обинтованные

      Первое, что услышал Майлз по пробуждению — на самом деле, ещё до того, как успел открыть глаза — был мамин голос, и, хотя утопающий в сонном тумане мозг не мог разобрать слов, зато с лёгкостью угадал смысл по интонациям, выученным наизусть в течение всей жизни — их был стандартный набор для разных случаев, и сейчас она была недовольна: голос звучал громко, то и дело подскакивая в совсем высокие тона, а речь была сбивчивой, такой, что слова наскакивали друг на друга и, мерещилось, сливались в одну сплошную полосу возмущения без возможности отделить одно от другого.       Он проспал школу?       Забыл вымыть посуду после ужина?       Последняя мысль дёрнула за кончик воспоминания, и сквозь сон задребезжали смутные картинки того, как Майлз мыл посуду и, кажется, стирал — сведя брови, когда всё в воспоминаниях стало окрашиваться красным, бесконечным потоком кровавых завитков, которые никак не хотели бледнеть, он с трудом разлепил глаза, щурясь от солнечного света, падающего из окна прямиком на него, и кое-как сфокусировал взгляд на вещах, которые валялись под кроватью: парочка скомканных тетрадных листов, разноцветная фенечка с разлохматившимися кончиками завязок, помятый буклет с покосившимся названием и видами какого-то колледжа.       И когтистая перчатка Бродяги с едва согнутыми пальцами, точь-в-точь капкан, готовый захлопнуться смертельной хваткой в любой момент, стоило только протянуть руку, дотрагиваясь.       Это была не комната Майлза.       От осознания глаза распахнулись, а память с оглушительным щелчком запустилась, одно за другим подбрасывая воспоминания о том, как он последовал за Бродягой и залез к нему в дом, обработал и перевязал рану, накормил и даже — об это мысли запнулись и притормозили, яростно гудя в попытке осмыслить, что он в действительности это сделал — выстирал его окровавленную водолазку.       Рывком сев, Майлз на миг зажмурился, справляясь со внезапным головокружением, и спустя секунду уставился на маму Бродяги, бурно взмахивающую руками на пороге комнаты, а затем и на самого Бродягу, который полулежал в кровати, оперевшись на один локоть, а другой рукой придерживал одеяло, чтобы не было видно перевязки. Его мама сразу же умолкла, а Бродяга бросил в сторону Майлза взгляд — косой и короткий, но достаточно выразительный, чтобы стало понятно, что в глубине души — скорее даже на самой поверхности, исходящейся на пузыри от закипания — он проклинал Майлза за то, что тот влез со своей помощью и поставил его в такие скользкие обстоятельства.       — Это мой… — Бродяга заметно замялся, и даже спросонья Майлз заметил, как скривились его губы, точно всё тело, само его существо сопротивлялось следующим словам: — …друг, — выдавил он из себя с таким усилием, что едва ли его мама поверила. Осторожно покосившись в её сторону, Майлз отметил знакомо вскинутые — «да-ну-я-тебя-всю-жизнь-знаю-и-друзей-твоих-наперечёт» — брови и скрещенные на груди руки — целый ноль веры в слова Бродяги, и это было полностью оправданно с учётом того, как он произнёс слово «друг», будто на каждой букве шёл на мучительную сделку с самим собой, уговаривая себя в действительности спихнуть его с языка, озвучивая, чтобы стало всамделишностью. Прикрыв глаза и выдохнув, он медленно продолжил, и было заметно, что соображал на ходу, то и дело беззвучно вздрагивая губами в подборе слов, расставляя невпопадные паузы: — Он приехал из другого города на Комик-Кон, и, эм, у него возникли проблемы с жильём, так что… ты не против, если он останется у нас на время? — взглянув на свою маму, Бродяга дёрнул уголками губ, приподнимая их в подобие любезной улыбке, хотя больше напоминало вымученную гримасу — с таким выражением лица люди дают понять, что попросту мечтают о том, чтобы этот самый момент прекратился как можно скорее, словно нахождение в нём причиняло физическую боль и не просто выкручивало — выворачивало наизнанку и потом ещё раз.       Если мама Бродяги поверит ему или хотя бы сделает вид, что поверила, то это будет чудо.       От возникшей паузы захотелось спрятаться, даже если попросту накрыться одеялом с головой, как в детстве, и сжаться до крошечных размеров — до самого предела, на который было способно его тело, однако оно отказало Майлзу в послушании, и он был вынужден сидеть, оцепенев, и переводить взгляд с Бродяги на его маму и обратно в сводящем с ума своей томительностью ожидании, пока сердце билось с такой гулкостью, что, казалось, его сбитый рваный ритм могли слышать не только эти двое, но и соседи, а то и весь квартал.       — Было бы, знаешь ли, замечательно, предупреждай ты заранее — хотя бы предупреждай, я уже не говорю о спросить разрешения! — о том, что собираешься привести кого-то домой, — наконец, фыркнула мама Бродяги и тут же нахмурилась, сжав переносицу пальцами, точно у неё внезапно разболелась голова.       Ночное дежурство.       Мысль пронзила Майлза насквозь, ещё сильнее пригвоздив к полу, и во рту стало горько от чувства вины, которое шло вразрез с логикой и здравым смыслом — он понимал, что едва ли виноват в том, что она — предположительно — плохо себя чувствовала, но никак не мог отделаться от мысли, что стал причиной всего этого разговора: наверняка мама Бродяги хотела всего-навсего мельком заглянуть к нему, чтобы убедиться, что он был в порядке и мирно спал, а наткнулась на Майлза и, будучи слишком вымотанной, не нашла в себе сил сдержать накатившее раздражение за своевольность Бродяги, который привёл домой не пойми кого. С её точки зрения.       Они-то с Майлзом знали, что он попал сюда и остался на ночь исключительно по собственной воле. Можно сказать, что даже настоял на том, чтобы остаться.       Со вздохом отпустив переносицу и вскинув голову, мама Бродяги осмотрела их и нахмурилась ещё сильнее:       — Вы невероятно похожи, — в течение нескольких секунд перескакивая взглядом с Майлза на Бродягу и обратно, заключила она, и между бровей пролегла озадаченная морщинка, словно в эту самую секунду она пыталась не вспомнить, не рожала ли близнецов, одного из которых похитили, и сердце у Майлза забилось настолько часто, что на мгновение померещилось — задохнётся. Их легенда держалась на таких тонких подпорках, что шаталась от малейшего наводящего вопроса, и сейчас была особенно близка к краху.       С другой стороны, едва ли честные слова о мультивселенной будут восприняты ею всерьёз.       Он покосился на Бродягу, и вдоль позвоночника пробежали мурашки от того, что тот смотрел в ответ, а как только они пересеклись взглядами — повёл плечом с равнодушным видом, точно говорил тем самым, что передавал всю ответственность за объяснения на Майлза, раз уж это именно он вломился не только на Землю-42, но и в дом — и жизнь — Бродяги, создавая эту ситуацию.       Если бы он сказал об этом напрямую, обвиняя, то Майлз взбрыкнулся, наотрез отказываясь признавать себя ответственным, но Бродяга ничего не сказал — строго говоря, и его реакцию можно было объяснить совершенно по-разному, так что Майлз сглотнул разом образовавшийся в горле ком и растянул губы в неправдоподобно широкой и настолько же неловкой улыбке, повернувшись к маме Бродяги:       — Ну, знаете, — пришлось на секунду прикусить себе язык, напоминая, что перед ним была не его мама, что подразумевало уважительное обращение — никаких «тыканий», — говорят, что у каждого человека во всём мире есть как минимум один двойник — вот, видимо, мы тот случай. Правда удивительно, что мы оказались аж в одной стране? А ведь я мог жить где-нибудь… в Антарктиде? — последнее слово он вытолкнул из себя почти по слогам, на ходу вспоминая, какое место было самым далёким, и надеясь, что у этой вселенной не было значительных разбежек с географией его вселенной, иначе окажется, что он своими же руками — губами — разрушил и без того хлипкие оправдания и объяснения.       На мгновение повисла тишина — от застывшей улыбки начинали ныть щёки, а мама Бродяги смотрела на Майлза с тем же самым выражением лица, что возникало у его мамы, когда он пытался убедить её в том, что нормально питался во время учёбы, хотя они оба знали, что под этими словами скрывалось что-то вроде: «Съел хот-дог вместо пачки чипсов», — и то, устроят ли ему взбучку, зависело исключительно от везения, какое настроение было у его мамы.       А потом Бродяга издал сдавленный хрюкающий звук. Когда Майлз рывком повернул к нему голову, то увидел, как тот старательно кусал губы и напрягал щёки, сдерживая откровенный хохот, а ладонь, которой придерживал край одеяла, переместил на бок, где была рана — видимо, она отзывалась болью, когда он содрогался в приступах смеха, и мысли быстро свернули в сторону: столкновение с его мамой разом потеряло в значимости, уступив место беспокойству за то, не развязалась ли повязка и не протекли ли бинты, да и как рана в целом.       Хотя, если судить по веселью Бродяги, чувствовал он себя заметно получше, и Майлз невольно вскинул брови, моргнув и удивляясь сам себе, когда понял, что от этой мысли по груди растеклось тепло, такое мягкое и прозрачное, как сироп, затапливающий собой каждый уголок.       — Ладно, — прикрыв глаза и сделав глубокий вдох — без труда угадывалось, что в этот момент она взывала ко всему своему терпению, — кивнула мама Бродяги, а затем упёрла одну руку в бок, а второй наставила на Майлза палец с такой обвинительностью, что у него сердце успело пропустить удар в испуге, что сейчас она скажет что-то вроде: «Я в курсе, что здесь происходит, и тебе лучше бы убраться обратно в свою вселенную, а ещё извиниться за то, что украл у нас героя, который, возможно, сохранил бы жизнь моему мужу». Спина моментально покрылась холодной испариной, а желудок сделал кувырок, по ощущениям вернувшись не совсем на своё место, словно чуть-чуть сместившись — не оцепеней он под взглядом мамы Бродяги, то потянулся бы накрыть живот ладонью, а так остался неподвижно сидеть, боясь даже сделать вдох — и ещё сильнее боясь, что способность становиться невидимым выйдет из-под контроля, окончательно всё саботируя. — Оставайся. Но если в наш дом постучится полиция, и окажется, что твои родители тебя ищут…       — Не окажется, — поспешно перебил её Майлз и шумно втянул носом воздух при виде того, каким взглядом его одарила мама Бродяги — абсолютная схожесть с его мамой, которая точно также терпеть не могла, когда в её речь вклинивались. — Никто не будет меня искать, честное слово, — сглотнув, уточнил он и снова улыбнулся — на этот раз мягче, почти доверительно, в надежде, что это убедит её — по крайней мере, прозвучит достаточно проникновенно, чтобы она разрешила себе закрыть глаза на то, насколько откровенной выдумкой звучат их с Бродягой слова.       В конце концов, люди часто закрывают глаза на то, что находится у них прямиком под носом только потому, что не хотят этого видеть.       Её ноздри раздулись в резком выдохе, а губы поджались, и Майлз остервенело, что костяшки свело, скрестил под одеялом пальцы, всерьёз испугавшись, что умудрился всё испортить, и сейчас мама Бродяги выпнет его — остаётся надеяться, что лишь словесно — прочь, и придётся постоянно забираться к ним через окно, а потом позорно прятаться под кроватью или в шкафу, избегая столкновений.       Если, само собой, Бродяга впустит его, а не спустит вниз по пожарной лестнице.       От каламбурности этой мысли из груди рванулся смешок, который Майлз с трудом подавил, старательно сжав губы и зубы, притворившись, что приглушённо кашлянул.       Но мама Бродяги только издала вздох и покачала головой, разворачиваясь — она уже вышла из комнаты и обхватила дверную ручку, потянув её за собой, когда на полпути, как спохватившись, обернулась и окинула Майлза внимательным взглядом, точно рассчитывала рассмотреть каждый его орган и закоулок души, а потом выражение её лица стало расслабленным, таким мягким и доброжелательным, что поперёк горла у того вновь стал комок — это слишком напоминало его маму, как бы сильно он не старался гнать подобные мысли прочь.       — Зовут-то тебя как? — приподняв уголок рта в сдержанной улыбке, поинтересовалась мама Бродяги, и комок в горле разом стал теснее, распирая до того, что померещилось — сейчас разразится заходящимся кашлем от удушья.       Это был ожидаемый вопрос — в самом деле, какой нормальный человек не будет интересоваться именем того, кого пускает к себе в дом, ещё и не просто в гости, а пожить некоторое количество времени, и всё равно Майлз, набрав полную грудь воздуха, оцепенел, не в силах выдавить из себя ни слова. Если назовёт настоящее, то вернётся напряжение и подозрительность, а ведь они с таким трудом — и одним только чудом, откровенно говоря — вывернулись, избежав ненужных расспросов, а теперь Майлз силился придумать фальшивое имя и не мог вспомнить ничего, кроме своего собственного, точно в голове перемкнуло, напрочь выбросив все просмотренные фильмы и даже воспоминания об именах одноклассников.       Возможно, Мигель и остальные были правы, называя его аномалией и ошибкой, а вся эта ситуация — настойчивое наглядное доказательство от мультивселенной.       Майлз и сам себя в эту секунду ощущал полной и безоговорочной катастрофой.       — М-майлз, — в конце концов, с запинкой произнёс он и мог поклясться, что слышал, как зашуршали, осыпаясь пылью, те самые невидимые подпорки под ним, угрожая в любой момент рухнуть, потому что всё это выглядело донельзя странным даже в его собственных глазах — стоит ли говорить о маме Бродяги, которая не имела понятия ни о том, что он из другой вселенной, ни о наличии других вселенных в целом. Мгновение, растянувшееся на целую вечность, царила тишина, так что Майлз решился приоткрыть глаза: мама Бродяги по-прежнему стояла на пороге комнаты, вскинув брови и приоткрыв рот, словно пыталась произнести что-нибудь, но в итоге не смогла выдавить из себя даже короткое восклицание. — Может, это судьба? — Майлз не контролировал смешок, который вырвался у него при этом — совершенно нервный, только бы заполнить образовавшуюся натянутую тишину.       Не нужно было произносить это вслух, чтобы знать, что Бродяга в этот момент мысленно простонал что-то вроде: «Не приведи Господи».       Его мама беззвучно шевельнула губами в легко угадываемом взывании — в очередной раз — к высшим силам, а потом взмахнула рукой, обозначая своё смирение с чем угодно — скорее всего, она и правда была чересчур вымотанной ночным дежурством, чтобы тратить остатки сил на подозрения и выяснение правды, и оставалось уповать на то, что впоследствии она не захочет вернуться к этой теме.       Когда дверь за его мамой закрылась, Бродяга выдохнул, закрыв глаза и откинувшись обратно на кровать:       — Молись, чтобы у неё не было свободного времени прогуглить, что Комик-Кон сейчас и близко не проходит.       — Ну, тогда придумаем что-то другое? — пробормотал Майлз, наконец, выдохнув — тело вновь стало слушаться его, хотя и отозвалось болью, когда он попытался размяться, сцепив руки в замок и потянувшись — как он и опасался, сон на полу не прошёл бесследно, оставив за собой закостенелость в плечах, спине и шее, которая со скрипом выстреливала судорожной болью, стоило попытаться разогнать её. Майлз плавно повёл головой из стороны в сторону, жмурясь и задерживая дыхание, когда звонко захрустели позвонки, затем покрутил руками, разминая плечи — на мгновение померещилось, что мышцы в них не выдержат и взаправду лопнут, как перетянутые канаты, — и дважды повернулся в корпусе, прохрустев поясницей, после чего по ней разлился приятный жар, а всё собранное за ночь напряжение разошлось, вернув привычную подвижность и лёгкость в теле.       Хотя бы за эту способность быстро возвращаться в форму Майлз был благодарен всем поломкам мультивселенной и стечению обстоятельств, которые привели его к становлению Человеком-Пауком.       — Тебя не учили, что нельзя путаться в показаниях, если хочешь выйти сухим из воды? — фыркнул Бродяга, наблюдая за ним с выгнутой бровью и подрагивающими уголками губ, точно с трудом удерживался от того, чтобы снова расхохотаться, и от этого у Майлза загорелись кончики ушей, но он упрямо продолжал смотреть перед собой, пока, снова сцепив пальцы, завёл руки за спину, прогибаясь в очередном потягивании. — Никогда не спал на полу? — как бы между делом поинтересовался Бродяга, сам же и замяв тему, и, откинув одеяло, отнял ладонь от раны, хмуро разглядывая оставшиеся на ней разводы крови — за ночь бинты всё-таки промокли. Раздосадовано шикнув, он оттолкнулся локтем от постели и резко сел, тут же замерев на мгновение, прикрыв глаза и шумно втянув носом воздух, когда бок пронзила боль, никак не напоминавшая о себе, пока он неподвижно лежал. Бродяга сглотнул и провёл языком по губам, собираясь с силами, а потом подвинулся и встревожено оглянулся, осматривая простынь — новый громкий вздох на этот раз означал облегчение, когда он не обнаружил ни одного пятна. Невероятное везение с учётом того, что застирывать простынь, когда дома была его мама, которая, несмотря на усталость после дежурства, была явно настроена рано или поздно выяснить всю правду — в такие моменты её проницательность была совсем не на руку.       — М, нет? — ответил Майлз — голос ушёл немного вверх и остановился там, на лету переплавляясь во встречный вопрос: «А тебе часто приходилось спать на полу?» — и посмотрел на Бродягу, сведя брови и склонив голову к плечу. Если задуматься, то Майлз и правда не мог вспомнить ни единого случая, когда остался бы спать вне кровати — ночёвки на диване у дяди Аарона в счёт не шли, поскольку были наполнены особенным завораживающим ощущением взрослой и свободной жизни, до которой Майлзу было ещё ждать и ждать, и они нисколько не были похожи на ночь, проведённую на полу у кровати Бродяги, когда глаза сами собой закрылись от усталости, в середину лба билась обеспокоенная мысль, сумеет ли он проснуться, если посреди ночи что-то пойдёт не так, а сон был тяжёлым и не столько восстанавливающим, сколько сильнее изматывающим, хотя вспомнить, что ему снилось, не выходило. Что-то удушливое и тревожное — это определённо.       