a dog's heart

***

уши пришиваются к хрящу по самую мочку, игла протыкает кожу и крепится нитями, оставляя после себя уродливую струю крови, что медленно стекает с головы и касается стола, лениво повиснув на краю. две пары ушей непривычно смотрятся на лучшем друге. такие картины парень видел только в мультиках в детстве, когда не особо-то и задумываешься об анатомии тех чудиков, что кружились на квадратном экране, занимая все пространство. тот видик до сих пор пылится в родном доме, а кассета изрезана. казу заботливо убирает ватой кровь. на месте сшивания остались небольшие кусочки хлопка. — вот так.

***

игла встречается с нежной кожей, грозясь почти что проткнуть глаз. шерсть пришивается так, будто этого и не хватало от рождения парню. другой рукой казутора спешит подтереть капли крови, дабы те не протекли в само око. смотреть страшно и ханемия начинает плакать, всхлипывая, пока маркер неспешно очерчивает черным спиртом линии, где должно быть место стыковки разных морд. разные тела валяются в двух углах. собака без головы, баджи под наркозом. в комнате воняет собачьей шерстью, слюной, кровью и спиртом. худшего сочетания человечество еще не могло придумать. в понимании кейске, "обратный поцелуй" — это когда партнер отворачивается от тебя, а ты все равно целуешь его. как считает казутора — это насилие. так же и сейчас: к приоткрытому рту пришиваются верхняя и нижняя челюсти некогда верного друга человека. нить в последний раз затягивается плотно настолько, насколько отпечатался след от нее на ладони хирурга. и слезы высушились, и кровь засохла, перемешавшись друг с другом.

***

а запись все идет.

***

страх накрыл с головой. казутора с недо-удовлетворением смотрит на продукт своей деятельности, оценивая результат. и глаза жмурятся, разум пытается перекрыть уродливую картинку баджи-оборотня. но безрезультатно. — да о чем же ты только думаешь... — тихо рассуждал медик, сжимая в руке щеки "пациента". ханемия посвистел, как бы подзывая таким образом друга. и о камере он вспомнил только сейчас, обернулся, нажав на кнопку, прекращая съемку.

***

крик пронзил всю округу, а вместе с ней и подсознание казуторы. перед сном он думал лишь о том, что случится дальше, какой вердикт он получит из всего этого, грозит ли ему самому и, самое главное, баджи опасность. он придумал себе самые жуткие концовки этого "фильма", вращая в руках камеру, снимая все подряд. мухи продолжают жужжать, вместе с ними на мясо присели осы, впиваясь лапками, пока челюстью отгрызают мелкие его кусочки. вой нечеловеческий, но в то же время издает его представитель человека разумного. стекло бьется о пол, инструменты слетают со стола, а тело пытается заново учиться ходить. казутора побежал туда, где и зарождалось чудо преображенского, но извращенного, присыпанного модернистским приемом литературы, где нет места цензуре и новой власти, где булгакову нечего бояться, где не снятся такие сны. — баджи! но его тут не было.

