° ° °
1 июля 2023 г., 11:28
Когда Бан Чан предлагает ему отметить свой выпуск из университета на далеком побережье в компании нескольких самых близких друзей, Хван Хёнджин лишь мысленно подсчитывает накопленные воны, конвертируя их в австралийские доллары. После фразы о бесплатном проживании в просторном доме, рассчитанном на восьмерых — составляет в уме список сувениров, которые не терпят никаких возражений. Стоит только лучшему за последние три года человеку в его жизни упомянуть, что с ними также поедут Хан Джисон, Со Чанбин и Ким Сынмин, Хёнджин мастерски подготавливает душераздирательную речь для родителей, перед которой они точно не смогут устоять, и заранее начинает скучать по Кками.
Первый звоночек звенит в голове Хвана уже на чужом материке, когда действительно прекрасная на вид вилла — он безуспешно пытается найти достойное определение одноэтажному просторному дому с кучей комнат и панорамными окнами — встречает их не тишиной и спокойствием шума прибрежных волн, а громкими криками и чем-то совершенно нечленораздельным. Все пятеро устали после перелета и трансфера, но только Хёнджин не находит в себе силы со встречными воскликами бросить чемоданы прямо на подъездной дорожке, схлопывая ладони и улюлюкая в ответ. Вместо этого он останавливается, как вкопанный, сжимая пальцы на ручке чемодана на колесиках.
Прищуривает глаза и даже не утруждается закрыть рот, потому что он в жизни не видел своих однокурсников, и тем более, Чана, ведущими себя настолько… как придурки? Хёнджин все еще отчаянно пытается понять, что именно он упустил в предложении хёна, и почему картинка тихого блаженства на пляже начала столь стремительно расплываться. Он, конечно, слышал, что должны быть еще трое. Но то, что это будет трио с энергией, которой хватило бы на сто, двести, тысячи Хванов, никто не упоминал.
Нечто со светлыми кудрявыми волосами налетает на него ураганом, сгребая в охапку обеими руками. Хёнджин, прижатый плечами к чужим, даже через футболки слишком горячим, ошеломленно округляет глаза. Что-то заливисто смеется ему прямо в ухо, поражая ультразвуком, прыгает на месте и уносится прочь, не забывая ударить Бан Чана ладонью прямо по заднице.
Кажется, он не только забыл английский, что повторял каждую ночь после приглашения на совместные каникулы, но и родной корейский.
— Джинни, ты чего застыл? — Джисон машет рукой перед его лицом, склонив голову набок и нисколько не скрывая дурашливой улыбки.
— Это что было? — выдавливает из себя Хван, растерянно моргая.
— В смысле? А-а-а. Чан-хён тебе разве не сказал? Он позвал своего любимого австралийского хубэ с друзьями. Они на втором курсе были. Ну, то есть, двое из них, а Минхо из того же универа, что и Сынмин-а, — тарабанит Джисон слишком быстро, чтобы Хёнджин успевал понимать. — Расслабься, они классные ребята. Если бы ты чаще выбирался с нами на Мёндон, ты бы сейчас не стоял тут, как статуя.
— Ничего я не статуя, — буркнул Хван в спину гиперактивного друга, сдвигаясь с места. Остатки позитивного мышления все еще сохраняли надежды на спокойный размеренный отдых, купание в прохладном океане, красивые пейзажи для объектива фотоаппарата и тихие вечера перед электронным камином.
Реальность оказалась слишком жестокой к Хёнджину. Даже с учетом того, что именно ему досталась одна из двух односпальных комнат, всех было слишком много. Дни начинались с шума и топота ног; кто-то громко звенел посудой, кто-то громко обсуждал планы на день, кто-то постоянно касался-касался-касался. Всего лишь за первые сутки Хван отчетливо запомнил тех самых «дополнительных пассажиров». И если Ян Чонин, предпочитавший громко и воодушевленно описывать необходимые для посещения достопримечательности, а Ли Минхо практически со скандалом отбирал работу у доставщиков пищи, отвешивая при этом агрессивно-сексуальные комментарии в сторону смущенного Джисона, то нечто под названием Ли Феликс стало настоящей проблемой.
Феликс был везде. Нет, он был буквально ВЕЗДЕ. Начиная от рук, которые он никак не мог держать при себе, оставляя больше соприкосновений со всеми вокруг, чем Хван совершал за год в лучшем случае, заканчивая своей способностью успевать везде одновременно. Он был рядом, когда Хёнджин с непривыкшим к жаре Чанбином прятались от солнца в тени пляжного зонтика — подлетел все тем же ураганом, разбрызгивая ногами песок, что-то сказал низким голосом, пустился в игру с передразниванием, уселся на лежак Хвана — не обратив даже внимания на то, что опустился задницей прямиком на его ляжку — щебетал неразборчиво, сжимая пальцами все, что попадалось под них. Хван еще помнил прикосновение на собственной икре, закипая от подобной несдержанности и прячась в прохладной гостиной под кондиционером, готовясь надрать задницу Бан Чану на приставке, когда Феликс вновь появился, втискиваясь между ними — заползая на диван с ногами, касаясь голыми, испачканными в песке, пятками бедра Хёнджина. И если хён отзывчиво смеялся на что-то, в очередной раз прошедшее мимо Хвана, то второй потерял всякую сосредоточенность, позорно продув в игру, которую знал наизусть.