Бродяга посмотрел на него в ответ, зеркально склонив голову и приподняв брови в беззвучном и легко угадываемом: «А ты как думаешь?» — таком выразительном, почти насмешливом, что Майлза обожгло стыдом за то, что спросил о чём-то настолько очевидном, хотя ему неоткуда было узнать о том, какой была жизнь Бродяги — разве что угадывать, опираясь на обрывки того, что успел увидеть на улицах Земли-42, но это было всё равно, что идти по минному полю, не имея ни малейшего понятия о том, какова его площадь или сколько на нём расположено мин. Первым сдался — или, скорее, потерял интерес к этой игре в «гляделки» — Бродяга и, цыкнув, спустил ноги на пол, садясь боком на кровати и потягиваясь с протяжным мычанием.       Прошлой ночью полумрак спрятал множество деталей, а теперь, при дневном свете, можно было рассмотреть плавные линии мускулов, меняющие свой изгиб, когда Бродяга двигался, и мышцы перекатывались под кожей; выступы подвздошных косточек; каждый шрам на его теле, даже самые тонкие и светлые, почти истаявшие и наверняка гладкие и незаметные на ощупь, и один, на правом боку, особенно длинный и выделяющийся, который косо спускался от пупка за кромку шорт, наверняка переходя на бедро.       Откуда он, интересно? Майлз помнил, что кожа на шрамах была чувствительной — должно быть, этот шрам доставлял неудобства, будучи расположенным в таком месте, где на него неизбежно всё время давил и тёрся пояс штанов? Или всё же нет?       Будет ли Бродяге неприятно, если коснуться этого шрама пальцами, прослеживая самыми кончиками от впадинки пупка до конца, спрятанного за шортами?       Боже.       Поджав губы, Майлз торопливо передвинул взгляд со шрама, стремясь увести и мысли в другую сторону, не такую странную — почти дикую, — но сделал только хуже, потому что поднял его выше и наткнулся на тусклый блеск серебряных шариков по обе стороны от каждого соска Бродяги.       При виде них у Майлза моментально пересохло во рту, а глаза расширились, и на несколько мгновений он завис, таращась на них в медленном осознании того, что увидел, а затем, сделав судорожный вдох, порывисто отвёл взгляд в противоположный угол комнаты, с силой закусив губу — не удивился бы, если случайно прокусил.       Этого стоило ожидать — если задуматься, то даже с беглого взгляда так и просилась мысль, что сделать пирсинг, тем более в таком месте — это в духе Бродяги, но у Майлза не было времени, не говоря уже о силах или желании думать о подобном, поэтому теперь, хотя он и смотрел в сторону, а перед глазами всё равно стояла отчётливая картинка того, как шарики пирсинга поднимались и опускались вместе со всей грудью на каждом вздохе, а соски выглядели… напряжёнными. Немного вытянутыми и затвердевшими.       Это ведь… больно?       Сглотнув, Майлз мысленно выругался и зажмурился, встряхнув головой в тщетной попытке прогнать эти неуместные мысли, от которых по телу прокатывалась волна жара, и только присутствие Бродяги удержало его от того, чтобы вдобавок похлопать себя по щекам, будто это могло гарантированно избавиться от них.       — Чего ты, как девчонка, краснеешь и отворачиваешься? Dios mío, — тихо фыркнул Бродяга, от внимания которого не ускользнула эта реакция Майлза, и, закатив глаза, поднялся с кровати, пружинисто оттолкнувшись от неё руками и слишком дёргано вцепившись в спинку, удерживая равновесие, когда его повело в сторону. Вторая рука сама собой вскинулась, придерживая раненный бок, а потом он выдохнул, разомкнув губы, и взмахнул резко рукой, отгоняя привставшего было Майлза, сходу отказываясь от его помощи. Медленно разжав пальцы и отпустив спинку кровати, Бродяга шагнул к окну, вытянув шею и выглянув наружу, и Майлз, неуклюже замерший на коленях на своей импровизированной постели на полу, сделал то же самое: несмотря на довольно яркое солнце, по небу были разбросаны плотные клочья тёмно-серых туч, сквозь которые солнце не пробивалось, только очерчивая золотом их кучерявые контуры, а улицы были усеяны лужами, отбрасывая ослепительные блики, и было не понять — пойдёт ли дождь снова или на этом всё, и всем, кто спешил на работу или на учёбу, можно было выдохнуть.       К слову о спешке — озадаченно моргнув, Майлз покосился на Бродягу, искоса изучая его спокойное выражение лица, пока взгляд скользил по виду за окном, равнодушно следя за редкими прохожими. Разве ему не нужно, например, в школу? Этот вопрос вызвал следующий: а сколько ему лет? Бродяга выглядел старше — или, может, так казалось из-за отпечатка, который оставили на его лице непростые условия жизни на Земле-42, не говоря уже обо всём, что с ним произошло — вроде смерти отца и работы с дядей Аароном, которая явно не представляла из себя ничего хорошего.       — Хватит на меня пялиться. Говорил же — раздражает, — пробормотал тот и отвернулся от окна, обведя Майлза взглядом с ног до головы, после чего дёрнул уголком рта, цыкнув: — Ты в моей одежде, — и вскинул руку, на корню обрубая всё, что Майлз собрался было затараторить, объясняясь: — Оставь себе и больше ни к чему не прикасайся, окей? Не хочу носить ничего после тебя, — и Бродяга скорчил такую гримасу, точно одна перспектива этого вызывала у него дрожь отвращения.       Майлз дождался, пока он перестанет смотреть, и закатил глаза, беззвучно передразнивая — сказанное неожиданно задело за живое, защемив в груди. Ему будто бы нигде не были рады и отовсюду гнали, даже собственная альтернативная версия до того не хотел иметь с ним никаких дел, что брезговал надевать после него собственную же одежду, и, пускай Майлз не успел сказать об этом вслух, он бы мог заморочиться и собственноручно выстирать их.       Прихрамывая в старании как можно меньше тревожить раненный бок, Бродяга, заходил по комнате, оглядываясь по сторонам, будто искал что-то, а Майлз выдохнул и покачал головой, напоминая себе, что он здесь — и в этом доме, и в этой вселенной — ненадолго, так что не стоило придавать значение поведению Бродяги — будет достаточно выполнить свой супергеройский долг, проследив, чтобы тот оклемался и пришёл в порядок, и можно будет с чистой совестью свалить. Утвердившись в этой мысли, что даже кивнул сам себе, Майлз собрался было обратиться к Бродяге, задавая все интересующие вопросы, как вдруг тот сам оказался рядом, наклонившись настолько близко и резко, что они едва не столкнулись лбами. Майлз дёрнулся, едва не опрокинувшись, и порывисто отодвинулся, а уши загорелись, от того, насколько рядом оказалось лицо Бродяги, что его прерывистое дыхание задело кожу, а носа коснулся запах его кожи — густая и терпкая мускусность тела и больше ничего. Бродяга безропотно, не моргая, смотрел ему прямо в глаза, словно намеревался забраться глубоко внутрь и изучить все закоулки внутренности, и от этой выворачивающей наизнанку пронзительности у Майлза каждый волосок на теле встал дыбом, дыхание спёрло, а внутренность опалило обжигающим пламенем — и у него не было внятного объяснения, почему эта внезапная близость вызвала такую реакцию, даже для самого себя.       — Где она? — требовательно выдохнул Бродяга.       Поначалу Майлз только моргал, таращась на него в ответ, а затем запоздало помотал головой, обозначая, что не имел ни малейшего понятия, о чём — или о ком — шла речь, а когда Бродяга едва приподнял бровь, продолжая выжидающе глядеть на него, нахмурился и буркнул:       — О чём ты?       — Где водолазка? — отчеканил Бродяга и, по-прежнему прижимая одну руку к раненому боку, второй схватил Майлза за лицо, сжав с такой силой, что челюсти, померещилось, всамделишно надрывно заскрипели, чересчур стиснутые, а щёки до боли впечатались в зубы — шевелить губами в таком положении было сложно, но вырваться из его хватки было чревато вывихом, так что Майлз с трудом выдавил из себя:       — Сохнет в ванной, — сдавленно, то и дело проглатывая буквы, прошепелявил он, а потом, когда пальцы Бродяги немного разжались, уже внятнее пояснил: — Ты ночью снял её, чтобы я мог обработать рану.       Сперва тот свёл брови, что между пролегла глубокая озадаченная складка, а затем Майлз смог в моменте проследить за тем, как у Бродяги расширились, округляясь, глаза. Он тут же отпустил лицо Майлза и выпрямился, с внезапной резвостью, точно напрочь забыл про существование раны, хотя и продолжил прижимать её ладонью, направляясь в ванную и выглядя при этом так, словно в ближайших планах у него было придушить Майлза — причём одной лишь свободной рукой, а выражение его лица, пока ковылял к выходу из комнаты, стискивая зубы и шумно прерывисто выдыхая, было сосредоточенным, как если бы речь шла о чём-то до крайности серьёзном, что имело значения уровня чьей-то жизни и смерти.       — Да что случилось? Я просто её постирал — не волнуйся, даже глянул, был ли это порошок для чёрного, — не удержавшись от язвительного замечания, начал было Майлз, подскочив следом и замерев посреди комнаты в ожидании объяснений, даже самых худо-бедных и скомканных, но всё-таки объяснений, что именно вывело Бродягу из себя на этот раз — как бы Майлз не пытался прокрутить свой поступок, он не мог найти ни единой причины злиться на него за это. Может быть, дело было в том, что тот попросту не умел принимать помощь, воспринимая каждую попытку в это в штыки, как посягательство на его свободу или что-то в этом роде, но звучало с откровенной натяжкой, и Майлз начинал по-настоящему закипать. Его можно было винить в том, что Земля-42 осталась без своего Человека-Паука, в разрушении вселенной Павитра, в схождении мультивселенной с ума — во всём, чём угодно, но определённо не в том, что он плохо старался помочь Бродяге. Наоборот, если задуматься, то Майлз прилагал для этого чрезмерно много сил — несоизмеримо больше, чем тот, пожалуй, заслуживал.       Однако Бродяга не разделял его мнение, судя по тому, как не удостоил и коротким ответом, вместо этого остановившись в дверях и быстро вдохнув и выдохнув, восстанавливая дыхание, после чего убрал руку с бока, зыркнул на Майлза, что у того сердце вздрогнуло и провалилось в пятки, и вышел из комнаты, старательно ступая на носочках в очевидном старании не попасться маме и бросив через плечо:       — Она не знает.       Поначалу Майлз не понял, к чему это было сказано, и попросту рванулся за ним, по привычке став невидимым и следом за Бродягой огибая кухню, где с усталой неспешностью, когда тело напрочь отказывалось двигаться в желаемом темпе, возилась его мама. Она никогда не выглядела такой уставшей и измученной во вселенной Майлза — могла уставать и, повалившись с порога квартиры на диван, запрокидывать голову, издавая почти животный протяжный стон, который одним своим звучанием выдавал всю бескрайность этой усталости, но не было таких кошмарных синяков под глазами и запавших щёк, а руки не тряслись, как у мамы Бродяги, пока она заглядывала в микроволновку, проверяя, съел ли тот ужин, а потом потирала глаза и вздыхала, выдавая, что ей было сложно даже задумываться над подобными вещами — при виде такой неё у Майлза ощутимо, до пронзительной острой боли, кольнуло сердце. Изнутри поднялось жгучее, прямо-таки вибрирующее в ладонях желание крепко обнять её и сказать что-нибудь в поддержку, хотя и знал, что никакие слова не принесут облегчения, когда она в буквальности на износ старается ради Бродяги — быть рядом с ним и быть для него, прощая любые огрехи, — даже после того, что стало с её мужем.       При мысли об отце любые слова застревали в горле и теряли в весе, становясь такими пресными и полупрозрачными, что язык не поворачивался произнести их вслух. Чуть не врезавшись в угол, Майлз помотал головой и наморщил лоб, приказывая себе перестать думать об этом. Отец Бродяги не был его отцом, а его отец не был отцом Бродяги — у него ещё было время найти способ вернуться в свою вселенную и спасти его, переламывая обещанную Мигелем и остальными Человеками-Пауками неизбежную закономерность смерти близкого человека. Иначе и быть не могло — сам факт того, что Майлз стал Человеком-Пауком и сумел спасти уйму людей, хотя не должен был, если верить им всем, доказывал это, поэтому он не мог позволить себе провалиться в уныние — и потому должен быть постоянно напоминать себе, что не относился к семье Бродяги никаким боком. Ему стоило как можно сильнее отстраниться от них, научившись относиться, точь-в-точь ко всем остальным людям, то есть как к незнакомцам, которые нуждались в помощи и которым он был готов её дать только по тому факту, что каждый человек заслуживал счастливой жизни и жизни в целом, а не потому, что видел в семье Бродяги свою.       Завернув следом за Бродягой в ванную, Майлз остановился на пороге, не решаясь переступить его, и упёр руки в косяки, молчаливо наблюдая за тем, как тот метался из стороны в сторону, переворачивая всё вверх дном с таким отчаявшимся видом, будто сию секунду у него на глазах бледнела до полной прозрачности, исчезая, надежда.       — Mierda! — приглушённо рыкнул он, вцепившись рукой себе в волосы и дёрнувшись всем телом, точно в последний момент удержался от того, чтобы разъярённо топнуть ногой, и Майлз решился, наконец, сунуться внутрь, заглядывая ему через плечо и прокатываясь изучающим взглядом по ванной. — Да где она?!       — Что ты ищешь, милый? — крикнула его мама из кухни. Несмотря на явное старание изобразить бодрость, точно и не было целой ночи на дежурстве, она звучала помято, прямо-таки изнемождённо, а когда, не дождавшись ответа, двинулась в сторону ванной, то по спине прокатился холодок — до того угрожающе ударяли по слуху её шаги.       По лицу Бродяги пробежала судорога, исказив его в выражение искреннего испуга, почти ужаса, и Майлз не мог вспомнить, чтобы видел его таким прежде. Рассыпаясь в сдавленных, едва разборчивых ругательствах, тот крутанулся вокруг своей оси, чтобы тут же охнуть, схватившись за рану, и принять ещё более отчаявшийся вид. В голове всплыли слова, что его мама была не в курсе того, что Бродяга занимался, так что если увидит его сейчас, с уймой шрамов, которые никак не списать на ссадины от падения с велосипеда, и обёрнутого окровавленными бинтами, то наверняка догадается о том, откуда они, и едва ли после этого ему поздоровится.       Едва ли Бродяга будет благодарен Майлзу за такую подставу.       Чертыхаясь во множестве ругательств, смешивая английский с испанским, он неуклюже перелез через бортик ванны, шатко накренившись и судорожно опершись рукой о стену, а потом задёрнул шторку, заставив её крепления жалобно задребезжать, проезжаясь по трубе.       Майлз остался стоять в одиночестве посреди ванной, окутанный неловкой тишиной, которую нарушали только тихие, чуть различимые вздохи Бродяги за шторкой и грохот — по крайней мере, таковыми они казались — приближающихся шагов. Мама Бродяги затормозила у ванной, зацепившись взглядом за Майлза, который так и остался стоять, не сдвинувшись с места и глядя на неё в ответ широко распахнутыми глазами, словно у испуганного оленёнка, застывшего в обречённом ожидании неизбежной смерти.       — Доброе утро?.. — когда повисшая пауза стала попросту невыносимой, будто воздух стремительно выкачивался из ванной, и не оставалось ни единого глотка, выдавил из себя первое, что пришло в голову, Майлз и приветственно помахал рукой — на губах у него нарисовалась нервная улыбка, натянутая до того, что на краю сознания проскочила мысль, что губы могли попросту лопнуть в любой момент.       Воздух сгустился от того, насколько возросла после этого неловкость, и дышать стало по-настоящему трудно, а в висках стянуло от старательности, с которой Майлз воздерживался, чтобы не покоситься на задёрнутую шторку — его чуткий сверхъестественный слух без труда уловил, как резко выдохнул за ней и сразу зажал себе рот ладонью Бродяга, заглушая рванувшийся было смешок. Хотя бы одному из них было смешно в этой ситуации. Его мама тем временем нахмурилась — по лбу разбежались морщинки — и часто заморгала, раскрыв рот и сделав глубокий вдох в намерении что-то сказать, когда воздух взорвала трель зазвонившего телефона.       Майлз громко выдохнул и мог поклясться, что Бродяга в этот момент сделал ровно то же самое, спрятавшись за оглушительностью телефонного звонка, который никак не умолкал, ввинчиваясь в слух.       Мама Бродяги покачала головой, подняв руки, точно заранее смирилась со всем, и коротко засмеялась — и прозвучало со знакомой усталостью, почти надрывно, словно на это уходили последние силы.       — Ты бы дверь закрыл, — выдохнула она и, не став добавлять больше ничего — только взглянув на Майлза со странным нечитаемым выражением, — толкнула дверь в ванной, захлопывая её.       Как только прозвучал щелчок, с которым дверь вплотную встала в косяк, Майлз ещё раз выдохнул, опустив плечи с ощущением нешуточной тяжести, спавшей с них, а из-за шторки осторожно высунулся Бродяга: сперва, придерживая её самыми кончиками пальцев, показалась его макушка и прищуренные глаза, а потом он показался полностью, отдёрнув шторку. Его губы подёргивались, словно Бродяга пытался сдержать смех, однако выражение его глаз было совершенно иным, и Майлз не мог этого не заметить, как не мог не понять, что за оно было — в конце концов, они были одним человеком и должны были понимать друг друга лучше, чем кого-либо, хотя бы в некоторых вещах.       Ярость. Такая сильная, чистая, до ослепительности яркая, что перехватывало дыхание, а на языке фантомно начинал плясать металлический привкус крови, потому что такая ярость была попросту обязана выплеснуться наружу в виде такой же сногсшибательной агрессии.       Кстати о крови.       — Как твоя рана? — проведя языком по губам и сглотнув, забормотал Майлз в смутной надежде отвлечь Бродягу, чем бы не была вызвана его ярость. — Думаю, мне нужно посмо…       — Она выкинула её, — жёстко перебил его Бродяга — голос, как и ожидалось, звенел от злости. Он вылез из ванны и, усевшись на бортик, потёр глаза, с силой бегло зажимая переносицу, точь-в-точь его мама, а потом провёл рукой по лицу, и издал такой тяжёлый вздох, что Майлза покоробило, вынудив невольно ссутулиться.       — Водолазку? — переспросил он, а затем, когда Бродяга кивнул, пожал плечами: — Ну, она была в таком состоянии, что вряд ли стирка могла её спасти. Да ладно, это же просто одежда. К тому же, — скрестив руки на груди, Майлз нарочито расправил плечи и выпрямился в попытке добавить себе уверенности, — а что мне надо было делать? Оставить её валяться у тебя в комнате, чтобы твоя мама зашла и сразу увидела всё? Мог бы хотя бы «спасибо» сказать — мне тоже, знаешь ли, особо не хотелось заниматься всем этим ночью, — под конец Майлз и сам стал злиться, вымотанный тем, что Бродяга только и делал, что бесконечно нападал на него, пускай и только словами или поведением, и упрекал, в то время как тот и правда изо всех сил старался сделать как лучше.       — О чём ты? — потерев шею, немного мягче, но с большего всё ещё раздражённо спросил Бродяга и повернулся к Майлзу, поднимая на него недоумённый взгляд.       — Я выстирал твою водолазку. На полу, где ты упал, осталось кровавое пятно — я потратил минут пятнадцать, чтобы оттереть его. И я вымыл посуду, — приподняв уголок губ в язвительной усмешке, принялся перечислять Майлз, наглядно загибая пальцы на руке и голосом прямо-таки нажимая на слово «я», всякий раз при этом бросая на Бродягу выразительный взгляд, а потом выгнул с вызовом бровь и чуть наклонил голову в намёке, что было бы неплохо поблагодарить его.       Бродяга ответно склонил голову, едва заметно, самыми уголками губ, улыбнувшись, и выглядел при этом по-прежнему вежливо удивлённым — так не смотрят, когда изумлены или восхищены, и Майлз часто заморгал, судорожно прогоняя в голове всё, что наговорил, в непонимании, что именно вызывало у Бродяги тот рваный смешок, что он издал, покачав головой, словно в этот самый момент испытывал к Майлзу одновременно и жалость, и желание врезать.       — Во-первых: зачем? — с пугающе подчёркнутым спокойствием поинтересовался он и сразу же, не дав Майлзу не то, что ответить, но и попросту рот открыть, продолжил: — Во-вторых: да, ты мог оставить её там. Ничего не поменялось бы от того, что в ней стало на литр или сколько там больше моей крови — знаешь ли, уже не в новинку, — едко отметил Бродяга, а затем вздохнул на несколько тонов тише: — Да и, к тому же, новую хрен достанешь, — с этими словами он встал и проковылял к двери, открыв её и многозначительно кивнув Майлзу на выход.       Поначалу в том вскипело возмущение, а на языке закрутился вопрос — мол, что ему оставалось делать, — однако он исчез, стоило услышать продолжение, и на смену возмущению пришёл жгучий стыд. Само собой, он не мог знать о том, насколько плохи дела на Земле-42, что даже самую простую одежду приходилось добывать — и явно с огромным трудом, — как не мог знать о том, что мама Бродяги решит выкинуть испорченную водолазку вместо того, чтобы оставить её, позволив тому самому разобраться со своими вещами. Майлз хотел бы объяснить это и, возможно, извиниться за то, что его желание сделать во благо обернулось катастрофой, однако ему не дали и шанса: раздув ноздри в нетерпеливом выдохе, Бродяга в буквальности вытолкал его за дверь и закрылся, тем самым обозначив своё категорическое нежелание продолжать этот разговор.       Майлз чувствовал себя совершенно по-идиотски, оставшись стоять в коридоре, пока пытался переварить услышанное. Осознание того, до какой степени здесь было туго со всем, помимо беспорядка и преступлений, медленно и вместе с тем неумолимо накрывало его во всей своей оглушительности.       — Сariño, ты будешь есть? — раздался с кухни голос мамы Бродяги, — спроси-ка пожалуйста у Майлза, будет ли он…       — Буду, — не дожидаясь, когда она задаст вопрос целиком, откликнулся Бродяга из-за двери, и от того, насколько твёрже звучал его голос сегодня, у Майлза по груди разлилось тепло — отчасти это была и его заслуга.       Застыв перед дверью ванной, он нерешительно переступил с ноги на ногу, переводя взгляд с неё в сторону кухни и обратно в попытке определиться, стоит ли ему дождаться, пока Бродяга выйдет, или сразу пойти к его маме — может быть, ей нужна будет помочь с приготовлением завтрака или с тем, чтобы накрыть на стол.       Тот факт, что она в принципе занялась завтраком после того, как вернулась с дежурства, был сам по себе удивителен и до боли, от которой тянуло под сердцем и становилось трудно дышать, напоминал о его маме, которая всегда поступала точно также, наплевав на собственную усталость.       И это стало определяющим.       Шумно втянув носом воздух, Майлз собрал пальцы в кулаки, собираясь с мыслями и силами, и двинулся к кухне, неосознанно стараясь ступать как можно тише, в буквальности перемещаясь на носочках, чтобы затем вытянуть шею и осторожно выглянуть. Мама Бродяги щёлкнула чайником, включая его, и распахнула дверцы шкафа, доставая чашки — они глухо стукнулись сперва друг о друга, а потом о столешницу; с тихим чпоком отошла пластиковая крышка на банке с растворимым кофе, и Майлз помнил, что такой бесчисленным количеством чашек пил его отец, а мама каждый раз — в некотором смысле это успело стать традицией, неотъемлемой частью утренней рутины — принималась отчитывать его, слово в слово повторяя одни и те же фразы про вред для здоровья.       В этой вселенной, судя по всему, её это мало волновало. Или это случилось лишь после смерти отца Бродяги?       — Заходи уже, — едва повернув голову, позвала она через плечо, заставив Майлза вздрогнуть от неожиданности, после озадаченно сведя брови — казалось, что он успел научиться становиться абсолютно незаметным, пока был в роли Человека-Паука, а теперь обыкновенный человек заметил его присутствие, даже не обернувшись.       Наверное, в этой вселенной было принято быть в удвоенной степени настороже.       Шагнув в кухню, Майлз скользнул взглядом по сторонам и сглотнул, судорожно соображая, что сказать, только бы развеять заново образовавшуюся тишину — катастрофически неловкую и натянутую в воздухе, точь-в-точь влажную простынь, от соприкосновения с которой кожа покрывалась мурашками, а по всему телу прокатывалась неконтролируемая брезгливая дрожь. Зашуршали гранулы кофе, когда мама Бродяги, склонив голову к плечу, с рассеянным видом засыпала его в одну кружку, а потом, уже занеся ложку над второй, в последний момент, снова повернула голову к Майлзу:       — Ты пьёшь кофе? У нас, вроде бы, ещё был чай… — на последних словах её голос опустился и стал тише, выдавая сомнения в собственном ответе, и она даже потянулась к шкафу в намерении проверить, когда Майлз замахал руками и поспешно выпалил:       — Нет-нет, всё хорошо, я буду кофе! — и, проведя языком по губам, добавил: — Вам помочь чем-нибудь?..       Задумчиво замычав, мама Бродяги осмотрелась по сторонам, прикусив губу, словно сама впервые видела кухню и пыталась вспомнить, где что лежит, а потом кивнула на шкаф с посудой, в то время как сама подхватила чайник, от которого высоко поднимались густые клубы пара, и разлила кипяток по кружкам:       — Можешь расставить тарелки.       Повторять дважды не нужно было: Майлз был только рад занять себя всем, чем угодно, лишь бы не тонуть с головой в молчании — и одновременно, пока протискивался к шкафу, затаив дыхание в страхе столкнуться с мамой Бродяги даже попросту локтями, он мысленно по кругу молился, чтобы она не решила задать ему один из тех вопросов, что принято задавать при знакомстве, чтобы только не возникало пауз, хотя всамделишного интереса в них ровный ноль за редким исключением.       Потому что Майлз не знал, что ему отвечать.       Насколько сильно их с Бродягой жизни пересекались? Какие ещё факты их биографии совпадают, а какие отличаются, помимо очевидного?       Мягко хлопнула дверца холодильника, пока он расставлял тарелки, с чрезмерной кропотливостью выравнивая их, чтобы стояли на одинаковом расстоянии друг от друга, то есть делал всё, что угодно, только бы оттянуть необходимость вести неуклюжий диалог с мамой Бродяги. Раздался шум воды, после щёлкнула конфорка на плите, и Майлз решился бросить взгляд через плечо: опершись руками о край столешницы, мама Бродяги замерла возле плиты, опустив голову, и в сгорбленности её плеч и чётко видных выступов позвонков на загривке читалась такая безмерная усталость, что Майлз не сумел отвести взгляд и замер.       Так близко и так далеко.       Ему кошмарно хотелось обнять её, привычно утыкаясь носом между лопаток и бубня что-то вроде: «Всё будет хорошо».       Совершенно жалкие и бесполезные слова, которые не были способны исправить ровным счётом ничего — и ничем же не могли помочь.       Хлопнула дверь ванной, и этот звук заставил их обоих — и Майлза, и маму Бродяги — встрепенуться; он успел было обрадоваться, что теперь точно избежит неловких разговоров, рассчитывая, что они будут разговаривать между собой, игнорируя его присутствие, как это зачастую бывает, когда приходится внезапно принимать незапланированных гостей, и именно в этот момент, когда он выдохнул, мама Бродяги развернулась — от внимания не ускользнуло, как натужно улыбка скакнула ей на губы — и посмотрела прямиком на Майлза, преувеличенно бодрым тоном спросив:       — Так откуда вы знакомы?       Контрольный выстрел в голову в чистом виде.       