По битому стеклу (Дохлый турист этого великолепного мира)

Нокс открыл глаза и уставился в небо. Медленно плыли перистые облака, в воздухе пахло солнцем. Двигаться не хотелось вовсе — парень каждой клеткой своего побитого тела ощущал жару и обезвоживание, которые медленно, но верно вытягивали из него, едва проснувшегося, едва ли восстановившиеся в лихорадочном сне силы. Он просто закрыл глаза и тяжело вздохнул, понимая, что одной ногой уже стоит в замкнутом круге из бессилия, порождаемого голодом, и голода, порождаемого бессилием. Отвратительно. Даже Чейза нет, чтобы дядя начал стебаться и придал этим сил. Значит, надо было искать Чейза. Эта мысль быстро подняла его на шатающиеся ноги и пнула в то же направление, куда он шёл вчера. Там, вдалеке, вился дым, до которого предстоял неблизкий путь, который ему стоило преодолеть как можно быстрее — если внезапно появившиеся люди уйдут, это будет катастрофа. Мотивации ковылять дальше, путь и шатаясь как алкоголик со стажем, это придало — и Нокс действительно заковылял. Песок уводил и без того неуверенные ступни в стороны. Пахло морем, шум волн уже привычно лился в уши. Если так подумать, сбылась мечта, которой он так когда-то горел, слушая рассказы одноклассников о поездке на море. «Однажды и я съезжу», — думал он тогда, смотря на чужие фотографии и слушая восхищённые рассказы. «Может, это будет очень тупая случайность и я сяду не на ту электричку, так что вместо Челябинска приеду во Владивосток, но море есть море», — говорил он себе тогда. Ну, что ж. Договорился. Говоря откровенно, после смерти (если произошедшее вообще считалось смертью) парень в принципе понял, что в хвост и в гриву имел все свои предыдущие мечты. Жить в деревне? Подавитесь, он ещё в первые два месяца устал бегать по лесу от бешеных лисиц и пёхать каждый день по каким-то убитым тропкам до города, чтобы продать добычу и купить хлеб. Оказаться заграницей? В аду он видал эту заграницу, его тут чуть не поимели из-за незнания языка и красной нитки на руке. Попасть в фантастическое приключение? Попал он уже в парочку приключений, теперь он инвалид первой-второй-третьей группы с лицом погорельца. Всё, о чём он мечтал, ещё будучи нормальным ребёнком, воплотилось в жизнь, но, прости господи, лучше б не воплощалось. — Да жизнь вообще какое-то говно, — пробурчал он и слегка ускорился. Это стоило ему приличной боли во всём теле, но злость с лихвой перекрывала неудобства. Оставшаяся дорога до чьего-то костра прошла довольно мирно. Когда на горизонте замаячил блеск огня, он мысленно выдохнул — вроде, это были люди. Сделав максимально жалкий вид, парень поплёлся к ним, надеясь, что в этой грёбаной Инадзуме все говорили на том же языке, что и везде. И ему действительно повезло. Когда группа мрачных, маргинальных на вид мужчин заметила его, они не стали его бить, а под настороженными взглядами позволили подойти, выслушали короткое объяснение в стиле «здравствуйте, я нелегал, меня с корабля выбросило, я потерялся», усадили у костра и даже милостиво дали рыбы. Незнакомцы были немногословны и говорили тихо, пока Нокс обгладывал рыбный скелет, уставившись вдаль моря согласно старому правилу: не смотреть собаке в глаза, пока она тебя не сожрала. Вообще, объективно говоря, это наверняка были бандиты. Перекачанные мужики с мечами, в потрёпанной одежде и со скрывающими лицо шляпами? Определённо бандиты. Нокс прекрасно понимал, что был огромный шанс, что эти амбалы продадут его в какое-нибудь местное рабство, но не особо возникал. План был гениально прост — как только он окончательно удостоверится, что ему пиздец, он просто сбежит, бросаясь огненными шарами и визжа как девчонка; до сего позорного момента он планировал притворяться отчаявшимся тупицей и просто пользоваться чужими запасами питьевой воды. Он