К вечеру первого дня ничего не изменилось — Ли Феликс появлялся внезапно, проносился горячим ветром, оставляя отпечатки на чужих телах, и исчезал, чтобы вернуться через мгновение. У Хёнджина трещала голова от этих беспорядочных перемещений. И кружилась не меньше от возмущения. Мелкий дружочек Бан Чана был воплощением того, что Хван совершенно не уважал. Никакой сдержанности. Никакого порядка. Просто нечто стихийное, не поддающееся контролю.
Все остальные, будто ничего не замечая, каждый раз улыбались Феликсу и смеялись, когда он мазал своими маленькими пальцами по ребрам.
Хёнджина начало мутить.
К концу первой недели он был готов рвать отросшие волосы на собственной голове, потому что чертов Ли Феликс был прямым антонимом к понятию спокойного отдыха на австралийском побережье. К моменту, когда воскресным вечером все восемь человек собрались в одной гостиной, собираясь выпить и хорошенько повеселиться, Хван Хёнджин был на пределе. Он первый потянулся к шотам, пока остальные предпочитали лонги. Первым предложил поиграть в КНБ. Первым поддержал авантюрные споры.
На самом деле, Хёнджин выжидал. Терпеливо, словно затаившийся в зарослях какого-нибудь Серенгети хищник, отсчитывал секунды до нужного момента. Того, в котором очередное «ставлю ставку на то, что….» не осталось без окончания.
— Ставлю ставку на то, что Феликс не продержится и недели, если будет трогать только кого-то одного, — твердо произносит Хван, нисколько не смущаясь того, что на него тут же обратились все взгляды. Не привыкшие к его участию друзья — чертово нечто, смотрящее прямо с приоткрытыми пухлыми губами.
— Ставлю ставку на то, что ты отменишь свою ставку до того, как закончится неделя, — отвечает проклятый Феликс низким голосом, не отводя взгляда.
— А что на кону? — с ухмылкой спрашивает Чан, и в эту секунду Хёнджин искренне хочет его ударить. Споры спорами, но при всей уверенности в выигрыше, Хван все равно не хотел рисковать.
— Интерес, — отвечает Феликс прежде, чем Хёнджин успевает открыть рот. И облизывает свои чертовы губы до того демонстративно, что все внутри требует отвернуться.
Хван выдерживает, даже не мигая. Кивает, протягивая раскрытую ладонь, абсолютно успокоенный тем, что хотя бы несколько дней этот чертов придурок не будет досаждать ему своими бесконечными прикосновениями.
Ли Феликс отчего-то хитро поднимает уголок губ — не улыбается, а откровенно ухмыляется — прежде, чем протянуть свою ладонь в ответ. Когда их руки соприкасаются, Хёнджин готов провалиться под землю и пожалеть о своем вызове, потому что все, что он слышит — безоговорочное:
— Всю следующую неделю я буду трогать только тебя.
° ° °
О последствиях своего вызова Хёнджин задумывается буквально через полтора часа, как покидает веселую вечеринку и заваливается спать. В пьяной дремоте он не замечает открывающуюся дверь, но пропустить горячее тело, навалившееся поперек его собственного — просто невозможно. — Какого хрена? — шипит Хван, отпихиваясь руками и ногами, пока подходящий сон покидает его без права на реабилитацию. Тело фыркает, низко смеется, движется по диагонали и останавливается в абсолютно непривычной близости, оставляя на нем руку и ногу. — Ты же сам сказал только одного, — пьяно бормочет Феликс, слюнявя его плечо. Хёнджин напрягается всем телом и не может расслабиться, даже когда развалившийся практически на нем самозванец начинает тихо храпеть. Ему отчаянно хочется покончить со всем прямо сейчас — до вздувшихся яремных вен и сведенных костно-пястных сухожилий, но вызов есть вызов. Уж Ли Феликсу проигрывать он точно не собирался. Сон приходит незаметно, отталкивая злость и отвращение. Первое, что видит перед собой Хёнджин следующим утром — нахальный, хитрый, коварный и до мурашек невыносимый взгляд искрящихся глаз. — С добрым у-у-утром, — тянет Феликс с улыбкой, стискивая его в душных объятиях. Хван морщится, оттягивая шею как можно дальше от подающейся навстречу головы, и начинает отсчет. Всего лишь неделя. Он сможет. Не ради победы, но ради того, чтобы обнаглевший мальчишка понял, что это ненормально. Нельзя вот так просто бегать и лапать малознакомых людей за открытые участки тела просто так. Неприлично. Невозможно. И почему только другие не останавливали чертового Ли? Феликс выскальзывает из его постели, высоко смеясь. Громко хлопает дверью — Хёнджин не без облегчения откидывается на спину, вдавливаясь затылком в чересчур мягкую подушку. Мышцы неприятно ноют, как и каждый день до этого — в австралийском доме все не так, как в Корее, и тело реагирует соответственно. Слыша за стеной сразу несколько голосов, переливающихся излишне эмоциональным смехом, Хван с глухим стоном прихватывает вторую подушку, закрывая ею лицо. Он ненавидел ранние подъемы. Если честно, он бы хотел еще пару часов поспать. Подушка пахла