Майлз сделал глубокий вдох и протяжно замычал, оттягивая время, пока мысли метались из угла в угол в поисках правдоподобного ответа — было слишком много неизвестных, вроде того, что он понятия не имел об интересах Бродяги или местах, где он тусовался — если вообще тусовался с его-то занятостью во всяких незаконных штуках, узнавать о сути которых катастрофически не хотелось. Был огромный риск выдать первое, что пришло на ум, и окончательно облажаться, когда мама Бродяги поднимет брови и выдаст удивлённое: «Вообще-то он терпеть не может игровые автоматы».       — В интернете, — коротко бросил Бродяга, входя на кухню, тем самым спасая ситуацию, и Майлз глянул на него с искренней признательностью, которая тут же лопнула, стоило наткнуться на мрачный взгляд в ответ.       — Ага, — с секундной заминкой спохватившись, быстро кивнул Майлз. — Друзья по переписке.       — Он искал себе компанию на Комик-Кон на форуме— так и познакомились, — чуть прищурившись, уточнил Бродяга, приблизившись к столу, и отодвинул стул, осторожно опускаясь на него — в этот момент Майлз заметил, как он держал левую руку полусогнутой и неестественно неподвижной, прижимая её к раненому боку, точно свободно двигаться ему было всё ещё тяжело, но откровенно зажимать рану, выдавая её наличие, он не хотел. А ещё довольно бодро говорил, уже не настолько заметно выдавливая из себя слова — то ли успел придумать эту историю заранее, будучи в ванной, угадав, что вопрос о знакомстве обязательно прозвучит, то ли и правда почувствовал себя лучше, вернув способность виртуозно врать на ходу.       — И как удачно нашёл, — снова подхватил Майлз, и правда почувствовав себя увереннее, когда не ему одному приходилось выдумывать ответы, и прикусил кончик языка, когда Бродяга метнул на него выпученный взгляд, напряжённо процедив, стараясь сделать это максимально неслышно для своей мамы:       — Может, хватит заканчивать за меня предложения?       Виновато улыбнувшись, Майлз развёл руками в попытке показать, что делал это ненарочно, а потом растерянно вскинул брови, когда Бродяга быстро скакнул взглядом в сторону своей мамы, после чего снова посмотрел на него, точно пытался намекнуть на что-то, а когда Майлз замер, судорожно — и абсолютно безуспешно — соображая, то закатил глаза и повторил движение взглядом, после чего слабо похлопал себя по раненому боку, поморщившись при этом.       Губы Майлза сложились в беззвучное: «О».       Разумеется, Бродяга ни за что не позволил бы своей маме заниматься завтраком для него после того, как она отдежурила ночь, но сейчас у него был глубоко рассечённый бок, а ещё Майлз, который сам вызвался помочь и позаботиться — и тот, судя по всему, рассчитывал воспользоваться этим в полной мере.       — Мам, иди отдыхай. Мы сами справимся, — выдохнул он, не отводя взгляда от Майлза, а потом опёрся локтем о стол и нахмурился, потерев кончиками пальцев глаза. Сон, когда приходилось лежать почти неподвижно, подсознательно контролируя себя, чтобы не перевернуться на раненный бок, был совершенно бестолковым и нисколько не восстанавливал — об этом Майлз знал не понаслышке и теперь, когда видел Бродягу помятым и уставшим сразу по пробуждению, чертыхнулся, что не дал ему никаких обезболивающих, чтобы облегчить сон.       С другой стороны, далеко не факт, что они были в аптечке, довольно скромной даже по меркам обычных людей, не говоря уже о его маме, которая, как медработница, старалась предусмотреть и учесть абсолютно все варианты.       «О маме Бродяги», — мысленно одёрнул себя Майлз. — «О маме Бродяги во вселенной, где, кажется, даже антисептик всё равно, что сокровище».       — Да, ма… — голос резко оборвался, когда он спохватился и сделал вид, что закашлялся, скрывая заминку, — …миссис Моралес, не беспокойтесь, мы разберёмся с завтраком.       Взгляд, который та перевела с Майлза на Бродягу и обратно, прозрачно говорил о том, что она в этом сомневалась, однако усталость после дежурства сделала своё дело: громко вздохнув, мама Бродяги взмахнула рукой и шагнула прочь из кухни, с невольным зевком, отчего часть слов расплылась и стала едва различимой, пробормотав:       — Не забудь взять в школу обед, Майлз.       Они оба кивнули — и повезло, что в этот момент мама Бродяги уже исчезла в дверях, уходя в себе в спальню, потому что выражение лица, которое Бродяги состроил, дёрнув верхней губой в раздражённом, почти зверином оскале, не обещало ничего хорошего, так что Майлз, передёрнув плечами, отскочил к плите, заглядывая в кастрюлю, где уже закипала вода, а на пузырьках подскакивали, сталкиваясь боками и глухо постукивая о стальное дно, несколько яиц.       — Я случайно, окей? — выпалил он прежде, чем Бродяга успел отпустить едкое замечание или попросту наехать на него. Выключив плиту и дёрнув кран на раковине, Майлз подхватил кастрюлю и сунул её под шумную струю ледяной воды, загипнотизировано зависнув на ней взглядом, пока полностью не остудил яйца, после чего выловил их и принялся судорожно чистить — занятость рук, пока он один за другим отколупливал осколки скорлупы, помогала немного отвлечься от зашкаливающей неловкости, насквозь пропитывающие всё утро. — Они так похожи с моей мамой, знаешь ли, даже разговаривают одинаково, что у меня срабатывает рефлекс отзываться. Хотя она знает, что нас одинаково зовут, так что…       — Хватит трындеть, Dios mío, — на грани с тем, чтобы зарычать, простонал Бродяга, запрокинув голову, а потом без малейшего перехода, не соблюдая никакой паузы между репликами, выдохнул: — Подай кофе, — и прозвучало отнюдь не как просьба — было больше похоже на приказ, так что на пару мгновений Майлз завис, часто моргая, и пальцы запнулись об острые уголки скорлупы, а затем он, хмыкнув, послушно подхватил одну из кружек и поставил на стол перед Бродягой.       — Я могу принять благодарность и на испанском, если вдруг ты забыл, как сказать на английском. К слову, это будет «спасибо», — покусав щёки, не выдержал и щёлкнул языком Майлз, когда Бродяга молча взял кружку, почти утыкаясь в неё носом в глубоком, полном наслаждения вдохе, прикрыв глаза.       Его удостоили только беглым взглядом поверх кружки, после чего Бродяга демонстративно сделал большой присёрбывающий глоток — у Майлза вырвался короткий полупрозрачный смешок, больше похожий на потрясённое «ха». Не то, чтобы он совершал хорошие поступки в погоне за благодарностью и признанием — это мало сочеталось с ролью супергероя и оставалось больше приятным бонусом, — но то, с каким упрямством Бродяга делал вид, что ему была не нужна помощь, в то же время пробуя помыкать Майлзом, выводило из себя до зубовного скрежета крепко сжатых челюстей.       Майлз, изо всех сил скрывая раздражение, вернулся к кухонному столу и взял свою кружку, пригубив — на мгновение сердце пропустило удар, а потом он вскинул брови, обнаружив, что местный кофе был на вкус один в один, как дома.       От этой мысли по телу волной прокатились мурашки, и Майлз шумно вздохнул, прикрыв глаза, прокатывая по языку кисловатое послевкусие кофе.       Он словно бы находился в зеркальном отражении своей вселенной: всё то и одновременно немного иное, и тоска, которая вспыхивала при этом, душила.       Закончив чистить яйца, Майлз бездумно разрезал их напополам и, посолив и поперчив — руки двигались сами собой, а солонка и перечница по счастливой случайности оказались там же, где и на кухне в его — его настоящем — доме, выложил на тарелку Бродяге. Тот уставился на половинки яиц и сверлил таким долгим взглядом, что Майлзу стало по-настоящему не по себе: перемнувшись, он склонил голову и прищурился, разглядывая Бродягу, после чего робко уточнил:       — Всё в порядке?       Бродяга моментально вскинул на него хмурый, всерьёз озадаченный взгляд и, выдержав паузу, будто сомневался, стоило ли говорить об этом, выпалил:       — Откуда ты знаешь, как моя мама готовит их?       Это было последнее, что Майлз ожидал когда-либо услышать от него; прикусив губу, он посмотрел на яйца на тарелке Бродяги, потом на своей и, наконец, хмыкнул, пожав плечами с беспечным видом, хотя в животе закрутило и затрепетало от того, каким неожиданным стало это открытие:       — Моя мама готовит их точно также, — объяснил он и прибавил, прикусив губу, чтобы скрыть улыбку, которая так и просилась на губы: — Видимо, наши вселенные не такие уж и разные, да?       В ответ Бродяга неопределённо замычал и, считанные секунды ещё посверлив Майлза взглядом, переключился на завтрак, уставившись в окно, пока медленно жевал, то и дело поднося к губам кружку, а Майлз не успел оторвать от него взгляд и теперь наблюдал исподтишка, не обращая больше ни малейшего внимания ни на вкус яиц, ни на вкус кофе.       Само собой разумелось, что не могло идти и речи о том, чтобы Майлз однажды почувствовал себя родным на Земле-42, и помехи, от которых у него першило в горле, предупреждая, что вскоре переломает, напоминало об этом как ничто другое, однако, может быть, ему стоило присмотреться к этой вселенной, в частности — к Бродяге, чтобы пребывание здесь перестало ощущаться таким мучительным.       