Soul

Мир слишком прекрасен уродлив, чтобы ты в нём жил. У Азраэля есть второе имя. Чужое имя смертного, осмелившегося войти в сердце Юнги и запереться там. Думает, Бог Смерти не коснётся холодными пальцами, веющими погибель, белоснежной, непорочной кожи мальчика. Думает, не проведёт ногтями по дурману нежности, — на которую ответит злорадной усмешкой, но её выдаст несвойственная нежность в смоляных очах, — до получения багровеющих следов, следующих за приятной болью и ломающим ожиданием. Когда испытываемый каждой ночью искус становится неподвластный контролю Юнги, лежащего расслабленным в холодеющих руках, он начинает шептать мольбу, обращённую к смерти. Повторяющееся «не убивай, но уничтожь чувства во мне» отпечатывается на устах брусничной кровью, что пахнет непорочностью и тем самым манит неизбежного, он в такие мгновенья замирает, ласку свою прекращает: человечье тело не гладит, не целует, а змеёй лезет в сердце и когтями царапает тонкую плеву души-пузыря, что шипит от горечи несправедливости и пенится от безнадёжного желания изменить поросшую суть. Меняет он в первую очередь себя. Раскинув руки в стороны, они падают на всепоглощающее белое полотно, Юнги выгибается в спине, от чего полупрозрачная рубашка в розовых пятнах сползает с потяжелевшего тела, дарит последние касания бархатной кожи чудно бледного цвета. Юнги не чувствует ног, они онемели. Встать с помощью или без, во всяком случае, он не способен. Ему не позволено. Поцелуи, как капли слепого дождя — нежные, чуточку щекотливые, звуки протяжного воя, схожего на пение — приятные, а в груди от чужих прикосновений трепет вздымается, жадное за лаской телой костей лишается, тянется тонкой ветвью в недосягаемую ввысь с задушенным придыханием. Не столь отчётливым, чтобы удовлетворённая улыбка не превратилась в безудержный хохот, хрипит подобие стонов. Обделённый лаской котёнок, которого часом ранее убаюкивала смерть, был менее требовательным, нежели человек. Он льнёт с мерзкими слезами, дрожит от чувства, что завязывается внизу живота, как на кончике хлыста металлический наконечник, бьёт прямо возле колотого по диагонали шрама от чего мальчик боязно себя обнимает. Такой Юнги — отнюдь не тот хромающий под тяжёлой броней борец за собственную жизнь. С пометками часто болезненного опыта, вес которого ещё в его пятнадцати летнем возрасте превысил за засохшую коричневатую гору костей с остатками трудно отрывающейся плоти, схватившихся пламенем от горящей спички и нескольких литров топлива. Тот Юнги — изнеможенный оскал и противоречивая скованность от всех собственных уничтоженных преград, рвение от слова «рвать» и вкус метала, который оседает на языке после принятия небольших в размере — не количестве — препаратов. Тот Юнги — тихая мольба голодного дитя и громкий крик, похожий на смех, от получения открытого перелома, что в продолжительные сутки кошмаров лишали разума. Убитая совесть позволяла творить импульсивные действия. Вонзить вилку в глотку не понравившемуся ему повара и скормить свой галстук настырному ухажёру — относится к приступам неясной ярости. С разводами бензина на одежде и смешанной смесью его с красным на лезвие, спрятанном под рукавом. Но смерть не является безрассудством, не для Юнги. Он выл долго и преданно, оружие судьбе предоставлял, молитвой просил: «убей». При отказе в агонию себя вводил, в последствие рот кровью пачкался. Юнги улыбался в предсмертных муках, с уголков губ тошнотворная жизнь утекала. А утром он просыпался в измазанных порванных простынях и продолжал на лоскутки разрывать, выплёвывать сгустки крови и до ноющей боли кусать опухший язык. Торнадо мыслей, действий и упрёков совести вздымало за собой песчинки, и поздно он заметил, как целый город разрушился, щепки неслись над головой, разбивались о такие же куски и лишь часть задевала маленькое тело. Столкновения наносили двухцветное созвездие увечий в виде неровных дыр. Из углублений не вырастали цветы, но вытекал яд, и теперь в пустоте упокой. Тот Юнги, единственный зритель в центре завораживающего стихийного бедствия — умер, этот Юнги, онемевший преследующим неверием, с душой перед смертью вывернутой наизнанку — впервые возродился. Но это всё временно. Агония не продлится долго. Парень давится словами несуществующего языка и выгибается навстречу руке, что чешет изуродованную в рубцовых шрамах душу. Смерть её терзает пока не сильно, потешается бурной реакцией и смакует витающее в пространстве блаженство. Малость жалеет. Когтями пузырь протыкает и