чем-то цветочным — Хёнджин даже не заметил, как вновь задремал. Новое пробуждение приносит лишь раздражение: что-то вырывает его из теплого комфорта, бросает солнечный свет на закрытые веки и орет на ухо. — Хён-Джинни, пора завтракать. Стиснув челюсть, Хван попытался скинуть с себя тяжесть — вместо этого врезался пальцами в мякоть тела, не успев открыть глаза. Да лучше бы и не открывал. Чертов Ли Феликс, согнув ноги в коленях, уселся прямо поверх его бедер, прижимая к груди отнятую подушку, и нахально улыбался. Хёнджин, обнаружив собственные руки на чужом теле, растерянно моргнул и дернулся наверх, намереваясь сбросить. — Вставай уже, сурок, — улыбается Феликс, наклоняясь до невыносимого близко, и исчезает через мгновение. Хёнджин шумно втягивает воздух через зубы, пытаясь похоронить в памяти то, как он проехался утренним стояком прямо между аккуратных ягодиц.° ° °
Ли Феликс уверенно выдерживает пари весь первый день: Хёнджин ни разу не видит его, касающимся кого-либо… кроме него самого. И это действительно невыносимо. Вся бесцеремонная тактильность обрушивается на Хвана не волной — самой настоящей лавиной. Руки Феликса были самым настоящим осьминогом, обволакивающим, прилипающим, не дававшим право на свободный вздох. К вечеру Хёнджин готов был закончить чертово пари, и лишь гордость и упрямство заставляли его молчать, раз за разом повторяя, что все это ничего не значит. Но Феликс обнимал за плечи, обнимал за шею, притягивал к себе, мазал губами по предплечьям во время банального волейбола, нагибаясь за мячом. Прислонялся грудью, оказываясь слишком близко. Садился на колени, не находя свободного стула в радиусе метра. Запускал руку в волосы, когда челка попадала в глаза. Хван Хёнджин никогда не любил тактильность. Это было слишком трепетным, неприличным на людях с простыми знакомыми — интимным. Дозволенным лишь любимому человеку. Каждый раз, когда Феликс невзначай проходился пальцами по его телу, Хёнджин вспоминал всех своих не случившихся девушек, раз за разом повторявших то, что он слишком холодный. Ли Феликс раздражал. Выбешивал. Мешал. Хёнджин был готов подобрать сотню уничтожительных синонимов, когда после невыносимого дня растрепанное нечто, одетое только в трикотажные треники, заявилось к нему в комнату, расслабленно заваливаясь на кровать, — но вместо этого лишь до синяков сжал твердую под руками талию, поворачивая тело спиной к себе и сковывая в объятиях — лишь для того, чтобы замер и оставил в покое хотя бы на ночь. Чертов Ли Феликс вместо сна изогнулся в спине, упираясь задом прямо в бедра Хёнджина.° ° °
К концу третьего дня это стало даже привычным. Хван Хёнджин, отвратительно принимавший чужие объятия, перестал замечать вездесущие руки Ли Феликса. И ноги. И тело. И даже губы, взявшие манер через раз говорить тихим низким шепотом прямо на ухо. Внутри него все чувства словно дошли до своего предела, взорвались и ушли в глубокий отпуск, не отзываясь больше ни на какие провокации. До смешного даже: к третьему дню заключенного пари Хёнджин перестал избегать шумных сборищ. Открывал рот, не боясь осуждения, заявлял о своих мыслях, позволял себе дурачиться с остальными и не думать о последствиях. Какой в них смысл, когда после нечаянно брошенного вызова он оказался в плену чрезмерной тактильности? Феликс был везде. Феликс был всегда. Хуже всего — то, что Хёнджин успел пройти через все стадии и смириться. Он больше не дергался в опасении — ждал, готовый и недоуменный, когда руки не оказывались вокруг него спустя положенное количество минут. Воздух вокруг пах этой цветочной цитрусовостью Феликса — и холодил пустотой, стоило ему только задержаться на несколько минут. Хван плавился, ловя себя в очередной из дней на том, что ждет открывающейся двери в его комнату. А та, будто издеваясь, оставалась закрытой. Минута — две — тридцать — час. Хван, слушая глубокие биты откуда-то из противоположной стороны дома, отбрасывает в сторону все правила приличия. Чувства. Эмоции. Философию и принципы. Басы давят, заставляя пол вибрировать. Посреди полутемной гостиной, освещаемой лишь ночниками, Ли Феликс изгибается в танцевальных позициях, и через его полупрозрачную белую рубашку Хёнджин видит отблески алого света. Это странно — до иссохшего горла отчего-то стыдно до жара в щеках и посасывающего чувства где-то в районе желудка. Хван прячется, выглядывая украдкой, следит за уверенными движениями, к которым не подходит ни одно определение. Жестко, уверенно, четко. Плавно, естественно, грациозно. Чертов Ли Феликс не похож на ураган — он самая настоящая морская стихия, не позволяющая отвести взгляд. Лишь стоять, прижимаясь щекой к холодному проему в стене, тщетно пытаясь оторваться. Музыка сменяется; движения становятся более плавными. Хёнджин не может даже задать себе вопроса, какого черта до сих пор безобразно подглядывает — пялится без зазрения совести — полностью поглощенный видом алых красок на аккуратных ладонях, оглаживающих в танце внутреннюю поверхность бедра, пояс, грудь. Это противозаконно. Люди не должны выглядеть вот так. Люди, вот уж точно, не должны впадать в катарсис при виде несносных малолеток, решивших размяться прямо перед сном. Музыка прерывается стандартной мелодией входящего вызова, и Хван испуганно подается назад под ледяной волной осознания. Глубокий смех Феликса кому-то на другом конце провода застает его уже на пути обратно в комнату. Хёнджин хоронит в себе невесть откуда взявшееся чувство ревности, потому что ни разу Ли не смеялся настолько тепло.