оттягивал этот момент как мог, но вот его спрашивают, есть ли у него кто-то из знакомых в Инадзуме, он делает вид, что задумывается, а потом вскакивает и бежит в сторону леса под раздающиеся за спиной злые крики. Позорище, конечно, ебаное, но лучше так, чем стать позорным заложником или до конца жизни тереть полы за кусок чёрствого хлеба. Погоня была долгой: у Нокса не было сил, зато была возможность поджигать своих врагов, которые неосторожно на него нападали; у врагов была выносливость, мечи, а также огромное желание отпинать мальчишку, который им похерил все планы. В общем и целом, бог знает, сколько квадратных метров травы, ткани и кожи оказалось сожжено, прежде чем парень оторвался. Наконец поняв, что за ним уже давно никто не гонится, Нокс, очередной раз споткнувшись, просто позволил себе упасть на траву. Пробороздив землю носом, он тяжело задышал, жадно глотая воздух и щурясь от боли и усталости. Чувствовал он себя замечательно: после около утопления и голодных суток еда ощущалась как заряд на давно сдохшей батарее — чудом. Стиснув зубы, подросток сделал глубокий вдох, понимая, что валяться времени нет, и скрепя сердце снова поднялся. Теперь через лес. *** Увидев ребёнка, Нокс подскочил и заорал благим матом. Ребёнок, увидев Нокса, не остался в долгу и заплакал, пока другой ребёнок начал кричать и кидаться в Нокса фасолью. Справедливости ради… нет, всё-таки в такой ситуации нет ничего, что можно сказать после фразы «справедливости ради». В какой-то момент блужданий среди деревьев парень почувствовал под подошвами камень вместо привычной земли. Опустив взгляд, он увидел плитку с изящными узорами — ободряющий знак. Тут же взглядом он нашёл ещё одну платформу неподалёку. В голове загорелся значок квеста и слабая надежда на то, что это ублюдское приключение скоро закончится, раз уж он нашёл признаки цивилизации. Каков шанс, что неподалёку от этих заброшенных экспонатов есть деревня, где его пустят переночевать и не пустят на органы? Что ж, шанс был весьма мал, но присутствовал, так что Нокс с энтузиазмом бросился осматривать окрестности. Тропа из постепенно сгущающихся плиток вела его в глубь деревьев, которые с каждой парой метров, казалось, росли всё ближе и ближе друг к другу, словно ещё чуть-чуть, и срастутся в единый безумный организм, где каждый ствол является лишь веткой одного огромного бесконечного древа. Тут и там стали появляться статуи лисиц — одни были поменьше, другие побольше, но все они, казалось, смотрели на вторженца с осуждением. Тем не менее, Нокс лишь решительнее углублялся в это странное место, которое благодаря плотному сплетению ветвей над головой становилось только мрачнее по мере продвижения. И вот впереди показалось что-то, похожее на здание. Заброшенный храм на фоне всего произошедшего оказался чистым джек-потом. Жил Нокс и в условиях похуже, а тут ещё какая-никакая крыша, около летняя погода в приморском климате, стены — ещё бы найти какие-нибудь тряпки на роль лежанки, и можно полноценно жить. Долго ли — вопрос вторичный, но парень и не собирался задерживаться: пара дней охоты и нормального сна, примитивный аппарат для фильтрации воды от соли, и вот он снова полон сил (не очень) и свеж (вообще мимо). Местность вокруг, мрачная и неприветливая, всё же казалась достаточно безопасной, как будто демоны придут по душу поселившегося здесь не в первый день, а хотя бы в третий. Хотя, в любом случае, подросток мог поклясться, что готов был лично драться насмерть со всеми приведениями, которые решат отжать у него этот уголок. По крайней мере, так он думал до того, как заметил в кустах какое-то шевеление. Осталось только надеяться, что призраки горят, а деревья нет. Что, если так подумать, было бы очень тупо. Набравшись смелости, Нокс направился на звук и подойдя к подрагивающим