За размышлениями Майлз не успел заметить, как Бродяга доел, и вернулся в реальность лишь в тот момент, когда он сделал последний глоток из кружки, запрокинув голову и вздрогнув кадыком, и встал из-за стола, поморщившись от того, что пришлось нарушить то идеальное положение тела, в котором рана не напоминала о себе. Поставив кружку на тарелку, он двинулся в сторону кухни и, проходя мимо, задел Майлза плечом — то ли случайно, то ли напоминая ему, где тот находился — в точности было не понять.       Майлз подорвался следом, и, когда Бродяга поставил свою посуду в раковину и отошёл, остолбенел, заметив на тарелке, с того края, где её держал Бродяга, алые отпечатки пальцев — до мозга не сразу дошло, откуда они взялись, а когда начало доходить, то сердце подпрыгнуло и ускоренно забилось. Взгляд метнулся от посуды к Бродяге, который стоял рядом, и на руке, в которой он нёс посуду, были заметны кровавые разводы — наверняка они были и на футболке, в которой он вышел из ванной, и остались незаметными из-за тёмного цвета ткани.       — У тебя?.. — сведя брови, начал было говорить Майлз, наклоняясь, чтобы взглянуть поближе на раненный бок, и даже протянул было руку, чтобы приподнять футболку — Бродяга тут же отшатнулся, мрачно зыркнув на него исподлобья в явном нежелании ни давать к себе прикасаться, ни смотреть.       — Ничего, — отрезал он, дёрнув головой, обозначая, что им стоило бы обогнуть эту тему, однако Майлз наглядно видел, что тот снова истекал кровью, и никак не мог сделать вид, что этого не было, так что, шумно выдохнув, с нажимом произнёс, не отводя взгляда от раненного бока:       — Надо сменить перевязку, — и кивнул в сторону комнаты: — Пойдём перевяжу.       Он не успел и шагу сделать, огибая Бродягу, как на грудь, прямо посередине, увесисто легла — фактически впечаталась, выбивая дух — ладонь, вынуждая рывком остановиться и не позволяя пройти дальше. Если в Бродяге даже сейчас, с болью и кровопотерей, было столько силы, чтобы с лёгкостью — или, по крайней мере, казалось, что ему не составляло труда это сделать — притормозить Майлза, то на что он был способен, будучи в форме?       Если задуматься, то он не особенно много знал о Бродяге, по умолчанию расслабившись, когда понял, что тот не обладал никакими сверхъестественными способностями, и, может быть, в этом недооценивании заключалась главная ошибка Майлза.       По спине пробежал холодок, от которого пробрало мурашками, встопорщившими каждый дюйм кожи.       — Посуда, — холодно произнёс Бродяга, после чего опустил руку и отступил, разворачиваясь, чтобы исчезнуть в своей комнате, а Майлз остался стоять на кухне, остекленевшим взглядом таращась ему вслед — спустя пару мгновений, очнувшись, он оглянулся на раковину, забитую грязной посудой, и закатил глаза:       — Maldito seas, — прошептал Майлз и поджал губы, стискивая их в тонкую линию, пока закатывал рукава и принимался мыть посуду — собственное послушание бесило, однако он знал, что если не подчиниться, то за уборку возьмётся мама Бродяги, как только отоспится после дежурства, а этого Майлз точно себе не простил бы, так что, продолжая сдавленно вовсю ругать Бродягу, он как можно быстрее вымыл посуду и, кое-как вытерев руки, что на коже осталось ощущение влаги, поспешил за ним в комнату, чтобы застать, как Бродяга, успев снять футболку, крутился на месте и, рыча сквозь зубы, пытался одной рукой развязать крепкий узел на перевязке.       К этому моменту она уже представляла из себя жалкое зрелище: как бы сильно Майлз не старался прошлой ночью, ему не хватало опыта и знаний, так что бинты ослабли и болтались вокруг туловища Бродяги, кое-как прикрывая рану, но едва ли были полезны, будучи насквозь пропитанными кровью и не прилегая вплотную.       Заметив его присутствие, Бродяга поначалу застыл — было видно, как напряжённо заходили у него желваки, а потом он громко вздохнул и, отведя взгляд, взмахнул рукой, подзывая Майлза подойти — и тот, на секунду прикрыв глаза, проглотил этот пренебрежительный жест, напомнив себе, что паршивый характер Бродяги был обусловлен нелёгкой жизнью, да и сам Майлз вряд ли был бы дружелюбным к кому-либо, будь у него рана в боку, которая давала о себе знать на каждом шаге.       Бинт стал жёстким, когда Майлз принялся снимать его, шикая на Бродягу, чтобы тот не дёргался и не мешал — и, на удивление, тот слушался, замирая на пару мгновений, подняв руку, а второй опираясь о стол — слух резали его непрерывные шумные вздохи, но Майлз пообещал себе молчать на протяжении всей перевязки, пока не доведёт дело до конца — иначе они рисковали в очередной раз поругаться, а Майлз не вынес бы на своей совести груза ответственности, если Бродяга умрёт от кровопотери из-за того, что Майлз психанёт и не закончит перевязку. Как назло, новая упаковка с бинтом никак не хотела открываться, сколько он не пыхтел над ней, раз за разом дёргая края, и в итоге Майлз ухватил кончик зубами, дёргая за него — зубы клацнули друг о друга, стукнувшись до болезненного звона, зато упаковка, наконец, разорвалась, и он стряхнул её на пол, вытаскивая бинт.       Сегодня рана выглядела немного лучше: края раны спеклись, хотя кровь и продолжала сочиться, и оставалось надеяться, что продлится это недолго, а добротная новая перевязка поможет крови скорее остановиться. Пожалуй, Бродяга слишком рано начал свободно двигаться, точно и не был ранен — ему определённо следовало отлежаться, позволяя ране затянуться, а не скакать через бортик ванны и метаться по всей квартире в поисках своей водолазки.       Что там мама говорила насчёт того, сколько литров крови нужно потерять, чтобы умереть?       Мысли рассеянно плавали в голове у Майлза, отвлекая от того, как Бродяга морщился и шипел, пока он обрабатывал края раны, время от времени неосторожно попадая раствором на саму неё и поджимал губы, аж задерживая дыхание в ожидании, что в любую секунду прилетит подзатыльник, или Бродяга попросту оттолкнёт его, однако этого не происходило: тот продолжал терпеть, выдавая своё недовольство только лишь громкими вздохами и шиканьем в довесок к шуму, который доносился с улицы, вроде стремительно проезжающих машин, звука сигналок — в том числе полицейских машин и скорых — и перекрикиваний прохожих.       — Потерпи ещё немного, я почти закончил, — пробормотал Майлз, не выдержав очередного — на самом деле, он уже потерял им счёт — вздоха, разворачивая бинт. Не то чтобы он сам был в восторге от того, чем занимался, и понимал, что молчание Бродяги было наилучшим вариантом того, как он мог себя повести, но многочисленность этих тяжёлых вздохов уже сводила с ума. Порвав конец бинта на две части, Майлз потянулся и принялся обматывать его вокруг туловища Бродяги, повторяя самому себе, что осталось совсем немного — и можно будет отстраниться, оказываясь на достаточном расстоянии от него.       Во время каждого оборота приходилось настолько близко наклоняться к Бродяге, что ещё немного — и Майлз мог бы прижаться к нему, отчего голову охватывало жаром, а дыхание сбивалось. Ещё он снова чувствовал запах кожи Бродяги, на этот раз состоящий из душистого геля для душа и антисептика, от которого свербело в носу. Взгляд Майлз старался держать немного в стороне, чтобы лишний раз не видеть пирсинг в сосках Бродяги, которые как раз каждый раз, когда приходилось делать новый оборот бинта, оказывались у него чуть ли не под носом — и во всей этой ситуации, катастрофически щекотливой и двоякой, неожиданно успокаивало осознание, что и Бродяга нервничал от их вынужденной близости — об этом говорило то, как учащённо он дышал, то и дело задерживая дыхание, стоило Майлзу оказаться чересчур близко. С другой стороны, может быть, это было вызвано болью и попросту неприятным ощущением от того, как бинт льнул к ране, хотя Майлз и прилагал все усилия для того, чтобы сделать всё как можно аккуратнее, лишний раз не касаясь Бродяги.       Один раз, когда он ненароком всё же задел рану, Бродяга издал короткий болезненный стон и выругался себе под нос на испанском, и Майлз отлично его понял, однако дрожь, прокатившаяся в этот момент по его телу, электрически покалывая в самых кончиках пальцев, не была похожа на знакомое возмущение или раздражение.       Это было странно.       И Майлз точно не хотел об этом задумываться.       Он выдохнул с облегчением, когда бинт полностью закрыл рану, так, что та не просвечивала, и быстро оторвал оставшийся моток бинта, снова разрезая его концы и завязывая в узел, постаравшись сделать это таким образом, чтобы и туго не было, и перевязка не разошлась раньше времени.       — Дышать можешь? — на всякий случай уточнил Майлз, подбирая с пола упаковку и намеренно глядя только на неё, расправляя и проезжаясь ногтями по сгибам, чтобы дальше сложить в несколько раз, до микроскопического размера. Бродяга сделал медленный глубокий вдох, расправляя плечи, и вытягивая шею, и на несколько секунд задержал дыхание, а потом резко — и с явным облегчением — выдохнул, кивнув с утвердительным мычанием.       