° ° °
Ли Феликс обожает облизывать губы. И пальцы. И ему уж точно нельзя давать в руки мороженое или бананы. Следующие два дня Хван Хёнджин — без причины и следствия — узнает слишком много. То, что казалось ему изученным, оказывается лишь малейшей поверхностью перевернувшегося айсберга на фоне ночного неба. Чертов Ли Феликс заполняет каждую клеточку его измотанного мозга. Самое отвратительное — ему нравится. Словно Феликс стал его новым проектом, который было необходимо закончить к ближайшему воскресенью, а время неумолимо утекало подтаявшим мороженым, стекая по аккуратным пальцам невыносимого мальчишки, исчезающих за полными губами с отвратительным причмокиванием. Уже к вечеру четверга Хёнджин не выдерживает — проводит подушечкой по уголку, стирая мятный подтек, и, не задумавшись, тянет в рот, пока окружающие ошарашенно замолкают. Феликс смотрит прямо своими темными глазищами, размыкая губы. И, все так же не отрывая взгляд, высовывает острый красный язык, слизывая остатки с ладони. Когда следующим утром Ли Феликс, усевшись прямо на кухонный остров, демонстративно запихивает в рот не меньше половины банана, смотря ему в глаза, Хван сжимает под столом кулак, остервенело зачерпывая на ложку побольше рисовой каши. Он готов поклясться, что уголок губ ходячего вызова правилам приличия дергается в насмешке. Каша теряет свой вкус, а картинка с бананом, исчезающим во рту — наверняка касаясь до горла — застревает в памяти до самого вечера. Чертов Феликс, будто издеваясь, перестает его доставать от слова «совсем». Не накидывается с обнимашками, не садится сверху, не трогает специально-случайно. Напрочь исчезает из личного пространства и даже по ночам ютится на своей половине кровати, не прикасаясь даже кончиком пальца. Хёнджин начинает терять голову, и всерьёз задумывается о том, чтобы разорвать пари. Это даже смешно. Он ведь даже не гей.° ° °
Утром субботы Хван Хёнджин просыпается в пустой кровати, хотя часы показывают лишь семь утра. Не в его привычках вставать так рано, но сон не возвращается обратно. В комнате до отвратительного душно — на самом деле, душно внутри него самого. Океан встречает его тихими волнами и прохладой — почти до дрожи. Обжигающим пеклом, когда Ли Феликс подплывает незаметно, появившись из ниоткуда. Со всеми этими руками, обнимающими со спины, с ногами вокруг пояса, с губами позади шеи. Стоп, что? Хёнджин растерянно моргает, оборачиваясь на убегающую к дому фигуру в одних лишь намокших плавках. У него самого в пижамных штанах стоит слишком крепко, чтобы холодный океан смог помочь. Не сдерживая отчаянный высокий стон беспомощности, Хван ныряет с головой и широко раскрывает глаза. Глазницы щиплет до невозможного, но прикосновение мягких горячих губ на шее не смывается даже очередной волной.° ° °
Он не может перестать смотреть. Он не может перестать. Он не может. Если буддисты правы, то где-то в прошлой жизни Хван Хёнджин слишком сильно согрешил, иначе с чего бы Ли Феликсу сваливаться ему на голову со всей этой безалаберной тактильностью, отсутствием понимания о нормах приличия и проклятыми веснушками, которые хотелось стереть языком, вдавливая прямо в покрасневшую от австралийского солнца кожу? К вечеру субботы Феликс, будто позабыв о своей идее не трогать его даже мизинцем, вновь становится вездесущим. Сжимает его плечи, радуясь удачной шутке Сынмина. Ложится на колени, сжимая джойстик, чтобы сыграть с Чаном. Ловит пальцами за колено, пошатываясь во время бурной демонстрации восторгов от еды, приготовленной Минхо. Запрыгивает на спину, чтобы поиграть в рыцарей с оседлавшим Бан Чана Чонином. Тянет в близкие танцы, пытаясь переиграть Джисона в идиотском баттле. Просто сидит между его ног глубоким вечером, когда все восемь человек решают посмотреть очередной шедевр от Марвел. Хёнджин дышит через раз, стараясь не сжимать ноги — Феликс умудрился расположиться между ними настолько идеально, что это кажется смешным до истерики. На самом деле, до позорного стояка, чудом не вдавливающегося в округлую задницу, сколько бы Ли не ерзал, пытаясь справиться с затекающими