридоре. Наверняка собираются наложить Минхо под подушку комков шерсти в качестве возмездия.
— Я найду во что тебе переодеться, — говорит Минхо, и одна мысль о том, что Ким Сынмин будет ходить в его одежде после их расставания (да и вообще просто в ней ходить), тревожит открытую рану, словно чужие неосторожные пальцы. — И салфетки, чтобы макияж вытереть. Мне не надо, чтобы ты пачкал блёстками мои подушки.
Сынмин остаётся там, где стоял, как собаки из тиктоков, которых хозяева поймали на распутывании рулона туалетной бумаги.
— Я… не могу.
Он, кажется, роняет тапок.
— Ты не можешь смыть макияж.
— Нет.
— Отлично. И почему?
Сынмин мнётся под долгим взглядом Минхо, поглаживая руками колено. За всю ночь он впервые выглядит нервным.
— Ээ…
— Ким Сынмин.
— Ты будешь ругаться.
— Я уже ругаюсь.
Сынмин выдерживает паузу и задумчиво наклоняет голову, словно Минхо убедил его этим аргументом.
— Теоретически, — начинает он, и Минхо уже знает, что это для него плохо закончится. — Теоретически, что ты бы подумал, если бы у меня был… ушиб, который я бы замазал десятью слоями консилера, типа, прям штукатуркой, и кучей блёсток? Что ты бы подумал об этом? В теории.
— Ах, ушиб, — повторяет Минхо, потому что превратился, по всей видимости, в попугая. Под сердцем становится очень-очень холодно.
Сынмин кивает и активно моргает, словно у него болит голова. Может, и правда болит. Минхо мысленно отмечает не забыть дать ему воды и ибупрофена, как только они разберутся с этим.
— Синяк, — уточняет Сынмин, как будто в этом главная проблема. — Под глазом.
— У тебя подбит глаз.
— Да.
Минхо считает до пяти. Затем говорит:
— Почему?
Сынмин бормочет что-то под нос, придвигая к колену Дори, маленького пушистого защитника. Тот тянется мордой к лицу Сынмина — и разве это не замечательно? Теперь кот в блёстках. У Сынмина синяк, его побили, а у кота перед глазами сейчас настоящий космос. Просто превосходно. Просто…
— Ким Сынмин, — подрывается Минхо. Его терпение на исходе. — Откуда.
— Я подрался, — хнычет Сынмин, раскрывая глаза и начиная походить на какого-то маленького маньяка — так всегда было, когда он собирался ошарашить Минхо очередным фокусом. — Я бил первым и промазал, а он ударил мне в лицо, а потом я выбил ему зуб. Это было так круто, я был как супермен, ты не можешь на меня ругаться! По крайней мере, не за это. Может, за что-нибудь другое.
— Понятно, — говорит Минхо. Он моргает один раз, другой. Третий, четвёртый. — Хорошо.
— Хён, ты…
— Заткнись, я думаю.
Сынмин затыкается.
Снаружи лает собака. Кто-то на улице начинает орать. В другом квартале срабатывает автомобильная сигнализация и пищит снова и снова, пока этот звук не сливается с остальным шумом.
Следующий вопрос Минхо даже на вопрос не очень похож:
— Когда.
Погладив Дори по спинке, Сынмин поднимает на Минхо чёртовы блестящие щенячьи глаза.
— Эм… Позапрошлой ночью, — он замолкает, но потом продолжает. — Технически — вчера утром. Погоди. Сколько сейчас времени?
— Плевать, — говорит Минхо, потому что ему плевать. — Ты пошёл куда-то вчера и так наклевался, что ввязался в драку, а сегодня умудрился попасть в участок. Это ты имеешь ввиду?
— Технически меня всего лишь задержали…
Минхо чувствует, как у него дёргается глаз.
— …но да, это. Да. Почему ты так на меня смотришь?
