обинтованные

      С Бродягой было что-то не так — Майлз понял это моментально, как только увидел, как он двигался в сторону дома, прижимая руку к боку и ступая пружинисто, словно боялся твёрдо шагнуть, и через раз задерживал дыхание, после выдыхая прерывисто, раздувая при этом ноздри и втягивая воздух с такой судорожностью, будто надеялся захлебнуться в нём. Было похоже, что каждое движение причиняло ему боль — такую нестерпимую, что лоб покрылся капельками пота, а челюсти были заметно напряжены и крепко сжаты, почти стиснуты, и Майлз, сведя брови, намертво прилип к нему взглядом, провожая глазами и позволяя отойти на приличное расстояние, а затем двинулся следом, ни на секунду не теряя Бродягу из вида.       Тот выглядел так, будто был ранен, и эта мысль кольнула Майлза, заставив сделать глубокий вдох и запнуться на ровном месте, чертыхнувшись, а потом поспешно — и запоздало — прихлопнуть рот ладонью.       Всё это время Бродяга казался ему таким сильным, что невольно стал восприниматься неуязвимым, хотя на деле был таким же живым человеком, как и Майлз — его ровесником, в буквальности мальчишкой, в чьей жизни произошло немного — или значительно больше — дерьмовых вещей, однако это не делало его всамделишным взрослым.       И от внезапности этого осознания, ослепительной яркостью вспыхнувшего в голове, Майлз на мгновение задохнулся, а потом резко выдохнул и засунул руки поглубже в карманы, неуклонно продолжая следовать за Бродягой до самого дома — временами тот замедлялся, шагая с совсем откровенным усилием, а потом снова ускорялся, словно заново набирался сил, но ладонь, которую неотрывно держал у бока, прижимая ещё теснее к нему, и эта картина вынуждала беспокойство нарастать внутри Майлза с катастрофической скоростью.       С каких пор его волновала судьба Бродяги?       С другой стороны, он был самим Майлзом — пускай другой его версией, крайне похожей копией с иной историей за плечами, но всё ещё как будто бы его частью, не тревожиться о благополучии которой казалось… неправильным. Тем, что нарушало мировой порядок в разы сильнее, чем путаница с пауком, перескочившим из одной вселенной в другую, укусив не того человека.       У двери дома Бродяга замер на несколько мгновений — плечи часто поднимались в тяжёлых вздохах, и было видно, как он закусил губу, едва заметно кивнув самому себе, точно уговаривал на что-то. Ладонь, которая всё ещё придерживала бок, напряглась, вжимаясь в него, и лицо Бродяги передёрнулось в болезненной гримасе, а потом он запрокинул голову и, сглотнув, медленно, с явным усилием над собой опустил руку, выпрямляясь — тоже осторожно, выдавая то, что каждое движение давалось ему с трудом, причиняя адскую боль. Потянув за край куртку, прикрывая бок, он выудил ключи и, отперев дверь, вошёл внутрь, делая шаг через порог плавно и осторожно, заметно задерживая вдох, будто боялся невольно застонать и выдать то, что пострадал.       Это всё ещё было предположение без прямых доказательств, однако слишком много указывало на это, чтобы быть почти убеждённым.       Майлз выбросил паутину — и уже через мгновение оказался у открытого окна, ведущего в комнату Бродяги. Сразу забираться внутрь он не решился, замерев на стене, хотя это и было рискованным, но на улице было достаточно темно и пустынно, без единого прохожего — после Нью-Йорка в своей вселенной, где после заката жизнь только начиналась шумом гуляющих компаний, Майлз никак не мог привыкнуть к этому. И всё же, в ситуациях, вроде этой, когда нужно было затаиться и подождать, изучая обстановку, оно было на руку — никаких свидетелей, никаких вопросов, никаких фотографий, по одному клику улетающих на просторы интернета.       Аккуратно, стараясь сделать это как можно незаметнее, он вытянул шею и заглянул в комнату. Бродяги там не было, но дверь была приоткрыта, роняя узкую полосу света на пол, и из-за неё доносились приглушённые голоса:       — Я поставила твою порцию в микроволновку — разогрей и поешь, — перечислял мамин голос, при звуке которого у Майлза сдавило в груди, и пришлось закусить губу, не позволяя себе утонуть в тоске, которая только и ждала, точно вязкая трясина, возможности затащить его в себя и утопить, а он никак не мог себе этого позволить, и приходилось в буквальности насильно напоминать самому себе, что это не его мать, насколько бы похоже они не выглядели и не звучали.       