ногами. Так, во всяком случае, пытался объяснить себе Хван бесконтрольные движения. На деле же Феликс до того часто мазал ягодицами по его паху, что пришлось его сковать обеими руками, прижимая рукой к груди. Чтобы не ерзал. Чтобы был ближе. Когда Ли податливо подается назад, удобно устраиваясь головой на его плече, Хёнджин окончательно путается в самом себе. До поездки в чертов отпуск с Бан Чаном он планировал успешно окончить университет, устроиться на работу в именитую корпорацию и танцевать в свободное время, не забывая про рисование. Завести жену лет так через пять-десять, одного ребенка (или двух, если первого покажется недостаточно), накопить на ипотеку, с грустной улыбкой вспоминать юность и нянчить многочисленных внуков. Отчего-то в далеких планах его дети не ограничивались одним-двум, и Хван мог с легкостью представить себя в окружении десятка малышни, просящей у деда страшных историй. Мечты разбились о вполне себе мужественную спину Ли Феликса, не прекратившего изредка ерзать даже оказавшись в лежаке с именем Хван Хенджин. Феликс был до невозможности эмоциональным. Подавался назад, сжимая ладошки чуть выше его колен, когда сюжет разворачивался в сторону погонь или боев. Низко смеялся на ухо, откидывая голову назад — непременно задевая прохладной щекой разгоряченное ухо Хвана. Прятался куда-то в шею, когда становилось почти страшно. Расслаблялся и едва слышно мурчал во время романтических сцен. Как бы сильно Хван не пытался сосредоточиться на сюжете, главной кульминацией оставался Ли Феликс. И чертов стояк, не желавший спадать, что бы там не происходило на высоких диагоналях. Черт возьми, он даже не заметил окончания фильма и того, как незаметно разбрелись остальные. Феликс смеялся над сценой после титров — и замер, не убирая свои горячие ладони с его бедер, когда экран остался черным слишком долго. Хёнджин глубоко вздохнул — свежий чистый воздух смешался с цветочной цитрусовостью, отзываясь глубоко внутри. Ли, не говоря ни слова, подался назад, полностью расположившись на его теле. Тяжелый — до осознания, что до этого мальчишка сдерживал свое тело, не играя в полную силу. Горячий — до неосознанных пальцев на границы чужих штанов. В свете одной лишь луны, заботливо заглянувшей в панорамные окна, Хёнджин видел лишь отблеск совершенного профиля, опрокинутого на его плечо — закрытые глаза, аккуратный нос и приоткрытые губы. Феликс, черт его побери, был настоящим произведением искусства. И дьяволом во плоти, продолжавшим лежать на нем без единого комментария, пока ночь опускалась на Австралию. Повернув голову набок, Феликс смазанно скользнул губами по его шее. — Пойдем спать, Хён… джин, — выдохнул Ли куда-то мимо разгоряченной шеи, поднимаясь еще до ответа. Хван, отрицая само существование реальности, поднялся следом, волочась до собственной комнаты. Раздеваться напротив делающего то же самое Феликса отчего-то показалось пыткой. Ложиться на прохладные простыни, утыкаясь взглядом в чужой — сродни адскому котлу. Хёнджин изо всех сил пытался понять, но ничего из приходящих в голову слов не было даже близко похоже на реальность. Потому что чертов Ли Феликс, ерзая на кровати, придвинулся до невозможного близко. Миллиметр до чужого носа. Миллиметр до чужого дыхания. — Если ты… — хрипло и слишком — до скручивающегося в животе узла — шепчет Феликс, все так же бесцеремонно опуская ладонь прямо ему между ног. — Я не гей, — шевелит Хван одними лишь губами, отказываясь отвечать за реакцию уничтоженного Австралией тела. Пальцы Феликса не кажутся лишними — но и облегчения не приносят. Слишком невесомые, легкие, недостаточно давящие. Хёнджин впервые осознанно понимает, что его мало. Чертового Ли Феликса, которого всегда слишком много до раздражения и закатанных глаз. — Я такого и не говорил, — шепчет Феликс с лукавой улыбкой, уже ощутимо надавливая ладонью. Смотрит, сквозь темноту, даже не моргая, забираясь вспотевшей ладонью за пояс трикотажных штанов. Обхватывает всей рукой без капли смущения — слишком сильно, чтобы бедра не сжались в ответ. — Готов сдаться? — с ухмылкой спрашивает Ли, невесть каким образом подобравшись слишком близко. Хёнджин задыхается, откровенно и даже не собираясь того скрывать. — Мы ведь так и не обсудили, что на кону. — Ты играешь нечестно, — закрывает глаза Хван, стараясь не обращать внимания на мажущие по всей длине прикосновения. На опаляющий ключицы низкий смешок. На собственные легкие, забитые ночными цветами и пряностью красного апельсина, застрявшую на кончике языка горькой сладостью. На ладонь в собственных штанах, теплую и мокрую — идеальную для того, чтобы едва заметно скользить, не раздражая слишком чувствительную и нежную кожу. — Ты понятия не имеешь, что такое «играть нечестно», — шепчет Ли Феликс до опасного низко в сопровождении