— Ким Сынмин, — шипит Минхо, тут же потеряв все остатки терпения. — Ты с ума сошёл, чёрт возьми?
Сынмин глядит на него, не понимая, о чём он говорит.
— Джисон говорит, что у меня злодейская эра.
— Джисон идиот! — орёт Минхо, взорвавшись, словно встряхнутая бутылка газировки. Дори недовольно урчит на него с коленей Сынмина и спрыгивает с дивана, сильно удивляя его.
— Я же сказал, что ты будешь ругаться, — бормочет Сынмин, опустив глаза на пустые колени.
Минхо с трудом восстанавливает дыхание. Это не сильно помогает успокоиться, поэтому он продолжает дыхательную терапию.
— Окей, — говорит он, убедившись, что уже не хочет разнести всю гостиную. — Окей. Я сейчас вернусь.
— Но…
— Сиди здесь. И не блюй, иначе я тебя убью.
— Да я не…
Но Минхо уже уходит в коридор. У него звенит в ушах и стучит кровь в висках. Он чувствует, что готов разорвать мир голыми руками, и начать с ублюдка, который замахнулся на Сынмина.
Но сначала нужно наорать на какого-нибудь его друга — любого из этих идиотов, какой первым трубку возьмёт.
Неудивительно, что Чан отвечает после третьего гудка. Он наверняка сидел наготове и проверял новые сообщения, оставив компьютер включённым на всякий случай. Такой уж он ответственный. К несчастью, за хорошие поступки тоже бывает наказание; Минхо уже почти встал на тропу войны.
— Минхо? Что случилось? Как там Сынмин?
— Это ты мне скажи, — говорит Минхо сдержанным ледяным тоном. Свободная рука сжимается в кулак, и от многочисленных шагов вперёд-назад на ковре уже должна появиться траншея. — Как там его синяк под глазом? Как там его драки не пойми с кем?
Чан с той стороны вздыхает.
— Мы всё проконтролировали.
— Ах, вы всё проконтролировали, — фыркает Минхо, закатывая глаза, чтобы подчеркнуть своё несогласие, пусть Чан и не видит. Это неважно, это уже дело принципа. — Он выбил кому-то зуб, чёрт побери, и вы его не остановили. Вы не должны были позволить ему зайти так далеко.
А Минхо заметил бы в сумасшедших глазах Ким Сынмина искорки до того, как они начали мерцать.
— Он…
— Ты же знаешь, каким он бывает, когда напивается.
— Я тебе говорю, мы…
— И почему никто не соизволил мне об этом рассказать? Мы говорили этим утром, и ты даже не упомянул…
— Минхо-я, — прерывает его Чан погрубевшим вдруг голосом. — Вы уже не встречаетесь.
Этого хватает, чтобы встряхнуть Минхо. Он едва не роняет телефон.
— Я знаю, — говорит он, но голос дрожит, и слова слетают с языка неохотно. Это правда, конечно, но…
— Прости, — говорит Чан и звучит действительно виновато. Твёрдый, но справедливый. Самый что ни на есть хён. — Но тебе нужно смотреть на дела более реалистично. Это несправедливо по отношению к Сынмину. Ему сейчас тяжело, но он… старается. Раз ты решил расстаться, не надо теперь влезать в этот процесс.
У Минхо начинает жечь в горле — внутри что-то словно обваливается. Он знает, что Чан прав, но не может подавить возмущение, поднявшееся от его слов. Инстинктивное стремление защитить, отстоять, пусть он и знает, что в этом нет нужды.
— Он сегодня позвонил мне. Я оказался в это ввязан, потому что он сам меня попросил.
— Ты мог набрать кого-нибудь из нас, и мы бы его забрали. Мог бросить трубку. Мог высадить у его дома и уехать, — говорит Чан, раздражённо перечисляя варианты, которые Минхо, очевидно, не выбрал. — Ты оказался в это ввязан, потому что сам так захотел, но Минхо-я, ты не усидишь на двух стульях. Либо с ним, либо без него. Не надо пытаться быть где-то между. Так ты ранишь его. И ранишь сам себя.