Возникла пауза — недостаточно долгая, чтобы стать подозрительно затянутой, но вполне увесистая, чтобы понять, что Бродяге понадобилось время, чтобы собраться с силами для ответа:       — Ага, спасибо, — и даже если бы Майлз не знал о том, что с ним что-то не так, всё равно заметил бы, как вымученно звучала реплика, словно тому приходилось выдавливать её из себя, выталкивая из горла и спихивая с языка.       Суетливые шаги мамы, которая, судя по всему, собиралась на ночное дежурство, замерли, а потом раздалось настороженное и немного скомканное, как если бы ей было неловко спрашивать:       — У тебя всё нормально? Если что, я могу позвонить в больницу и договориться…       — Всё отлично, мам, — перебил её Бродяга, и прозвучало до того резко, что Майлз невольно втянул голову в плечи, хотя и не присутствовал рядом с ними, всего лишь подслушивая. Снова повисло молчание, в котором было отчётливо различимо тяжёлое дыхание, определённо принадлежавшее Бродяге, и уверенность в том, что, скорее всего, он был ранен, крепла с каждой секундой. — Иди на работу, мам, — сглотнув, в разы мягче и спокойнее произнёс Бродяга, и в этом безошибочно угадывалась попытка её успокоить — всё, что угодно, лишь бы не вынуждать беспокоиться. — Я просто устал. Поем и сразу лягу.       — Ладно, — с заминкой выдохнула мама, а затем так же смято, что прозвучало невпопад, добавила с бряцающим в интонации отчаянием, словно эти слова должны быть стать чем-то кардинальным, переворачивающим вверх тормашками: — Я люблю тебя, Майлз.       От этих слов у Майлза перехватило дыхание, и невольно он шкрябнул пальцами по стене, тут же напрягаясь всем телом, чтобы удержать равновесие и ненароком не соскользнуть с неё. Сердце забилось чаще и протяжно заныло — показалось, что в свой адрес он слышал эти слова целую вечность назад, как в другой жизни, и сейчас они проехались по коже, оставляя за собой саднящие глубокие царапины, и самое худшее заключалось в том, что их нельзя было заклеить пластырем — только терпеть, ждать и надеяться.       Знала ли мама Бродяги о том, чем он занимался?       — Я тоже тебя люблю, — и от теплоты, с которой тот ответил ей, у Майлза вырвался громкий вздох, едва ли не изумлённый возглас, а брови сами собой вскинулись — это не вязалось с его представлением о Бродяге, и снова укололо чувство вины за то, что забыл о том, что и он был человеком.       Спустя ещё несколько минут хлопнула входная дверь, и по лестнице застучали торопливые шаги, а потом Майлз изо всех сил вжался в стену, стараясь слиться с ней, когда мама Бродяги вышла на улицу, и за те мгновения, что она шла, он умудрился вспомнить молитву, уповая на то, что тем самым удержит её от ненароком вскинутого взгляда, который мог зацепиться за него. А стоило ей скрыться из виду, как Майлз с облегчением выдохнул, прикрыв глаза, и прислушался к тому, что происходило в квартире.       Судя по тому, какая тишина воцарилась, было маловероятным, что Бродяга поел, зато вполне мог упасть в обморок от потери крови и чрезмерной боли — по крайней мере, отсутствие каких-либо звуков в квартире наводило на такую мысль, заставляя сердце биться немного быстрее. Не было смысла продолжать выжидать, иначе он рисковал оказаться с кровью на руках и смертью на совести, если Бродяге и правда стало совсем плохо, и Майлз собрался забраться внутрь, однако стоило пошевелиться, потянувшись открыть окно шире, как вдруг скрипнул пол, а полоса света из коридора стала шире и ярче — он еле успел отпрянуть, вновь прижавшись к стене и задержав дыхание в попытке прислушаться и понять, что происходило.       Бродяга зашёл в комнату, прошаркивая по полу и на ходу скидывая куртку и кроссовки — было слышно, как звякали металлические детали, ударяясь о пол, и шуршала ткань, а потом он выплюнул несколько ругательств, когда дело дошло до развязывая шнурков — едва ли он был в состоянии разбираться с ними. Жалобно взвизгнула кровать, когда он мешком упал на неё, устраиваясь на здоровом боку, и свернулся калачиком, обнимая себя и прижимая руку к раненному боку — решившийся к тому моменту снова заглянуть в комнату Майлз поджал губы при виде этого. Он наблюдал за тем, как Бродяга, тяжело дыша и изредка шикая от боли, пытался успокоиться и уснуть, и по груди расплывалась жалость — тянущая и ноющая, пропитывающая насквозь рёбра, что самому стало сложно дышать, и вспомнились все те разы, когда он сам получал ранения, а потом был вынужден лечить их в одиночестве, навешивая на лицо беспечную улыбку для родителей и друзей, хотя в ту же секунду мог изнывать от желания забиться в угол и изойтись на вой от боли.       