шелеста простыней. Хёнджин не открывает глаза от невесть откуда взявшегося прохладного дуновения, зажмуривается от ощущения скользнувшей вниз резинки треников — кажется, сразу вместе с бельем спущенные бесцеремонно-хозяйским движением. И задыхается от чертовски адского, влажного, горячего — за секунду недостаточного — толкающего куда-то прямо на седьмой круг ада, рта, вбирающего в себя всего лишь головку без предупреждения о войне. Это действительно не честно; Хван хнычет что-то неразумное, вяло отталкивая рукой плечо напротив собственных бедер. Феликс настойчиво урчит, передавая вибрацию корнем языка, крепко удерживая прямо за оголенные ягодицы. — Блять, Феликс, — слова, кажется, срываются даже без голоса, пока тело ведет себя совершенно предательски, невесомо — уверенно — толкаясь вперед в тесный рот. Тот, будто издеваясь, растягивает язык вдоль натянутой уздечки, прижимая к твердому нёбу. Хёнджин отчаянно пытается вспомнить, был ли в его жизни хоть один минет, но все, что подсовывает память, абсолютно меркнет на фоне утробно мурчащего горлом малознакомого мальчишки. Он ведь даже ничего не знает о нем. Ничего, совсем ничего. Это слишком. Это неправильно. Он ведь даже не гей. Они ведь даже не встречаются. Они ведь даже не целовались ни разу. Хван Хёнджин окончательно теряет связь с собственным разумом, когда тесное, втягивающее внутрь и обнимающее языком ощущение исчезает, принося лишь прохладный — до мурашек по всему телу и сведенных судорогой пальцев — воздух. Постыдно, до краснеющих пятнами щек, до вспотевшего лба. Хёнджин едва сдерживается, чтобы не попросить еще, отрицая все правила и нормы, взращенные в нем с младенчества. — Готов сдаться? — доносится откуда-то снизу, словно из другой жизни, с явной усмешкой, пока уверенные пальцы оттягивают, а язык невесомо тянется по всей длине, очерчивая рельеф. — Только если ты первый, — бормочет Хёнджин, пряча горящее лицо в подушку. Это слишком сильно звучит вызовом, который чертов невыносимый Ли Феликс принимает целиком и полностью, заменяя язык влажными пухлыми губами. Хван остатками мозга пытается вспомнить, когда он успел согрешить настолько сильно. Разгоряченные пальцы, будто издеваясь, скользят ниже, оглаживают мошонку, сжимают и тянут невесомо, с излишней бережливостью, пока рот возвращается к самому кончику, втягивая ничтожно мало, жаля порханием кончика острого языка. Он абсолютно не понимает, что делает — и, что куда важнее, с кем — когда замечает собственную руку, запутывающуюся на затылке кудрявой головы, чтобы уверенно подтолкнуть навстречу. Феликс тихо смеется, касаясь кожи краем зубов до ответного шипения и податливо тянется вперед, вытягивая язык. Это слишком грязно, пошло и отвратительно. И звуки, как на подбор, развязные, развратные, мокрые, заставляющие краснеть и ненавидеть себя заранее. Остатки Хёнджина отчаянно умоляют о сопротивлении, уверенно упирающихся в его бедрах ладонях, отталкивающих назад — вместо этого Ли Феликс не произносит ни слова, покорно насаживаясь ртом до самого горла, давя кашель и лишь влажно всхлипывая, задевая зубами, когда Хван толкается уж слишком глубоко. Его хватает ненадолго. Чертово воспитание, пряча разочарование за прижатыми к лицу ладонями, не позволяет предупредить — напротив, вцепляется в волосы сильнее, притягивая до утыкающегося в лобок кончика носа. Хёнджин спускает прямо на корень подрагивающего языка, не заботясь о том, что кто-то может услышать сорвавшийся низкий стон. Феликс шумно сглатывает, лишь один раз тихо кашляет и возвращается обратно на подушку, выглядя так, словно ничего и не произошло. — Не гей, говоришь? — улыбается он кончиками губ, пока луна мягко сверкает прямо в его темных глазах. — Заткнись, — устало произносит Хёнджин и засыпает до невозможного быстро.° ° °
Воскресенье встречает Хвана пустой постелью и ощущением, слишком близким к похмелью. Сперва он даже не помнит — до тех пор, пока не перекатывается на спину, ощущая простыни голыми ягодицами. Штаны, вместе с бельем, сдавливают бедра до оставшихся отпечатков — произошедшее ночью накрывает с головой, заставляя прятать голову под подушкой от накатившего стыда. Когда он предлагал чертовому Феликсу пари, он совсем не рассчитывал на такие последствия. Да что там, он даже не думал, что мальчишка выберет на роль «лишь одного» именно его. А теперь что? Границы разума подбадривают, напоминая, что осталось потерпеть лишь один день. Нечто иное внутри во весь голос орет разочарованием, что осталось меньше суток. Вселенная, сжалившись или издеваясь еще больше, сталкивает всех восьмерых еще до начала ужина. В гостиной журнальный столик сплошь уставлен бутылками и стопками, оттеснившими легкие закуски. Хван Хёнджин, не почувствовав за все прошедшее время не то что прикосновения — даже взгляда от