— Меня не ранить, — парирует Минхо практически на автомате — вести себя как мудак уже вошло в привычку.
— Ну конечно, — соглашается Чан скорее из снисхождения. — Но у всех есть слабые места.
— У меня нет.
Голос Чана становится нежным, словно Минхо — раскрученный стакан. Прозрачная паутина.
— Я готов помочь, Мин. Я могу приехать прямо сейчас и забрать его. Хочешь?
Последовавшая тишина оглушает.
Снова начав говорить, Чан показывает, как хорошо понимает его, и Минхо хочет оторвать себе покрасневшие уши, которые и так скоро расплавятся.
— Мне кажется, тебе надо…
Минхо сбрасывает. Ему всё равно, что хочет ему посоветовать Чан… или лучше сказать, он не хочет думать об этом сейчас. У него на диване лежит пьяный идиот, которому требуется внимание. Есть у Минхо слабые места или нет — в данный момент не играет роли.
Вышеупомянутый пьяный идиотся играет с кошачьей игрушкой, и Минхо в это время заходит в гостиную с приготовленной для него пижамой.
— Встаём, — говорит он, и Сынмин так сильно пугается, что роняет пушистую погремушку на лицо. — В ванную.
Сынмин поднимается на ноги — его глаза до сих пор смотрят в разные стороны из-за упавшей на нос игрушки.
— А ты куда?
— Не твоё дело, — фыркает Минхо. Он уже хочет отдать Сынмину пижаму, но, глядя на его раскачивания, придумывает кое-что получше. — Пошли. Топ-топ.
В этот раз Сынмин идёт впереди — Минхо пропускает его, чтобы он не врезался в дверную раму. Опасное путешествие от дивана до ванной, целых десять шагов риска, но Сынмин справляется. Минхо всего раз перенаправляет его в другую сторону, и он даже сам включает в ванной свет, а затем принимается пялиться в стену.
— Переодевайся в это, и мы смоем твой макияж.
Сынмин нерешительно смотрит на протянутую ему пижаму.
— Это твоя.
— Она чистая, если тебя это беспокоит, — хмурится Минхо.
— Да нет, — Сынмин качает головой, и его уносит влево, почти в раковину лицом. Минхо ловит его ловкой рукой за локоть.
— Почему мы… — Минхо сам себя обрывает и делает глубокий вдох. — Вот. Я отвернусь, а ты меня позови, когда оденешься. Мне не надо, чтобы ты изговнял мою ванную.
— Да не отворачивайся, — бормочет Сынмин как-то раздражённо. До ужаса мило. — Чего ты там не видел.
Минхо не удостаивает его ответом, разворачивается к двери, слыша, как возится Сынмин. Вскоре тот касается рукой его плеча.
— Прости, — говорит он, наваливаясь на Минхо. Его ступни глухо стучат об пол, и Минхо остаётся лишь надеяться, что он надел хотя бы одну штанину. Он правда не хочет вмешиваться. — Ой, блин…
— Ну давай, Ким Сынмин.
— Я пытаюсь, — хнычет тот, махнув по спине Минхо, кажется, футболкой. Господи. — У меня всё кружится. Как это называют… гонки? Или…
— Карусель?
— Да! — орёт Сынмин, но громкость приглушается натягиваемой футболкой. — Это… ох, как у меня голова болит. Хён, помоги… подожди. Я сам. Я са…
Он вдруг замолкает, что само по себе нехороший знак — мозг пьяного Сынмина иногда может завести его в настоящий лабиринт. Он ударяется о стену. Теперь тишина начинает настораживать Минхо.