Когда Бродяга перестал ёрзать и издавать какие-либо звуки, Майлз предположил, что тот, наконец, провалился в сон — с его обильной кровопотерей, сомнения в которой уже почти отпали, это было ожидаемо.       Аккуратно и тихо, насколько это было возможно, он открыл окно до конца и, став невидимым, забрался в комнату, выгибаясь под самыми странными углами, чтобы попутно не уронить ничего из вещей, разбросанных в таком хаотичном порядке, что комната напоминала полосу с препятствиями. Неудивительно, что в самый первый раз, когда Майлз попал сюда, он не сразу сообразил, что его отправило не в ту вселенную: обстановка мало чем отличалась от той, что была в его комнате на Земле-1610 — хотя бы тот же бардак, который он сам называл творческим беспорядком, отбиваясь от маминых нападок и попыток заставить его заняться уборкой. И всё же в ней были отличия — чужие для Майлза детали, которые в то же время отлично вписывались в характер Бродяги и мрачную, даже опасную ауру, которая постоянно витала вокруг него. Отчасти комната напоминала квартиру дяди Аарона, и осознание этого заставило сердце Майлза сжаться, так что рука невольно поднялась, прижимаясь к груди.       Больше тёмных тонов и резкие углы, делающие саму атмосферу в комнате гнетущей, будто стены давили и грозились в любую секунду начать напирать, зажимая между собой в ловушке, пока не раздавят вовсе.       На цыпочках пробравшись через комнату к двери, Майлз дважды наступил на что-то, чуть не упав — резко сжавшиеся, удерживая вскрик, зубы заныли, — и один раз пнул что-то, откатившееся в неизвестную сторону с тихим шорохом. Каждый такой раз он замирал, прикрыв глаза, и затем осторожно оглядывался на Бродягу, боясь, что тот проснётся, и один раз он действительно дёрнулся во сне — желудок Майлза стремительно перевернулся, а дыхание перехватило.       И всё-таки Бродяга не проснулся, сколько бы он не шумел.       Как только Майлз вышел из комнаты, он снова оглянулся и окинул её взглядом, а потом аккуратно прикрыл дверь, насколько это возможно сделать, чтобы не щёлкнул язычок замка, вынуждая его ещё раз вздрогнуть и оцепенеть в ожидании, что в любой момент его окликнут и осыплют горстью отборных ругательств — и это в лучшем случае. В коридоре по-прежнему горел свет, и, щёлкнув выключателем — пришлось, сделав глубокий вдох и перестав на миг дышать, сделать это крайне медленно, сохраняя беззвучность, — Майлз убрал невидимость, осматриваясь. Интерьер был знакомым, что на ощупь с завязанными глазами мог бы передвигаться, но всё равно ощущалось, что это был не его дом — всё в тех же деталях, которые было сложно уловить с первого взгляда и осознать, но если приглядеться, то он отыскал бы их все, точно улики на месте преступления.       Однако сейчас на это не было времени — ни единого мгновения, пока через стену спал Бродяга, который, судя по всему, не потрудился обработать свою рану.       Несмотря на все опасения, выросшие из увиденного на улицах Бруклина в этой вселенной, в доме была аптечка, и нашлась она там же, где всегда была у него дома — с одной стороны, это была приятная мелочь, позволяющая на секунду почувствовать себя вне всего этого кошмара со вселенными и путаницей между ними, а с другой это ранило, поддразнивая постоянным напоминанием того, насколько близко и вместе с тем далеко он находился от всего родного. Это заставляло чувствовать себя одиноко до продувающей насквозь пронзительности.       Впрочем, у него не было времени и на жалость к самому себе.       Отыскать аптечку удалось не сразу — она была спрятана в дальнем углу шкафа с кухонной утварью; мама сложила её максимально неприметно, скорее всего, чтобы никто не понял, что это такое — медикаменты в этой вселенной были на вес золота. Открыв зип-пакет, Майлз пробежался взглядом по содержимому, хмурясь, пока вспоминал, что может понадобиться, и как именно нужно действовать — что-то об этом рассказывала мама, а чему-то учили в школе на уроках первой помощи, и хотелось верить, что всё не прошло даром. В конце концов, поколебавшись, он решил попросту взять с собой сразу всё, рассудив, что разберётся по ходу дела, когда выяснит, что именно за рана — или раны — была у Бродяги.       