Феликса, не без раздражения садится на пол возле дивана, притягивая согнутую в колене ногу к груди. — Давайте в «я никогда не»? — спрашивает Минхо, улыбаясь уж слишком хитро. Хёнджин — вот сюрприз — поддерживает идею, стараясь не смотреть на расположившегося в кресле напротив Ли Феликса. Он пропускает стопку на утверждении о прогуле пар, нарушении законов и изменах. Катает на языке свое, по очереди, предложение, истерически посмеиваясь глубоко внутри на рухнувшие планки. — Я никогда никому не отсасывал, — произносит Хван грубо до уверенного, нисколько не обращая внимание на взметнувшиеся брови Чана. Феликс даже не смотрит на него, опрокидывая стопку невесть где раздобытого в Австралии сливового соджу в компании с Джисоном. Покрасневший Чонин бормочет про фантазии о преподавателях, и Хван пропускает очередной круг, не успев сделать ни глотка. — Я никогда ни за кем не подглядывал, — низко произносит Феликс, и Хёнджин тянется руками к стопке, пока все внутри падает под ледяной волной. Он даже не замечает, сделал ли это кто-то еще. Мальчишка все так же не смотрит в его сторону, но Хван готов поклясться — его губы дернулись в усмешке, когда он потянулся к выпивке ответом на вызов. Хёнджин пропускает еще две до своей очереди, но утверждения выскальзывают из памяти, оттесненные съехавшим с плеча голубым кардиганом Ли. — Я никогда не хотел кого-то своего пола, — произносит Хёнджин до того, как успевает придумать вопрос. Несколько рук тянутся к стопкам. Ли Феликс опрокидывает свою совершенно невозмутимо и поворачивается к нему, прожигая тяжелым взглядом. Хван даже не замечает того, как собственная рука подхватывает стекло, опрокидывая на язык потеплевшую соджу. — Я никогда не чувствовал себя ужасно неловко, — пищит Чонин, и на этот раз выпивают все вместе. — Я никогда не влюблялся в того, в кого не собирался, — на грани шепота выдыхает Ли Феликс, смотря прямо в его глаза и удерживает стопку рядом со своим лицом, выжидая его реакции. Вместо того, чтобы выпить, Хёнджин встает на ноги чересчур резко. И уходит в свою комнату, даже не извинившись. Не объяснив. Не сказав ни слова.° ° °
Холодный душ нисколько не помогает — в его голове остается все та же пьяная каша, в которой плавают обрывки фраз или сцен. — Я никогда не влюблялся в того, в кого не собирался. Чертов Ли Феликс, чертово пари, чертов отдых, чертов Хван. Да, в самом деле, к черту все это. Он просто обменяет завтра билеты на ближайший рейс и вернется в Корею. Закончит год, устроится куда-нибудь на работу и никогда не будет вспоминать об этом лете. Хёнджин выходит из ванной в одном лишь коротком полотенце, повязанном вокруг бедер, и втыкается прямо в пытливый взгляд темных глаз. — Ты не ответил, хён, — хитро улыбается Феликс, не отодвигаясь ни на миллиметр от этой невыносимой случайной близости. Будто специально встал прямо за дверью. Внутри Хвана разгорается даже не раздражение — чистейшая ярость, разыгрывающаяся языками яркого пламени. — Готов сдаться? — продолжает мальчишка, покачиваясь на приподнятых мысках. Что-то сдергивает пелену с нарисованного яркими красками полотна, когда Хёнджин с утробным рыком подается вперед. Впивается обеими руками в мякоть все еще по-детски округлых щек. Ударяется губами о чужие, не без улыбки приоткрывшимися в ответ. Хван не закрывает глаза — Ли Феликс отвечает тем же, и на краю его радужки бесенята сверкают ослепляющими отблесками, пока языки сталкиваются до невыносимого правильно. Руки беспорядочно тянутся, щиплют за шею, впутываются в волосы. Ноги шагают — вперед и назад — до невозможного синхронно, будто их создавали лишь для этого. Хёнджин не думает, лишь притягивает за затылок ближе к себе, ударяясь зубами о чужие, падая на самое дно вместе с кончиком острого языка, проходящегося по нижней губе прежде, чем нырнуть внутрь. Пальцы Феликса сдавливают шею, сжимают пояс, ныряют за спадающее от напора полотенце — слишком хозяйственно и естественно. — Ты же не гей, — смеется Ли Феликс, пока Хван увлеченно проходится языком по пульсирующей яремной вене. — Заткнись, — бормочет он в ответ прямо на ухо, чтобы после влажно прикусить мочку вместе с сережкой, холодящей язык кисловатым металлом. Ли Феликс впервые низко стонет лишь когда Хёнджин слишком сильно сжимает пальцы на его ягодице через пляжные шорты, толкаясь вставшим членом в бедро. — Цена, — бормочет мальчишка, податливо отстраняя шею, пока губы скользят к ключицам. — Никогда больше не тронешь никого другого, — шепчет Хван, прежде чем оставить очередной отпечаток зубов на переходе к плечу. Феликс сдавленно всхлипывает, потираясь пахом о его поднятое колено. — Кому ты смеялся по телефону, — неосознанно спрашивает Хёнджин, оглаживая горячими пальцами податливую поясницу, подающуюся навстречу. — Я смеялся над слишком приличным хёном, который