— Ты всё? — он ждёт, но не получает ответа. Он бы спросил ещё раз, да вот беда, терпения на это уже нет. — Я поворачиваюсь на счёт три, два, один…
Сынмин полностью одет и завис перед раковиной, у него утиное гнездо на голове и лазерно-точный взгляд. Минхо смотрит туда же, куда и он, и внутри всё сжимается, когда он понимает….
— Это моя паста.
— Да, — вздыхает Минхо, потому что это и правда она.
— Ты не выбросил мою пасту.
— Нет, — подтверждает Минхо. Ему нечего возразить. Он не забыл. Он смотрит на неё каждое утро и вечер со дня их расставания и давным-давно решил её оставить. Если Сынмин оставил бы приличия и в трезвую прокрался в его дом, он бы нашёл в квартире Минхо и другие свои вещи. Нижнее бельё в шкафу. Шампунь в душе. Украденные толстовки, которые Минхо не собирался отдавать. — И хорошо, что не выкинул. Теперь сможешь почистить зубы.
Это идиотская попытка сменить тему, и они оба это понимают. Минхо надеется, что Сынмин достаточно пьяный, чтобы на это забить.
Но нет. Он не забивает.
— Хён, — начинает он нараспев, сверкнув озорными глазами. Никчёмный.
Минхо хмурится и лезет в шкафчик за мицелляркой.
— Заткнись и чисть зубы.
Сынмин радостно хихикает, и этот тихий звук пробирается Минхо под кожу, летит сквозь рёберную клетку и остаётся там, где привык быть.
— Да, хён, — говорит Сынмин, пытаясь спрятать улыбку.
Он неловкими движениями берёт тюбик пасты в трясущиеся руки и в итоге становится похож на безумца с пеной у рта. Мило. Сынмин очень милый.
А ещё его шатает. Закончив, он ставит пасту на место и усаживается на крышку унитаза.
— Готово, — говорит он устало, но не без гордости. — Спать?
— Не-а, — отвечает Минхо, перевернув бутылку мицеллярной воды над ватным диском. — Держи. Ты знаешь что делать.
— Хён, — хнычет Сынмин, — давай ты.
— У тебя есть руки, — фыркает Минхо.
Сынмин опускает плечи, словно на них поставили гири весом в тонну, и руки падают, как сырые рыбёшки.
— Они ничего не умеют. Видишь? Я не могу ими пошевелить…
То, как быстро Минхо сдаётся, должно быть для него позором.
— О Боже, ладно, — говорит он и мысленно оправдывает это тем, что так они закончат быстрее. Он скорее ляжет спать. Вот и всё. — Сиди смирно. Не беси меня.
— Да, хён.
— Если можешь, конечно.
Сынмин улыбается во все тридцать два своей сладкой улыбочкой, и в складках глаз мерцают блёстки.
— Как могу.
Он закрывает глаза, и Минхо протирает диском его щёки, смывая весь дневной ужас. Оба молчат, но эта тишина недолговечна. Минхо протирает, Сынмин сидит и всё… нормально. Мучительно нормально. Украденный момент из чьей-то чужой жизни.
С глазами Минхо особенно осторожен, аккуратно вытирает, пока густой слой консилера не сдаётся, показывая лилово-синий калейдоскоп.
— Ты лёд прикладывал? — спрашивает Минхо, потому что не может молчать. Сынмин качает головой, и у него подрагивают ресницы. — Не страшно. У меня есть несколько пачек в морозилке.
Сынмин лишь мычит в ответ, подаваясь навстречу прикосновениям, будто щенок, просящий ласки.
— Хён, — голова медленно опускается, и Минхо осторожно поднимает её снова, чтобы стереть тон с подбородка. — Хён. Спасибо, что приехал за мной. Я не знаю что бы делал.
Узел в груди у Минхо, вечно напоминающий о себе, затягивается, скручивается.