С этой мыслью Майлз встал, намереваясь вернуться в комнату, когда внезапно взыграло паучье чутьё — и не подвело.       Он успел нагнуться, уворачиваясь от удара сзади — и это спасло его, когда кухонный стол грохотнул от того, как ему прилетел вместо Майлза, который даже не успел понять, кто на него напал. Резко развернувшись, он опустился на пол и подсёк напавшего ногой, опрокидывая, после чего отпрыгнул и уцепился за потолок, сиюсекундно становясь невидимым, а потом, переведя дыхание, взглянул на напавшего.       Удивлённый вздох сорвался с губ.       На полу, опираясь на локоть, лежал Бродяга, а в полумраке тускло поблёскивала перчатка, надетая на одну руку. На полу под ним чересчур стремительно растекалось пятно крови, и Майлз распахнул глаза, собираясь было спрыгнуть — грудь затопило жгучее чувство вины за то, что опрокинул его, хотя и понимал, что действовал рефлекторно, накрепко выучив, что сперва нужно обезвредить, а потом разбираться. Бродяга начал вставать, блуждая взглядом по сторонам в попытке определить местоположение Майлза. Кое-как выпрямившись, он сжал перчатку в кулак и остановился взглядом в одной точке, решив, что Майлз находился именно там — и ошибся.       — Покажись, — было заметно, как Бродяга старался говорить твёрдо, несмотря на боль, лишь бы не выдать свою уязвимость, и всё-таки не удержался — опёрся о столешницу перчаткой, а сам поморщился.       Майлз плавно переместился, огибая его, и свесился с потолка, держась на одной руке, после чего мягко приземлился и снова стал видимым. Он предусмотрительно оставил пространство для побега, выдержав между ними расстояние в виде столешницы; кроме того, состояние Бродяги, как бы он не силился скрыть это, не позволило бы ему резво наброситься и драться в полную силу, как и попросту кинуться вслед, если до того дойдёт.       — Я просто хочу помочь, — тихо проговорил Майлз, сведя брови, и Бродяга резко обернулся, уставившись на него, словно впервые увидел: глаза на мгновение распахнулись, выдавая, что появление Майлза, начиная от самого факта, что это был он, и заканчивая неожиданностью от его незаметности и проскальзывания за спину, застало его врасплох. — Я заметил, что ты… ранен, — последнее слово прозвучало немного ломко — кровь, которую Майлз увидел растекающейся по полу, окончательно убеждала в том, что случилось с Бродягой, однако не было уверенности в том, как он отреагирует на такую внимательность в свою сторону. Казалось, что в характере Бродяги было дёрнуть плечом и фыркнуть, что это всего-навсего царапина, даже если на самом деле там глубокое и опасное ранение.       Тот молчал — взгляд потяжелел, точно стремился придавить Майлза к полу и обездвижить через расстояние, а между бровей обозначилась лёгкая складка, означающая, что он попал в точку, но признаваться в этом — как и ожидалось — не хотелось.       — Уйди, — наконец, прошипел Бродяга и принялся медленно обходить стол направляясь к Майлзу — если в любой другой день это могло выглядеть гипнотизирующим движением хищника, приближающимся в неумолимости нападения, то сейчас он еле дышал, скорее вынужденный медлить в попытке сохранить силы и не тревожить рану лишний раз. — И отдай мне меди…       Фраза осталась незавершённой, повиснув в воздухе — сорвавшись голосом, он начал падать, тщетно пытаясь вцепиться в столешницу в качестве поддержки, но стальные когти перчатки лишь пронзительно шкрябнули по ней, соскальзывая. Майлз среагировал моментально, подскочив к нему и подхватив, позволяя навалиться на себя. Бродяга дёрнулся в слабой попытке вырваться и встать самостоятельно, но он явно исчерпал все силы: взгляд затуманился и поплыл, рассеянно блуждая вокруг, а кровь начала пачкать костюм Майлза, обозначая, что рану нужно было перевязать и как можно скорее.       — Так, не дёргайся, мне надо посмотреть, что там у тебя, — пробормотал Майлз, закинув одну руку Бродяги себе на плечо, а сам обхватил его за талию, в буквальности взваливая на себя и помогая дойти обратно до комнаты. Несмотря на слабость и боль, тот всё равно сопротивлялся, вздрагивая и пробуя отстраниться, но Майлз игнорировал это и продолжал вести его в комнату, стараясь не думать о том, как тепло и мокро было в том месте, где костюм, соприкасаясь с раненым боком Бродяги, стремительно пропитывался кровью.       