подглядывал за моими танцами, — мурлычет Феликс, опаляя дыханием, прямо на ухо, и это становится очередной пересеченной чертой. Они падают на кровать, не замечая этого за излишне требовательными поцелуями. Языками, касающимися открытых участков кожи, быстро становящихся недостаточными. Пальцами, вдавливающимися в податливую мякоть тел. Сбитым дыханием, отчего каждый вдох становится слишком желанным и сложным. Стаскиваемая одежда прилипает к вспотевшему телу; нечто из прошлой жизни пытается напомнить Хёнджину, что еще даже не ночь, а совсем рядом его лучшие друзья играют в гостиной и прекрасно могут все услышать. Сомнения исчезают, когда Феликс уверенно обхватывает его рукой, двигая ладонью вверх, размазывая по самому кончику проступившую влагу. — Ты ведь не знаешь, что делать, — шепчет Ли Феликс с беззлобной улыбкой прямо ему в губы, и Хёнджин потерянно кивает. У него никогда не было вот так — до стискиваемых пальцев, перехватывающего дыхания и чужого стояка, вдавливающегося в собственный. Мальчишка лишь уверенно кивает, усаживаясь сверху. Хван даже не сдерживает стон, когда член мажет между вспотевших круглых ягодиц. Феликс отклоняется назад изящным изгибом, зарываясь пальцами в ворохе снятой одежды — Хёнджин скользит пальцами по красивому торсу, оглаживая едва проступающие рельефом мышцы. Щиплет пальцами аккуратный сосок, растягиваясь улыбкой от тихого вздоха. Исследует подушечками вытянувшуюся шею, пока чужие пальцы умудряются уже справиться с невесть откуда взявшимся пакетиком смазки. — У меня нет резинки, но есть справка в рюкзаке, — бормочет Феликс с потемневшими глазами припухшими до красноты зацелованными губами, размазывая вязкость по всей длине. — У меня никого не было, — откровенно выталкивает из себя Хёнджин, и вместо ответа чертов Ли Феликс стонет до того развязно, подталкивая прямо между ягодиц, что это кажется действительно падением на дно ада. Хван стискивает пальцы на чужих бедрах, с шумом втягивая воздух сквозь сжатые зубы. Слишком узко, слишком давяще, слишком… правильно, до сбитого дыхания Феликса прямо на ухо, до стихийного поцелуя с толкающимися языками, до затягивающих внутрь мышц, вбирающих без остатка. Хёнджину кажется, что он умер — или все еще нет, но отчаянно хочется, чтобы да. — Сдаешься? — подначивает Феликс, совершенно откровенно издеваясь, и Хван в отместку двигает бедрами в первый раз — на пробу подаваясь назад и резко врываясь вперед. Слишком узко, до черноты перед глазами, до тяжести в паху. Он не привык к такому. — Ты такой чувствительный, Джин-и, - выстанывает Феликс ему в губы, впиваясь пальцами в шею и отталкиваясь упирающимися в бедра пятками. Хёнджин рычит в протесте, притягивая руками обратно. И двигается куда увереннее, подстраиваясь под чужие плавные движения так, словно они делали это всю жизнь. Когда Феликс прижимается к нему грудью, полностью отдавая инициативу и сдавленно всхлипывая в шею во время глубоких толчков, Хёнджин не может не задаваться вопросом, зачем они потеряли так много времени. Потому что бедра Феликса идеально ложатся в его ладони, и член скользит между животов слишком плавно, смазанный проступившим потом. И губы на его собственных правильные до вспышек электричества за закрытыми веками, и язык на вкус слишком цитрусовый до терпкой пряности. Феликс сдавленно хнычет в вязкий поцелуй его имя, сжимаясь внутри откровенной пульсацией — Хёнджин что-то неразборчиво выстанывает до безобразия низко, впиваясь пальцами в мякоть потяжелевшего тела. Они лежат в тесных объятиях еще несколько минут, восстанавливая дыхание, пока Феликс все же не тянется наверх, позволяя другому выскользнуть. Исчезает дуновением легкого ветра. Хёнджин слушает шум воды, обещая себе никогда не забывать случившегося. — Сейчас ровно девять вечера, — серьезно произносит Ли Феликс, успев одеться. Садится на колени с краю кровати, укладывая руки на собственные бедра. Хван вопросительно приподнимает бровь. — Значит, до конца пари еще три часа. — И? — неуверенно спрашивает Хёнджин, уже готовый к чему угодно. — Я сдаюсь. Но точно не к этому. Не понимая даже близко, он приподнимается, опираясь на расставленные локти. — В смысле? — Ты выиграл, Хван Хёнджин. А значит, я никогда больше не трону никого другого. Ли Феликс смотрит на него невероятно серьезно, пока слова долетают до самого важного. Формируются. Укладываются. Приносят осознание. — Какой была твоя цена? — задумчиво тянет Хёнджин, изучая чрезмерно сосредоточенное лицо, выглядящее до невозможности осознанным. — Возможность трогать тебя в любое время без этого твоего ворчания. Хван Хёнджин откидывается обратно на подушку, громко цокая языком. Катает ответ на языке, сдерживая рвущуюся наружу улыбку. — В таком случае, я тоже сдаюсь. И, черт возьми, он не жалеет об этом ни на секунду.