***

казутора выбежал из дома, не заботясь о льющемся на тот момент дожде и внешнем виде: лохматые, выбитые из пучка волосы, медицинский халат и перчатки в крови, маска на подбородке, домашние тапочки. прохожие то и дело озирались на пышущего жизнью студента, что расталкивал всех, со страхом, бешенством и дикостью в глазах, рыская среди толп и машин черные патлы, крики и зловонный запах. будто бы в животное превращается сам ханемия. — баджи! — голос надрывается, когда слышатся женские и детские крики на одной из улиц, когда из-за угла выбегают бездомные и кошки разбегаются в страхе — кто куда. — баджи! подожди! казутора кашляет, но бежит. он почти падает, но тут же встает. машина чуть ли не сбивает, издавая после себя душераздирающий гудок, расплескавшиеся лужи, осевшие прямо на одежде и оскорбления водителя. но сейчас не до этого. по дороге теряется домашняя обувь и резинка для волос. босой встречается с грязной водой, капли яростно бьют по лицу, ветер усиливается. — молодой человек, вам помочь?! — один из прохожих (или прохожая?) пытается выделиться из толпы, но тут же теряется в потоке. — баджи! медик заворачивает на переулок, дорога которого ведет в подпольные клубы, а рядом с ними мусорные баки с покинутыми сердцами животных. — баджи, это я — казутора! — не утихает голос и тело продолжает активно двигаться, бегая туда-сюда, не решаясь войти в один из подвалов. — я видел, ты забежал сюда. тора рыщет, не утихает его дыхание и биение четырехкамерного. он смотрит в каждой щелочке, в коробке, за досками, на лестницах, под навесами. открывает мусорный бак — он там. несчастный, как забитый, дикий зверь в клетке и взгляд у него отчаянный. глаза прикованы к лицу. к морде. собачьи челюсти рвут кожу кейске, шерсть вокруг глаз скаталась и почти закрывала весь вид (видно было, как баджи пытался убрать ее неаккуратным способом), одно ухо где-то затерялось ("пока бежал, видел его," — подумалось казуторе, пока он изучал друга). в новоиспеченные раны уже пробрались мелкие жуки, мараясь в крови. первая реакция — молчание, а после него страшное рычание вместе с дикими "конвульсиями" волкодава. руки пробирались к шее доктора. — баджи, успокойся! — резким движением ханемия схватил запястья кейске, даже не заметив, как из кармана штанов вылетела камера, приземлившись на землю. разбитое стекло впилось в босую ногу студента, из-за чего он еще громче заорал, призывая работников клубов и всех других заведений проверить, какая это кошка разбушевалась, борясь с бешеным псом. казутора сам залез в мусорный контейнер, захлопнув после себя крышку, прежде чем дверь открылась. — заткнись, баджи, — пригрозил пальцем тора, шипя от боли, когда стекло только больше входило в ступню. — будем здесь разговаривать. почему ты убежал? кейске поскуливал от своей боли. тора взял в руки лицо друга, небрежно отряхивая его от жучков, расковыривая дырочки от ран. — б... болит... — только и вырвалось из больного горла. — все болит. зудящая боль, — заставившая дрогнуть и проскулить, — прошлась по лицу, когда казутора убирал прибитого рядом с глазом жучка, кровь которого с хрустом размазалась по лицу. — я не я. — а чего ты ожидал? пришил себе всю эту хуйню и готово? — ханемия со злостью в голосе и ярым взглядом отчитывал друга, словно ребенка. — гордишься собой небось, а? я тебе говорил, это нездоровая хрень, а тебе все равно, всегда так делаешь. баджи молчал, ведь говорить уже не было сил. энергии не осталось даже для того, чтобы просто посмотреть в лицо казуторе. не осталось больше смысла продолжать эту беседу и в целом находиться здесь, в этой мусорке, в этом переулке, городе, обществе людей. перед ним, в сознании появилась картинка из учебника по биологии средней школы: собака павлова, но разрисованная карандашом жирным, уже сточенным. волосы, разделенная челка, нахмуренные брови — так пытался изобразить себя кейске, воплощая детские фантазии на бумаге. где-то дома у него лежат свежие наброски, нарисованные черной ручкой, где безобразно пытался выйти баджи с собачьей мордой. разочарование нагнуло с мощной силой, насилуя дыру стыда и щель смущения у всех на виду, где каждый стоит с объективами, вместо глаз, где софиты ослепляют пациента и хирурга, на котором тоже нет ничего, кроме халата, перчаток и маски. по ногам течет кровь, по консистенции напоминающая больше мед, а все блюют, вырыгивая в котел памяти свою пленку ужаса. и кейске стыдно за весь содом, что он невольно устроил, что паникой обвернуто, как новогодний подарок. паника настигла и сейчас, когда он лежит в куче мусора, весь грязный, вонючий, противный всем своим видом вместе с другом детства. он и не думал, что последняя их встреча состоится здесь. — убей меня.

***

мусоровоз остановился в начале улицы. мотор не утихал, а дождь уже заканчивался, когда мужчина вылез из грузовика и собирал мусор из мусорных баков, что стояли рядом с домами. рукой он махнул водителю, чтобы тот подъехал ближе и с помощью крана поднял мусорный контейнер, чтобы впихать остальное. пнув носком ботинка, он глянул вниз, увидев камеру, совсем не обезображенную, чтобы выкидывать ее. подняв ее, он увидел, как съемка встала на "паузу", а память почти заполнена. закинув в карман, мужчина открыл контейнер и в ужасе закричал, бросаясь к машине, пока труп человека-пса окутывал своим зловонным ароматом весь переулок, где, откуда ни возьмись, крутились мухи над ним. мусор закрывал дыру под ребрами парня, куда просочились остатки еды кого-то безответственного. глаза трупа было не видать, шерсть рвалась и, видимо, закатилась под веки юноши. челюсти буквально висели на нитях, не жалея кожу, позволяя ей неровно рваться, напоминая легенду о кутисаке-онне.

***

на место происшествия приехала полиция, вызвав бурную реакцию и цепочку из нее прохожих, проезжающих машин, хозяев забегаловок и даже детей из окон. эта история заканчивается не так, как того ожидали друзья. она должна была повествовать о непризнанном гении, о величайшем человеческом сознании, о том, как богаты клетки мозга и позолочены руки творца. но это та история, когда страх сковал все тело, мерзость выблевана на двоих гениев, брошенных обществом где-то позади. их никто не поймет, им никто не посочувствует, а эта новость далеко уйдет.

***

«материалы видеокамеры рассматриваются полицией, после чего, органы правопорядка будут иметь дело со знакомым пострадавшего, попавшего на съемку, вызвав его на допрос. 4 канал просит вас не паниковать, берегите себя. на этом все! спасибо за внимание, спокойной ночи.»