Путь до комнаты, который в действительности составлял всего ничего, на этот раз показался бесконечным — наконец, дойдя до неё и включив свет, от яркости которого на мгновение пришлось ослепнуть, Майлз осторожно помог Бродяге сесть на кровать, после чего, быстро разувшись и скинув куртку на пол — раньше на всё это не было времени, — метнулся к окну, закрывая его, и вернулся к кровати. Бродяга, вопреки своему изнемождённому виду, смотрел на Майлза так, что во взгляде отчётливо читалось: «Не будь я в таком состоянии, задушил бы тебя».       А Майлзу и самому было страшно до подрагивающих рук и шумящей в ушах крови — страх собирался из сплетения множества других, затягиваясь вокруг горла настоящей петлёй. Было страшно, что Бродяга, стоит ему окрепнуть и поправиться, обязательно убьёт его за то, что влез, куда не просили, унизив своей жалостью, и в то же время было страшно, что ранение окажется слишком серьёзным или сам Майлз — слишком криворуким, и Бродяга умрёт; а ещё было страшно, что он, провозившись здесь чересчур долго, не успеет домой к отцу — и тот умрёт. Особенно сильным этот страх делало осознание, что в последний раз они виделись и разошлись на напряжённо звенящей ноте, и мысль о том, что отец умрёт, не имея понятия о том, насколько же сильно Майлз любит его, делала больно — и становилось ещё страшнее.       Но, наблюдая за тем, как разрасталось кровавое пятно на чужой водолазке, на перепачканные кровью руки, штаны и собственный костюм, Майлз не мог позволить себе захлебнуться в этой волне страха — по крайней мере, не сейчас, и он попытался выдохнуть, собираясь с духом и унимая взволнованную дрожь, от которой подрагивали руки и непроизвольно втягивался живот в фантомном ощущении чужой раны. Подойдя к Бродяге, Майлз многозначительно обвёл его взглядом и повёл руками в воздухе, намекая, чтобы тот сам снял водолазку — делать ему больно неосторожными или чрезмерно резкими движениями не входило в планы Майлза, как и не хотелось, чтобы ему прилетело, пускай едва ли вышло бы сильно, за фамильярность.       Бродяга, глядя на него, цыкнул, дёрнув уголком рта, и поддел край водолазки, попытавшись её задрать, и тут же зашипел — видимо, рана отозвалась резкой и пронзительной болью. Опустившись на колени на пол, Майлз, прикусив губу, наклонился и осмотрел её, отмечая, что кусочки ткани попали внутрь, а кровь по краям запеклась, слепляя ткань с телом.       — Я попытаюсь, чтобы бы не так больно, потер…       — Давай уже, — перебил его Бродяга, упрямо стараясь сам снять водолазку, морщась и хмурясь от боли, от которой наверняка сводило даже зубы, а в ушах начинала гудеть кровь, отдаваясь оглушительной пульсацией, и даже со стороны видеть это было мучительно, так что Майлз без труда мог перенести ощущения Бродяги на себя и содрогнуться.       Путаясь в собственных руках, с горем пополам тот снял водолазку, и взгляду открылась косая рана, из которой всё ещё обильно текла кровь, а по краям образовалась корочка.       Открыв зип-пакет аптечки, Майлз покопался в ней и, с прищуром пробегаясь глазами по диагонали по этикеткам на многочисленных флакончикам и пакетикам, достал то, что напоминало антисептик — хотелось надеяться, что он не ошибся. Мысль об этом возникла и тут же была выпнута прочь — нельзя было позволять себе колебаться в такой момент, теряя драгоценные крупицы времени. Не став тратить время, Майлз обработал края раны прямо так, облив их из пластиковой бутылочки, попутно выслушивая сдавленные ругательства на испанском, часть из которых была такой замысловатой, что он едва их понимал, но отчётливо угадывал как ругательства по выплёвывающим интонациям, вперемешку с болезненным шипением, судорожными вздохами и приглушённым мычанием. Дальше Майлз нашёл пластыри и бинты и нахмурился, выуживая из памяти воспоминания о маминых наставлениях и школьных уроках, и осторожно наклеил пластыри, а затем, задерживая дыхание каждый раз, когда приходилось наклоняться к Бродяге почти вплотную, пропустил бинты поперёк талии и груди того, перевязывая рану, и завязал концы в тугой узел — оставалось надеяться, что вышло достаточно крепко, чтобы перевязка продержалась и не распалась за ночь, хотя с учётом того, с каким трудом Бродяга двигался и остро реагировал на прикосновения, вряд ли он станет сильно ёрзать во сне.       Стоило отодвинуться, стряхивая с пальцев налипшие нити, как на бинте проступило красное пятнышко — бледное и небольшое, и сердце успело пропустить удар, а глаза — распахнуться, но разрастаться оно не стало остановившись на этом, и Майлз выдохнул с неприкрытым облегчением. Самая главная проблема была решена.       