зарослям быстро раздвинул ветки, уже понимая, что по всем клише фильмов ужасов ничего там не найдёт. Впрочем, когда на него уставился ребёнок, он непроизвольно вскрикнул, осознавая, что духи показались раньше, чем хотелось бы. И вот как-то так он оказался в ситуации, где двое детей плакали перед ним, умоляли оставить их в живых и предлагали привести кого-то другого на роль жертвы, а он сам испуганно осматривался, пытаясь понять, что ещё могло появиться в округе. — Дети… Дети, успокойтесь, — испуганно попросил Нокс. — Вы уже мёртвые, что я вам сделаю? Дети посмотрели на него. Одна из них, девочка лет пяти, посмотрела на мальчишку, выглядевшего на года три старше, и заревела с новыми силами. — Котару, мы умерли?! — закричала она. Котару сам понимал не больше, так что просто с ужасом уставился на человека, который за одну фразу убедил их в собственной смерти. — Мы умерли? — переспросил мальчишка с ужасом на лице. — Бля, я теперь не уверен, — по ощущениям у Нокса задёргался глаз. Ещё пара минут ушла на то, чтобы они все трое успокоились. Это было не лучшее время; подросток успел пережить то ли инфаркт, то ли инсульт, пока смотрел, как дети пытаются выяснить, когда они умерли, а потом потратил половину оставшихся мозговых клеток, чтобы объяснить, что раз уж они думают, что они живы, значит, они живы. Благо, мелочь не увлекалась трактатами по философии и психологии, так что быстро поверили в свою наблюдательность; тут пришёл черёд объяснять, что Нокс тоже не злой дух, а просто потерявшийся чужеземец. В конце концов, он с облегчением вздохнул, так как все наконец были спокойны и уверены, что остальные — обычные люди. — Но у тебя лицо как у демона! — шмыгая носом и прячась за товарищем, тихо сказала девочка. — Ты точно не злой дух? — Слушай, там долгая история, — тяжело вздохнул Нокс и сел на корточки, так что стал смотреть на детей снизу-вверх. — Я… отправился в руины и хотел помочь своим друзьям, а в итоге получил горящей дубинкой по лицу. — После такого не выживают, — пацан нахмурился и сжал кулаки. — Меня всем селом откачивали. Слушай, я тоже не в восторге от того, как выгляжу, но это немного грубо, не думаешь? — …прости, сестрёнка, и правда грубо, — кивнул мелкий. Нокс даже не стал его переубеждать, что сестрёнка из него такая себе: сил не было абсолютно. — Я Котару. Это Мичико. — А я Нокс, — кивнул подросток. — Но…касу? — мальчишка снова нахмурился. — Нокс. — Нока! — воскликнула девчонка. Пиздец. Вот и ещё одно последствие выбора ублюдского имени. Ну, всё лучше, чем Женя. — Ну пусть будет Нока, — отмахнулся парень. — Слушайте, я ищу своих… друзей, в общем. Мы плыли в Инадзуму, и меня в шторме выкинуло с корабля. Я должен попасть в порт и найти их. Можете мне рассказать, где тут ближайшая деревня? Дети переглянулись. Было заметно, что они не в восторге от идеи что-то выбалтывать незнакомцу, и Нокс уже начал подумывать, что из его вещей могло бы развязать их язык. Не в том плане, что он планировал угрожать детям кинжалом или глазом бога порчи, нет. Дети в его представлении любили всякие классные и опасные штуки — каков шанс, что, увидев оружие, они согласятся что-то выдать взамен на посмотреть? Тем не менее, решаться на что-то подобное не пришлось — Котару протянул парню руку с самым решительным видом, на который мог быть способен напуганный мальчишка. — Мы отведём тебя, — кивнул он. Нокс с секунду пораздумывал над тем, чтобы провести мелочи лекцию на тему того, что странные незнакомцы могут быть опасны, и просто благодарно кивнул. Будет он ещё выёбываться, когда всё как надо идёт. Он, приличия ради, взял Котару за протянутую руку, но мальчик неожиданно воспринял этот жест довольно серьёзно и, крепко ухватившись за ладонь незнакомца, повёл его за собой, не забывая при этом с другой стороны держать