сдавленное меж губ мычание слышит. Юнги ноет, как и ноет сдувающаяся, словно шар, душа, брови к переносице сводит и дыхание задерживает, едва окрепшие кости вновь дробит испачканный тесак, как в самом долгом сне, и ничто от сравнения, перед очами тёмными застывшее, не отвлекает. Из души вытекает тонкой струёй кровь, течёт меж пальцев, подобно сыпучему песку, подобно времени. — Чонгук, — едва не бульканьем вырывается имя. Буквы уже стекают по тонкому запястью Азраэля. — Он мёртв. — Нет, — шёпот ломается под напором хлынувшей силы, она бурно плещет из-под разорванной кожи. Юнги хватается за костлявую кисть, от своей груди с собственной плотью отдирает, в диком рёве отречения заходится, а затем предупреждающий огонёк на дне зрачков поджигает лишившейся уверенностью. От Азраэля начинает отбиваться, но тот крепче парня обнимает, на обнаженные участки тела давит, они синеют, отмирают. Через минуту Юнги снова сонным прикрывает глаза. — У нас, как в сказке, должно быть долго и счастливо, — шепчет, прижатый к твердой груди и взглядом пытается поймать чёткие очертания худого лица. Маленькому сломленному мальчику нужно было во что-то верить, и как странно, что он поверил в сказки. — Когда он умер? Он ведь- сегодняшним утром целовал меня, в любви клялся, вечность обещал. Это не было сном, не являлось вымыслом, — хочет продолжить Юнги, но не имеет возможности, а Азраэль в стихающем дыхании последнюю волю различает. — За три часа до тебя. — Я три часа жил без него, — чернеющие глазки начинают слезиться, а тело смиренно слабеет. — Убей меня, но позволь увидеть Чонгука, — требует внезапно решительно. И Азраэль позволяет. Бог перестаёт испытывать уставшую душу, ведь он уже в мире боль всех сортов испробовал. Его ею с детства кормили, материнское молоко, и то, с примесью сожаления, медленно в гневное неверие превращалось. Азраэль меняется перед Юнги и тот сломлено тянет уголки губ едва выше, когда над собой видит мягкую игривость очей под цвет виски, ровный нос и розовые сухие губы, на кончике которых маленький, почти неразличимый шрам имеется. Юнги борется со сном, накатывающим на него и едва подымает ладони, касается лица, гладит, в последний раз изучает, с влагой на глазах впервые счастливо улыбается. — Как ты можешь умереть? Пока память о нас, нашей вдохновляющей силе, одержимой любви и нерушимой, слышишь, нерушимой цели — не пути, он нескончаемое количество раз рушился, а мы над руинами взбирались, новые дороги прокладывали, продолжали идти на перелом системе, — слетают с губ живых, мы будем жить. Пока нами восхищаются, или проклинают, пока ставят в пример, а может выдирают память из амигдали — наша история будет продолжаться. Думаю, мы сделали много, но может не достаточно, чтобы мы жили вечно. Пожалуйста, давай в следующей жизни уничтожим сомнения и поиски идеального часа, может тогда у нас будет больше времени для жизни в неизведанном и ином её понимании, без новшеств, которые отвлекают от чего-то важного, но от чего, мы всё ещё не поняли? — Жизнь это подготовка перед вечностью, и как бы долго она не тянулась, мы найдём друг друга, столкнёмся как две звёзды под силой притяжения и сольёмся в гораздо большее. — До момента, пока мы не встретимся вновь, я буду мёртв, хоть нутро срастётся без просветов, а может затвердеет от липкой золы, которую ветер после пожаров мне возвратил, и буду способен двигаться, питаться и развиваться. Извини, что не сберёг свою душу, она лопнула от всей той боли, что ты подарил мне, — аккуратные брови снова хмурятся, Чонгук не сдерживает грустной усмешки, когда слабые кулачок ударяет по его груди. — Возрасти, сохрани две души, а я сберегу свою кожу, чтобы залатать твои шрамы и мы станем одним целым. — Я заберу, сберегу, — клянётся, любуясь перед долгой разлукой прекрасным телом, оно осталось невинное даже после скитания по кладбищу павших душ, где серые надгробия с тусклыми именами, а одна безымянная. Чонгук запоминает уникальный разрез глаз, исчезающий румянец на мягких щеках и отнимает тепло мягких губ. Смакует солёность слёз, кислоту хлынувшей крови, слушает утробные хрипы и позволяет слабо отвечать на поцелуй, пока тело не расслабляется окончательно, словно малыш засыпает, но губы его твердеют, опухают, под тонкой кожей гниль расползается. Чонгук отстраняется, Юнги окончательно обмякает в руках, раскрывает сахарную грудь, разорванная дыра просторная, потому что пустая. Азраэль долго рассматривает комом души, он трепещет горячо в ладонях. Юнги продолжает иссыхать.