Пока он перевязывал рану, то ни разу не взглянул на Бродягу — его состояние было и без того понятным. Теперь же он задышал спокойнее, делая более глубокие вдохи, чем пару минут назад, и не так судорожно втягивал воздух — грудь ровно и размеренно вздымалась и опускалась, и Майлз, следя за её движением, немного расслабился, роняя руки, перепачканные в крови, на колени. Кажется, Бродяге стало легче. Уголки губ вздрогнули в слабой улыбке, а в животе, где закрутился в тугую пружину весь страх и беспокойство, разом отпустило.       Взгляд скользнул дальше — по рукам у Бродяги обнаружилось множество мелких шрамов, напоминающих царапины, которые не сумели окончательно зажить и остались на коже отметинами. Дальше взгляд переместился на живот, отмечая рельефность пресса — во время перевязки, когда на краю сознания колотилась истеричная мысль, что надо спешить, было не до того, чтобы обратить на это внимание, а теперь Майлз, склонив голову, изучал литые изгибы мышц Бродяги и поймал себя на том, что при виде них накатывала гордость — или что-то сродни ей, вряд ли обоснованное и уместное, потому что, пускай они и были разными версиями одного и того же человека, они всё же были разными личностями.       Однако тёплая волна, прокатившаяся по Майлзу от макушки до пяток, отказывалась подчиняться разумным доводам и осела у него в животе согревающим тяжёлым сгустком.       Не успел он, наконец, отвести взгляд, и сам осознав то, насколько странно, должно быть, было сидеть и таращиться на обнажённый торс Бродяги, как тот хмыкнул:       — Может, хватит на меня пялиться?       Майлз поджал губы и вскинул взгляд. Тот лёг на спину, а лицо приняло уже знакомое выражение: приподнятые то ли с вызовом, то ли со снисходительностью брови, непроницаемый ледяной взгляд и губы, сложенные в ровную равнодушную линию — в голове Майлза это было выражение превосходства, от которого по рёбрам неприятно царапнуло, и совершенно отличалось от того, что испытывал он сам — до конца не исчезнувшее беспокойство, от которого сдавливало горло, усталость, внезапно навалившаяся тяжестью на плечи, и разочарование, оставляющее во рту кислый привкус.       Несколько секунд Майлз смотрел Бродяге в глаза, силясь понять, откуда в нём было столько едкости, недоверия и колкости даже после того, как ему помогли, в буквальности спасая от смерти, но долго не выдержал и отвернулся, садясь рядом на кровать и опираясь локтями о разведённые колени, а голову уронил вниз. Собственное тело показалось налившимся тяжестью, став неповоротливым и попросту неподъёмным — Майлз и не думал, что последний час мог забрать у него столько сил.       Бродяга ещё раз хмыкнул, и откинул голову на подушку — косички разметались в стороны, а всё тело обмякло, когда он долгожданно позволил себе расслабиться, точно, наконец, примирился с мыслью, что Майлз не собирался ему вредить.       Некоторое время они сидели в полной тишине, нарушаемой только тиканьем часов и приглушёнными звуками из соседних квартир, а потом Майлз встал и вышел из комнаты, направляясь на кухню — вслед ему не раздалось ни единого оклика или вопроса, будто Бродяга и правда по щелчку пальцев перестал рассматривать его как врага. А, может, у него попросту не было сил.       В любом случае, Майлзу было неловко и сложно находиться в компании Бродяги. Он не имел понятия, о чём говорить или как себя вести, а молчание заставляло чувствовать себя до того некомфортно, что становилось трудно усидеть на месте, так что Майлз решил спрятать свою растерянность, убравшись от Бродяги и заняв руки: оказавшись на кухне, он заглянул в микроволновку и убедился, что порция лазаньи и правда стояла там нетронутой. То, что мама Бродяги продолжала изо всех заботиться о нём, несмотря на положение, в котором они оказались, проехалось по Майлзу, точь-в-точь каток для бетона. С другой стороны, несмотря на потерю отца — на этой мысли он неосознанно сделал глубокий вдох, напоминая себе про то, что это был не его отец, — у них была поддержка дяди Аарона, необходимая, какими бы сомнительными способами он не добывал деньги для них — стоило чаще повторять себе это, чтобы не зацикливаться на том, что мама Бродяги, так катастрофически похожая внешностью, голосом и характером на его маму, принимала, вероятно кровавые деньги. Майлз включил микроволновку и обхватил себя за плечи, наблюдая за тем, как грелась лазанья, с тихим гулом медленно вращаясь на подставке в тусклом желтоватом свете. Это действовало почти умиротворяюще. По кухне разлился съестной запах, и желудок свело от голода — он забыл, когда ел в последний раз, в особенности мамину еду, и захотелось как следует приложиться головой о стену, лишь бы выгнать эти сами собой выскакивающие мысли и заглушить тягучую ноющую тоску за рёбрами.       