девочку, которая теперь уже с меньшей опаской и с большим интересом смотрела на незнакомца. *** Когда Нокс увидел людей, а люди увидели Нокса, ему в голову тут же прилетело что-то тяжёлое. В принципе, обидно, но ожидаемо. Конечно, когда местные стали кричать и бросаться в него фасолью, парень вообще выпал, но опять же, удивился не сильно. «Демон в деревне» прозвучало раз пять, прежде чем приведшие его дети смогли сказать, что это не демон; после этого подросток ещё некоторое время объяснял вооружённым лопатами сельчанам, что он просто урод, и это, к счастью, возымело успех. Поняв, что они чуть не убили обычного иностранца, местные разошлись, хоть всё ещё и бросали на него подозрительные взгляды, а Нокса повели к местному главе — сухому старику, который при виде путника едва не бросил удивлённое «ебать», хоть и закашлялся на полуслове. После короткого разговора дед разрешил ему остаться на ночь, после чего любезно просветил, что до ближайшего порта пешком было идти около недели. Нокс не был в восторге, но снова повторив себе, что в конце концов он найдёт своих спутников и вернётся в Мондштадт, он просто смирился и самыми красивыми словами, что были ему известны, поблагодарил старейшину. После этого ему дали кусок хлеба и отвели в какой-то сарай, который был набит инструментами, а затем оставили его, хоть и чувствовалось, что стоит ему спиздить моток верёвки, как его на такой же верёвке повесят на ближайшем дереве. Присев в углу, подросток тут же почувствовал, что у него отваливаются спина и ноги, так что тактически свалился полежать. Несколько минут он провалялся так, как будто в какой-то момент просто случайно умер: под рёбрами осталась рука, которая теперь онемела под весом его тела; ноги ныли уже не только от усталости, но ещё и от неестественного положения, в котором их оставили; дышать удавалось только через рот, потому что валялся парень чуть ли не лицом в землю. Когда чувствительность вернулась к конечностям, он наконец перевернулся в более удачную позу и закрыл глаза, уже чувствуя, как из автоматически приоткрывшегося рта стекала слюна. Теперь он выглядел не так, как будто умер от внезапного инфаркта, а так, как будто собака с бешенством решила пойти умирать в тихий уголок. Не вот апгрейд, но всё равно какое-никакое улучшение. Удивительно, но мгновенно отрубиться не удалось — физическая усталость парализовала тело, но не мысли, которые лихорадочно нашёптывали слова обвинений самого себя. Нокс искренне пытался эти мысли отогнать, оправдываясь, но в итоге смирился и сглотнул горечь осознания — сказать самому себе ему было нечего. Да, винить было тупо некого. То есть винить он мог только себя. «Ну ты же сам виноват, разве нет? Ты же вот всегда лезешь ко всем, а теперь жалуешься. Ты должен разобраться с этим сам». Знакомый голос, который в сознании был залит теплом и любовью, полоснул мозг — хоть на фоне общего недомогания эта боль мало что меняла. Нокс не помнил, когда услышал эти слова: наверняка мать снова сидела пьяная на кухне и слушала его жалобы на избиение со стороны дворовых мальчишек, когда сказала это. Парень закусил губу, отгоняя всплывшие со словами чувства грусти, несправедливости и непонимания, почему всех остальных матери любили, а его собственная родительница говорила ему такое. Впрочем, полностью избавиться от всплывшей сцены не удалось — всего на секунду, но он опоздал сказать самому себе, что ему глубоко плевать. Пронеслась вереница кадров, которые он хотел бы забыть. «Мне жаль, что я завела тебя», — говорила она, когда он, уже давно перебравшийся к Максу, пришёл поговорить. Удары всем, чем придётся, и детский животный страх, когда приходилось прятаться в шкафу. Крики. Много криков. Отец, который припёрся к ним домой и заблевал сыну стол. Хотя, ладно, это было даже смешно. С