Майлзу этого было достаточно, чтобы и самому выдохнуть, а затем вскинуть брови, следя за тем, как Бродяга, оглядев себя, прошёлся руками по перевязке, ощупывая её, и, нащупав торчащую нить, выдернул её — не удержавшись, Майлз закатил глаза и цыкнул, а Бродяга, не обратив на это никакого внимания, потянулся за белоснежной рубашкой, которая висела на спинке стула, и надел её, после оборачивая вокруг шеи галстук и завязывая его ловким движением рук, ни разу не запнувшись, да ещё и вслепую, чего Майлз никогда не умел, а теперь заворожённо наблюдал, чувствуя, как к горлу поднялся желчный привкус зависти.       Казалось бы, из них двоих именно ему было положено уметь делать подобное.       Если это был отвлекающий манёвр, то он сработал безошибочно, потому что Майлз не сразу сообразил, что Бродяга собирался куда-то: закончив с галстуком, он надел брюки и пиджак, а затем подхватил с пола рюкзак и, на ходу застёгивая его, двинулся в коридор, как ни в чём не бывало, хотя Майлз был готов покляться, что для такой ровной походки ему приходилось прилагать огромные усилия.       — П-погоди-ка, ты куда собрался?! — часто заморгав, выскочил он следом в коридор, ошалело следя за тем, как Бродяга, одной рукой опершись о стену, осторожно присел на корточки, обуваясь — пальцы ловко и быстро задвигались, завязывая шнурки, хотя ещё вчера вечером он с трудом мог стащить с себя водолазку, изнывая от слабости, и это вновь поразило Майлза.       — В школу? — не глядя на него, фыркнул Бродяга, словно речь шла о чём-то само собой разумеющемся — в некотором смысле так и было, однако Майлз и не предполагал, что тот действительно рванётся на уроки вместо того, чтобы остаться дома и прийти в себя — после дежурства мама спала допоздна, так что едва ли могла заметить прогул, а сам Бродяга производил впечатление того, кто едва появлялся на уроках и вечно сцеплялся с учителями в перепалках, не говоря уже о курении втихомолку у служебных дверей. По крайней мере, эта картинка настолько запросто накладывалась на Бродягу, что и сомнения в её достоверности не возникало, а теперь Майлз смотрел на то, как он медленно выпрямлялся, придержав раненный бок и поморщившись, чтобы уже через секунду изобразить полную собранность, и в буквальности чувствовал, как этот образ пошёл тонкими трещинами.       — Но ты же ранен! — воскликнул Майлз, отказываясь принимать тот факт, что Бродяга мог быть таким человеком — правильным и честным, в действительности идущим на уроки вне зависимости от того, как себя чувствовал. Резко понизив голос после того, как тот, страшно распахнув глаза, замахнулся и указал на дверь маминой спальни, Майлз продолжил яростным шёпотом — У тебя буквально дырка в боку — и ты всё равно пойдёшь в школу?       — А нормальный табель для колледжа сам себя сделает? — выгнул бровь тот, не смотря на Майлза и бережно вдевая руки в лямки рюкзака — было видно, как он на миг придержал вдох, примеряясь к своим ощущениям от нагрузки.       — Ты идёшь в колледж? — переспросил Майлз, и, пожалуй, это был самый глупый вопрос из всех, что он мог задать, потому что ему не должно было быть никакого дела до того, что творилось в жизни Бродяги, за исключением того, что касалось напрямую самого Майлза, но перед глазами всплыл буклет колледжа, который он успел заметить утром под кроватью того, и теперь кусочки мозаики окончательно сложились: Бродяга был старше.       Он одарил Майлза таким взглядом, словно сочувствовал — с ноткой то ли брезгливости, то ли снисхождения.       — А в вашей вселенной что делают после окончания школы? — поинтересовался он, переведя взгляд в зеркало, висящее у самой двери, и принялся поправлять школьную форму, будто бы та и правда нуждалась в этом, и без того безукоризненно сидя на нём. Ответа Бродяга не стал дожидаться — вряд ли он вообще его интересовал — и без паузы продолжил: — Тебе нет смысла оставаться здесь — тем более, если мама проснётся раньше, чем я вернусь, — и, щёлкнув языком, он наклонился поближе к зеркалу, оглядывая со всех сторон свои косички, и у Майлза пронеслась мысль, что такое пристальное внимание к своей внешности тоже казалось таким... нетипичным для Бродяги. Люди вроде него не должны были настолько придавать этому значение — ну, Майлзу всегда так думалось, хотя то, что он наблюдал перед собой сию секунду, доказывало обратное. — Пойдешь со мной, — добавил он твёрдым, прямо-таки припечатывающим тоном, который не допускал никаких возражений.       Майлз свёл брови к переносице и выдавил из себя натянутую улыбку — подобное выражение лица возникало у людей, когда не удалось услышать сказанное с первой попытки, а переспрашивать было неловко, и оставалось надеяться, что вежливая безликая улыбка станет достаточным ответом, чтобы разговор перешёл в другую область, а то и вовсе прекратился.       — Насколько я понял после вчерашнего, — Бродяга понизил голос, заговорив насколько тихо, почти вкрадчиво, что Майлзу пришлось шагнуть ближе к нему, чтобы расслышать, а улыбка стала немного расслабленнее — сама собой вне какого-либо контроля проскочила совершенно не та ассоциация, и если судить по тому, как и Бродяга усмехнулся, они подумали об одном и том же — и эта объединённость отозвалась волной тепла внутри. Майлз мог начать привыкать — или, что ещё хуже, привязываться — к таким моментам, когда они оказывались на одной волне и понимали друг друга с особенной ясностью. — Ну, после того, как ты напал на меня на кухне...        — Кто на кого ещё тут напал, позволь уточнить! — мгновенно возмутился Майлз и скрестил руки на груди. От того, с какой скоростью и лёгкостью сломалась секунда единения, которая успела возникнуть между ними в последние пару секунд, стало горько — это было похоже на размашистую пощёчину, которая была призвана больно, но всё-таки отрезвить.        — Ты ворвался ко мне в дом посреди ночи — как я ещё должен был реагировать? — невозмутимо парировал Бродяга и пожал плечами, безропотно заглядывая Майлзу в глаза, после чего продолжил — у того не было ответа на вопрос, да и сам вопрос был скорее риторическим, и попытка ответить на него с большей вероятностью заставила бы Майлза почувствовать себя в разы ничтожнее — он запросто представлял себе снисходительный взгляд, которым бы его наградил — снова — Бродяга. — Так вот. Я правильно понял, что ты можешь становиться невидимым? — уточнил он, развернувшись к двери и повернув ключ в замке, после чего вопросительно глянул на Майлза через плечо, когда тот не потрудился ответить.       Сделав глубокий вдох, тот неохотно кивнул — руки, скрещенные на груди, напряглись и сжались сильнее. Это было его преимущество перед всеми, и раскрывать его категорически не хотелось, но отпираться перед Бродягой не имело смысла, начиная от того, что он точно знал, что видел, так что было не переубедить, и заканчивая тем, что вряд ли отстал бы, не получив правдивый ответ. Взгляд сам собой уткнулся в пол, изучая древесные завитки на паркете и контуры дверного коврика, а затем тело передёрнуло, когда слух резанул голос Бродяги, с неожиданной мягкостью произнёсший:       — Паучок.       Само обращение было такой зашкаливающей неожиданностью, что Майлз дёрнулся и уставился на Бродягу широко раскрытыми глазами, а тот выглядел таким безмятежным, что Майлз почти решил, что ему и правда подумалось, что померещилось, пока не прозвучали следующие слова:       — Давай, одевайся поживее, пока я не начал опаздывать, и пойдём. Будешь держаться неподалеку. Заодно разузнаешь местность, — с твёрдостью в голосе качнул головой Бродяга, а потом усмехнулся и добавил несколько тише, в буквальности себе под нос, словно хотел сохранить эти слова вдали от ушей Майлза: — На будущее.       Тому не оставили никакого выбора, и это бесило — на языке так и завертелись ехидные ответы, которые Майлз так и не озвучил, потому что слова Бродяги, как бы не хотелось это отрицать, звучали разумно — включая необговорённую мысль, что он всё ещё был ранен, соответственно — уязвим, несмотря на всю свою браваду, и Майлзу, пожалуй, и правда следовало отправиться с ним, чтобы проследить за тем, чтобы всё было в порядке, пускай от приказного тона и потряхивало. Сделав себе мысленную пометку впредь не позволять помыкать собой с такой бесцеремонностью, он всё же послушно скользнул обратно в комнату Бродяги, отыскивая костюм, и наскоро переоделся — привычное дело, отрепетированное им столько раз, что невозможно было сосчитать, но каждое действие отпечаталось в теле отчётливым, влившимся в мышцы воспоминанием, которое никогда не подводило и воспроизводилось из раза в раз с безукоризненной точностью       — Выглядит странно, — хмыкнул Бродяга, обведя его взглядом с ног до головы, стоило вернуться — у Майлза моментально встопорщились волоски на загривке от ощущения, что этот взгляд в буквальности ощупал его, пробравшись сквозь костюм, по голой коже — и толкнул дверь, выходя из квартиры, чтобы на ходу бросить через плечо, ухмыльнувшись: — Это типа из подмышек кровь идёт?       У Майлза, шагнувшего следом, по-настоящему дёрнулся глаз.