— Сынмин-а…
— Я скучаю по тебе, — тихо продолжает Сынмин. — Я знаю, что прошло… не так уж много времени, но я… чувствую чёрную дыру там, где раньше был ты. У меня в сердце. Ты занимал бóльшую его часть. Огромную. Но теперь тебя нет, и от него мало что осталось.
Минхо вздыхает, опуская руки. В глазах жжёт. В груди болит. Он больше не может.
— Ты пьян, Сынмин-а. Ты не понимаешь, что говоришь.
— Всё я понимаю, — настаивает Сынмин, не открывая глаз. Искренне. — Только это и понимаю. Ты — всё, что я понимаю, — он съёживается, прижав кулаки к пижаме — к пижаме Минхо. — Прости, что давлю. Прости, что позвонил. Прости за всё это. Я тебя этим только отталкиваю. Прости меня, хён.
Минхо… Минхо не знает что сказать, не знает что сделать. Он ничего не исправит, потому что Чан прав. Он не в себе. Сынмин сидит перед ним, похожий на щенка, которого выкинули под дождь, и у Минхо сердце бьётся уже в тысячный раз. Он скучает по Сынмину, Сынмин ему нужен как кислород в минуту, когда задерживаешь дыхание; он… вроде бы рядом, но нет. Никогда не был более далеко.
— Мы… поговорим об этом утром, — это лучшее, что Минхо может предложить. — Хорошо? Когда протрезвеешь. Если всё ещё будешь хотеть это обсудить.
Сынмин громко зевает, и от этого почему-то спадает напряжение.
— Извиняюсь, — мычит он, — я просто очень устал.
Минхо в ответ протягивает руку. Сынмин принимает её.
Для этого требуется некоторое усилие, но Сынмин всё-таки встаёт и начинает шагать. К сожалению, он выбирает не совсем верное направление — мимо гостиной, прямо к кровати Минхо. Это, наверное, что-то вроде мышечной памяти, появившейся после нескольких лет привычки. Осознание, что он не остановится, — удар под дых.
Минхо слабеет. Минхо устал. Он позволяет Сынмину свернуться в удобной позе на своей половине, глядит, как Суни выбегает из-под кровати и ложится у его ног. Минхо думает лечь с ними, но в итоге решает иначе. Он будет спать на диване.
— Сладких снов, придурок, — вздыхает он… и, пользуясь тем, что Сынмин уже засыпает, решает испытать удачу. Всего на чуть-чуть. Он убирает чужие волосы со лба и аккуратно проводит по синяку большим пальцем. Он хочет, чтобы это был последний раз, когда он видит Сынмина таким. Хочет, чтобы это навсегда осталось в воспоминаниях.
Сынмин поднимает руку и хватает запястье Минхо, словно кобра.
— Не выкидывай мою пасту, — он распахивает глаза и смотрит с мольбой. — Оставь её. Оставь меня.
А потом засыпает, храпит в подушку Минхо на кровати Минхо, словно это не он за несколько часов свёл насмарку их двухнедельную разлуку.
Это всё было зря, и Минхо это знает. В его сердце нет сердца ни для какого человека на этой богом забытой планете, кроме Сынмина. Если Минхо оставит его, действительно оставит, то его сердце никогда не будет целым.
— Ты ублюдок, — шепчет он несмотря на всё с каким-то трепетом.
И — может, начиная сходить с ума, или под влиянием хрупкого момента — принимает страшное решение. Он разворачивается к кровати и ложится солдатиком на свою половину. Хочет сказать, что это ж ведь его кровать, его квартира, и он должен их отстоять. Последние отговорки.
И они не работают. В итоге Минхо признаёт, что хочет проснуться утром рядом с Сынмином.
Он выберет его, если Сынмин не будет против.
— Я тебя ненавижу, — шепчет Минхо в темноте, осторожно касаясь мизинца Сынмина своим. — Ты худший человек, которого я знаю.
Ким Сынмин (мерзавец) продолжает умилительно сопеть и видеть сны.