оттенком горечи, но всё же. И самое болезненное, это воспоминания о том, как она приходила мириться, когда трезвела. А потом сходила с ума, когда Женя просил её извиниться. Ей было проще отказаться от ребёнка, чем просто признать, что она в чём-то была не права. И снова звонок в их с Максом дверь, когда они знали, что она снова пришла и снова скоро уйдёт. И снова эти бессмысленные просьбы прекратить пить. И снова отец, который ударит по лицу, стоит его спросить об алиментах. Это не так больно, но почему-то хочется, чтобы физические ощущения перекрыли внутренний ужас. И снова слова, что его рождение было ошибкой. И снова… Подросток открыл глаза и уставился в потолок. Ну уж нет. Нет-нет-нет. Он сосредоточился на боли в конечностях, забивая голову воспоминаниями о Чейзе, Двалине, Максе, Айше, Кристине, Беннете и подозрительном мужике. Пусть это будет местами стыдно, но это куда лучше, чем воспоминания о семье. Его мать и отец мертвы. Всё. Финита ля комедия. Мысленная борьба с бессонницей и с заблудшими воспоминаниями о родителях продолжалась часами, что он валялся, пытаясь снова вернуть чувствительность конечностей. Парень то впадал в дрёму, то возвращался в зыбкую реальность, утопая в абсолютно бессмысленном потоке сознания. Обратно в более-менее трезвое состояние он вернулся, когда за дверью его убежища послышались крики — и Нокс мог бы поклясться, что где-то на задворках мозга, прежде чем он вскочил, проскользнула мысль, что он мог бы всё это проигнорировать и продолжить спать — кто заглянет в сарай, если что-то произошло? Ошибочность этой мысли подтвердилась несколько секунд спустя, когда дверь в злополучный сарай с грохотом распахнулась и внутрь ввалился знакомый широкоплечий силуэт в шляпе, затемнённый в сонных глазах на фоне обрамлявшего его закатного солнца. Подросток всё понял мгновенно, сильно раньше, чем успел рвануть в сторону, глупо надеясь обойти преграду, и окончательно убедился в своих мрачных умозаключениях, когда его схватили за рубашку и как котёнка швырнули об стену. Он не успел опомниться от боли и сделать хоть что-то, как в живот прилетел ботинок, смявший внутренности в один пережатый клубок. После пинка он просто замер, ожидая, что будет дальше. Если последует второй удар, стоит ли пытаться защищаться, или это лишь разозлит? А если не защищаться, что, если его изобьют ещё сильнее? Может, если он перестанет подавать признаки жизни, всё это закончится? Стоит ли попробовать убежать и спрятаться, удастся ли это, не разозлит ли это ещё сильнее? А разве он вообще что-то может сделать? Ведь всегда всё заканчивалось тем, что он ошибался и просто лежал, беззвучно рыдая и кусая себя за руку, чтобы перебить боль. Нокс был готов к тому, что придётся быстро соображать, принимая ещё пару ударов, но вместо этого его схватили за шкирку и поволокли наружу. Холодный закатный ветер сковал тело, когда его швырнули на холодную землю, по которой он проехался, обдирая кожу. Парень тут же поднялся на руках, быстро оглядываясь. Деревня, днём ещё спокойная, теперь была забита бандитами: они долбились в двери жителей, угрожали вышедшим на переговоры семьям, выносили из чьих-то жилищ добычу. Неподалёку лицом в землю лежал тихо хрипящий мужчина, возле которого один из грабителей вытирал от крови меч. — Босс, — громко крикнул тот, кто до этого отбил Ноксу почки, поставив на него сапог и впечатав парня в землю. — Тут этот. Один из разбойников обернулся и сначала не понял, куда смотреть, а затем несколько секунд пытался вспомнить лежащего на земле пошарпанного подростка. Когда память услужливо подкинула ему, кто сорвал их недавние планы, он низким грохочущим голосом сказал: — А. Я тебя и забыл уже, мелкий. Нокс поднял голову. На него смотрели десятки пар глаз. На секунду подросток ощутил надежду увидеть