Когда он вернётся, то обязательно скажет ей, как сильно соскучился — и как сильно любит.       Запищал таймер, вырывая Майлза из размышлений, и ещё до того, как он вытащил тарелку из микроволновки, из комнаты донёсся голос Бродяги, крикнувшего что-то на испанском, и понадобилось застыть на несколько секунд, сжав пальцы на раскалённом крае тарелку, пока мозг переварил услышанное, и Майлз сообразил, что от него хотели. Возможно, стоило подумать о том, чтобы по возвращении домой наверстать все пропущенные уроки по испанскому.       Столовые приборы нашлись в том же ящике, что были у него дома. Взяв две вилки, Майлз подхватил тарелку с лазаньей и направился в комнату, на ходу собираясь с силами перед тем, как войти и снова встретиться с Бродягой. Тот уже успел переодеться, сменив испачканные штаны на домашние, и вернулся на кровать. Футболки на нём не было — мудрое решение с учётом того, как из него лилась кровь ещё совсем недавно, а в прочности сделанной перевязки и сам Майлз не был уверен, так что не мог его винить за нежелание рисковать запачкать кровью ещё больше вещей.       Бродяга неотрывно смотрел на него, встретив своим пронзительным и тяжёлым взглядом сразу с порога, и Майлзу стало снова не по себе. Такое внимание к себе вместе с абсолютным непониманием, что происходило у того в голове, настораживало и вынуждало покрываться мурашками в ощущении себя беспомощным и беззащитным, хотя разумной частью он и понимал, что может противостоять Бродяге, если понадобится. На мгновение остановившись в дверях, Майлз поёжился и стиснул крепче в пальцах тарелку, а потом через силу шагнул в комнату и сел на кровать, боком к Бродяге, протянув ему лазанью и вилку. Взгляд, которым тот продолжал сверлить его, принимая их, был ощутим кожей, вызывая зуд и желание выскочить из собственного тела, и Майлз, не успев взвесить завертевшиеся на языке слова, выпалил:       — Может, хватит пялиться на меня? — вышло резче, чем он ожидал, почти с наездом, и сперва сердце споткнулось само о себя, сбиваясь с ритма, но Майлз быстро собрался и вздёрнул подбородок, обозначая, что не собирался раскаиваться в том, что вернул ему реплику ровно в тех же интонациях.       Бродяга нахмурился, а через секунду улыбнулся самыми уголками губ, будто ответ Майлза пришёлся ему по вкусу, хотя и был спонтанным, ненамеренно выбранным именно таким, и оттого, должно быть, выглядел больше шуткой, чем серьёзным вызовом.       Это изменение, пускай и совсем небольшое, позволило Майлзу немного расслабиться. Больше ни один из них не произнёс ни слова, сосредоточившись на еде: Бродяга съел не так много — сказывалась большая потеря крови, измотанность болью и тяжёлым передвижением по городу, не говоря уже об их короткой стычке с Майлзом. Взмахнув рукой в знак разрешения, чтобы он доел остаток лазаньи, Бродяга перевернулся на здоровый бок, накрываясь одеялом, и, судя по всему, моментально уснул, а Майлз, неторопливо жуя каждый кусочек, подумал о том, что еда, приготовленная мамой Бродяги, ничем не отличалась от еды его мамы. Вообще ничем, ни единым оттенком вкуса, и сердце пропустило удар от этого осознания.       Майлз тихо выскользнул из комнаты, на ходу доедая всё до последней крошки, и поставил тарелку в раковину. Он уже намерился было вымыть её, когда внимание привлекло кровавое пятно на полу — по цепочке вспомнилось, в комнате осталась небрежно брошенная на пол водолазка Бродяги, тоже испачканная в крови. Не то чтобы Майлз горел желанием заниматься уборкой и стиркой в чужом доме, но и оставить всё как есть не мог — по крайней мере, по той причине, что мама Бродяги по возвращении со смены вряд ли обрадуется, обнаружив окровавленные следы и вещи. Вздохнув и покачав головой, сам удивляясь тому, как оказался в такой ситуации, Майлз вымыл посуду и осмотрелся в поисках салфеток или тряпки — чего угодно, чем можно было убрать кровь с пола.       