панику, решимость, ужас — однако по загривку прошёл холодок, когда он понял: в них не было ничего. Глаза, глаза повсюду; глаза, наполненные ненавистью и осуждением. Широко распахнутые, остекленевшие в этом мрачном выражении. Они просто уставились на него с немым ожиданием. В них не было ни капли сочувствия, и парень чувствовал себя идиотом, пытаясь понять, в чём он был виноват. Почему? Почему они все просто смотрят? Глаза продолжали смотреть в ожидании катарсиса. Когда последовал пинок, достаточно мощный, чтобы Нокс прокатился вбок, он снова посмотрел на них, надеясь, что хоть в ком-то, в родителях или просто неравнодушных людях, проснётся осознание происходящего — но нет. Глаза всё так же пялились на него, рассматривая его боль во всех подробностях и с ожиданием. Когда главарь банды сделал к нему шаг, Нокс мгновенно подорвался и с земли стартанул, собирая в ладони запал. Словно в замедленной съёмке он видел, как разбойник сначала растерянно моргнул, потянулся к мечу, а после осознал, что к его лицу несётся раскалённое пламя. Ладонь впечаталась в чужой череп. Парень слышал нечеловеческий, резавший слух крик; чувствовал, как под рукой плавится кожа. Между пальцами он видел, как вытекает из глазницы что-то прозрачное. Он сжимал чужой череп чуть дольше, чем должен был, но лишь когда жертва с криком вырвалась, он наконец разжал пальцы, застывшие в спазме, и снова оглянулся. Глаза. Глаза теперь смотрели с ужасом. В голове творился бардак. Часть сознания пыталась понять, что он сделал и о чём теперь беспокоиться; часть умоляла просто сбежать; часть хаотично пыталась оправдаться; часть искала объяснения. Нокс не слышал ни одну из частей. Он только чувствовал, как бьётся в висках и кишечнике сердце, и ждал, когда кто-то сделает шаг. Когда панический лязг метала раздался сзади, он оскалился и отскочил, припадая к земле, как дикая псина; ему понадобилось лишь краем сознания учуять, что скоро последует удар, как он рванул навстречу нападавшему, который не так давно пинал его в живот, и погряз во вспыхнувшем кругом пламени, которое сожрало его и его цель целиком. Парня одёрнуло, когда он услышал просьбы о пощаде и остановился, чувствуя, как мгновенно падает температура вокруг. Человек перед ним сидел на земле, держа руку в сантиметрах от опалённого лица, и смотрел с ужасом, не замечая пламя на полах своей шляпы. Нокса передёрнуло. Он вдруг понял, что только что покалечил двух людей, а теперь стоял перед одним из них, сам с перепуганным выражением лица. Тяжело сглотнув, он приложил усилие, чтобы обернуться на людей, которые теперь замерли повсюду, панически глядя то на подростка в тлеющей одежде, то на главу бандитов, который корчился в агонии неподалёку, то на пострадавшего сильно меньше головореза на земле. В мозг ударили запах плавленой плоти, похожий на запах самого обычного поджаренного мяса, и тишина, нарушаемая лишь тихими стонами лишившегося глаза преступника. Нокс понимал, что ещё секунда, и все эти люди бросятся на него, забыв, кто кого грабил минуту назад. Прямо сейчас он, обычный человек, стоял перед всеми ними, кто его боялся и кому было глубоко плевать, что на него напали первыми. Он же просто защищался, верно? Тогда почему, почему им всем всё равно, что помощь здесь нужна не им, а ему? Почему он снова во всём виноват? «…беги.» В голове прозвучал голос. Ничей, просто голос разума. И Нокс сорвался с места, крепко стиснув зубы от страха, что кто-то побежит за ним. Людям позади было всё равно, что он не виноват; они просто хотели спасти свои шкуры, даже если спасать было не от кого. Он бы просто лёг под топор их паранойи, если бы промолвил хоть слово в своё оправдание. Что бы он ни сделал сейчас, он будет психопатом, которого нужно повесить; даже если психопатом был не он. Они. Они все были психами. Смесь из паники, ужаса, отчаяния и непонимания медленно выветривалась, пока он на ослабевших ногах бежал, не зная, бегут ли за ним или нет. Он ничего не слышал; сердце билось в ушах, а оборачиваться не хватало духу. Он спотыкался, падал, поднимался и спотыкался снова. В какой-то момент он снова упал и покатился кубарем вниз по оврагу, собирая лицом и рёбрами все камни по дороге, прежде чем врезался в какое-то дерево. Мир наконец замер на одном месте и он сделал судорожный вдох, пытаясь сквозь пульсацию вен услышать, есть ли кто-то ещё вокруг. Но прошёл десяток секунд, и ничего не произошло: никакого нового удара в живот или боли от протыкания мечом. Парень просто судорожно дышал, словно только что тонул. Шли секунды, может, минуты, но ничего не происходило. Дышать было всё ещё тяжело, но шум в ушах утих, оставляя в голове хоть какое-то пространство для осмысления произошедшего. Нокс попытался встать, но ему это не удалось: ноги подвели, и он упал обратно на землю. Тело не слушалось: оно онемело, скованное противной болью, так что парень только и мог, что делать вдохи и выдохи, и не мог пошевелиться. Он едва понимал, что произошло, но даже этого хватало, чтобы он с ужасом сглатывал, понимая, что он наделал. Всем будет плевать, что он пытался защититься. Его повесят. Как маньяка, который сжёг двух людей, его будут долго ловить, а потом казнят. Наверняка так, чтобы он мучался перед смертью. Люди будут смотреть и радоваться, что он сдох, а он будет висеть там, задыхаясь и синея в петле. В какой-то момент удалось с усилием перевернуться на спину, и дышать стало немногим легче. Бред. Нет, он просто бредит. Ему нужно прийти в себя и понять, что делать. Он же не тряпка, да? Он же просто запаниковал. Он тряпка, но чуть меньше. Из глаз потекли слёзы, которые подросток тут же принялся утирать, хоть и безуспешно. Его накрыл ужас произошедшего и осознание, насколько все плохо. Он потерялся, он преступник, он в чужой стране и в чужом мире, а его старый мир сгорел. Он за океаном от мест, которые хотя бы знает, и его убьют за ближайшим углом. Его, может, даже не ищут, а просто бросили, как балласт, коим Нокс и является. Вечно проблемный и непроходимо тупой балласт, вот он кто, да? После того, как в ответ на последнюю мысль в голове возникло «пизда», поток сознания поубавился, и парню удалось наконец прийти в себя. Некоторое время он просто лежал, пытаясь окончательно перестать плакать, а после переводил дыхание, не думая ни о чём. Пустота в голове помогла вернуться в норму. Некоторое время спустя Нокс с усилием, но всё же сел, смотря в траву перед собой. Пиздец. Просто пиздец. Подросток лёг обратно, чувствуя, что у него нет никаких сил даже не сидение. Когда голова коснулась земли, он попытался мысленно прикинуть, что ему делать: куда идти, что думать. Тем не менее, на мысли сил не было. Однако отключаться было категорически нельзя, так что он просто открыл глаза и уставился в небо, надеясь ничего не увидеть над собой. Звезды начали появляться над ним. Всё было плохо. Ветер не свистел так, как обычно свистел над ним в Мондштадте: это было до одури непривычно. Никакой прохлады, остужающей отчаяние. Никакого запаха безграничной свободы в воздухе. Всё было просто ужасно. Дом был далеко, и не так далеко, что парень не успел бы вернуться до темноты; он был далеко так, что он, казалось, не вернётся никогда. Всё было… Голову забили ровно две мысли: как было хорошо в Мондштадте и как всё плохо сейчас. Нокс укусил себя за щёку, коря себя в том, какой он придурок, и закрыл глаза. Плевать. Ничего путного он сейчас не придумает. Лучше хотя бы немного подремать. Утром ему снова вставать и через боль идти к ближайшему городу, а путь предстоял неблизкий. Но лучше так, чем продолжать лежать и чувствовать, как наворачиваются слёзы.