Отыскав тряпку, он опустился на корточки, поначалу смерив кровавое пятно оценивающим взглядом, а затем начал оттирать успевшую засохнуть кровь. Из груди вырвался новый вздох, в разы тяжелее и протяжнее, когда та стала размазываться, словно увеличиваясь в размерах, однако чем старательнее он тёр и чаще отходил сполоснуть тряпку, тем прозрачнее становилось пятно, и, в конце концов, в несколько заходов Майлз всё-таки отмыл его, облегченно выдохнув и покачав головой.       Не сказать, что у него были какие-то планы на этот вечер, но проводить его подобным образом он определённо не планировал.       На цыпочках вернувшись в комнату, он взял свои куртку и кроссовки — спустя пару секунд они оказались в коридоре рядом с прочими вещами — и подобрал водолазку, содрогнувшись от ощущения её холодной влажности.       Первой мыслью было выбросить её — в своём мире Майлз поступил бы именно так, однако здесь всё было иначе, так что нельзя было исключать, что за подобное Бродяга по утру устроит ему взбучку, каким бы раненным не был. Должно быть, в этой вселенной вещи берегли, до последнего стараясь отстирать или залатать, так что Майлз решил, что лучше будет отмыть кровь, а как поступать с водолазкой дальше — уже не его ответственность.       Казалось, что вода никогда не посветлеет: сколько бы он не застирывал и не прополаскивал водолазку, она продолжала окрашивать воду в розовый цвет, а нос разъедал металлический запах, от которого со временем начинало становиться дурно, а на краю сознания начинало маячить опасение, протянет ли с такой кровопотерей Бродяга до утра. Хотелось верить, что Майлз попросту устал и был перенасыщен переживаниями и событиями, поэтому начинал накручивать себя и загонять — вполне вероятно, что на деле крови было не настолько уж и много, а время обманчиво воспринималось бесконечно тянущимся, в то время как в действительности он потратил на стирку от силы пару минут.       Как только вода стала прозрачной, Майлз выжал водолазку, натужно выкручивая её, и оставил на бортике ванной, когда не нашёл, куда повесить — едва ли высохнет, но уж лучше она будет сырая и чистая, чем в крови и на полу.       Стоило закончить, как его начало клонить в сон, будто вся бодрость держалась только на чувстве долга позаботиться не только о Бродяге, но и о порядке в его доме. Выйдя из ванной, Майлз широко зевнул, что едва не вывихнул челюсть, и обошёл квартиру в поисках подушки с одеялом или чего-то подобного — если у него дома хранились запасные, то и здесь должны были быть, и они правда нашлись в шкафу в родительской спальне — вернее сказать, в спальне мамы Бродяги. Взяв их в охапку, Майлз поспешно выскочил оттуда, сплющенный со всех сторон нахлынувшей неловкостью, точно вторгся в чужое личное пространство, и замер в гостиной, с сомнение обводя взглядом диван. Они с Бродягой были поразительно похожими — строго говоря, почти одинаковыми, — однако заметные различия всё равно были, так что он решил не рисковать, устраиваясь спать на диване, и пошёл в комнату к Бродяге.       Следующий затык произошёл, когда Майлз разложил одеяло с подушкой и хотел было уже лечь, когда спохватился, что по-прежнему был в костюме Человека-Паука — спать в нём было рискованно, даже если учесть, что героев в этой вселенной не было, да и в крови Бродяги, пока Майлз тащил его, успел испачкаться. Сдавленно выругавшись, что ему приходится принимать столько сложных решений за один вечер, он огляделся и, выбрав пару вещей Бродяги, переоделся в них, уповая на то, что его за это не прибьют. Напоследок Майлз проверил квартиру и выключил везде свет, после чего вернулся в комнату и, ногами распихав по углам вещи, разбросанные по полу, кинул на него подушку и одеяло.       Лежать на полу было кошмарно твёрдо — если повезёт, то наутро у него не будет ломить всё тело. Завернувшись в одеяло, Майлз улёгся ногами к двери, чтобы видеть Бродягу и быстро среагировать, если за ночь что-то пойдёт не так. Он хотел было удостовериться, что аптечка была под рукой, однако глаза уже начали вовсю слипаться, а тело налилось такой тяжестью, что мерещилось, словно он не сумел бы и пальцем пошевелить, не говоря уже о том, чтобы оторвать голову от подушки и оглядеться.       Последним, что запомнил Майлз, перед тем, как провалиться в глубокий и долгожданный сон, было то, как Бродяга перевернулся — даже когда он спал, выражение его лица было хмурым.