обинтованные

      — Пойдёшь со мной, — бросил через плечо Бродяга, резким движением перебирая вешалки со своими вещами — звук того, как они ударялись одна о другую, хлёстко, как плетью, бил по ушам, отдаваясь слабой пульсацией в барабанных перепонках, точно в любой момент были готовы лопнуть, и обыкновенно Майлз не был чувствителен к такому, запросто отстраняясь от взрывов или стрельбы в играх, за которыми проводил время Ганке, пока сам старался подготовиться к предстоящему тесту, или от сериалов и шоу, которые постоянно шли на фоне дома в выходные родителей, однако сейчас это нервировало, что, казалось, внутри взаправду вместе с каждым новым ударом всё сильнее и сильнее натягивалась струна, а любая секунда могла стать последней перед тем, как та разорвётся, рассекая напополам внутренности.       Они вернулись домой в молчании: когда Бродяга приоткрыл дверь кладовки, стоило его собеседнику уйти, то приложил палец к растянутым в ухмылке губам, предупреждая вопросы и едкие замечания, которые в действительности крутились у Майлза, невидимым проскользнувшего мимо, пчелиным роем на языке, и тот внял этому жесту в самом прямом смысле, не проронив ни единого слова до тех пор, пока они не оказались в стенах комнаты, а Бродяга не обратился к нему. Это было чистейшее, что ничем не оправдать даже с натяжкой, ребячество, и Майлз это понимал — они не были настолько близки, чтобы Бродяга по малейшим изменениям в поведении уловил, что тот был недоволен, как и сам Майлз не мог с точностью сформулировать, что именно вызывало в нём такое жгучее раздражение, словно по нутру рассыпали перемолотый в пыль острый перец, и теперь он разъедал слизистые, заставляя вышагивать из стороны в сторону, как взвинченный пёс, и шумно вздыхать время от времени в тщетной попытке справиться со своими чувствами, слишком кипучими и бурными, чтобы суметь попросту взять и проглотить их, как и не было ничего.       То, что Бродяга не просто отговорился, только бы навязчивый собеседник отстал и ушёл, а действительно собрался на тусовку, никак не давало раздражению утихнуть и даже подпитывало его, заново разогревая и поднимая булькающей, точь-в-точь кипяток в чайнике, волной внутри, стоило лишь вспомнить об этом, а теперь, когда он подтверждал всмаделишность своего решения, Майлзу померещилось, что его и вовсе могло в буквальности разорвать изнутри от возмущения, разбрызгав по стенам.       — Само собой, я пойду с тобой, — фыркнул он, с особенной громкостью прошаркнув ногой по полу и размашисто пнув воздух, и Бродяга, скосив в его сторону взгляд, выгнул не столько удивлением, сколько с вызывающим, подначивающим своей снисходительностью, будто по отношению к ребёнку, недоумением бровь, однако не стал никак отзываться об этом и всё тем же ровным тоном добавил:       — Нет, ты не понял, — придержав одну из вешалок, он, задумчиво склонив голову к плечу, провёл взглядом по висящей на ней рубашке, а потом снял её и бросил на кровать, после чего продолжил перебирать вещи, время от времени подхватывая некоторые вешалки и вытягивая их перед собой, глядя то на одежду на них, то на Майлза перед собой, словно мысленно примерял на него. Также делала его мама — Рио с Земли-1610 — во время долгих, что возникало ощущение запертости во временной петле, походов по магазинам в поисках костюма на выпускной из средней школы, и теперь, когда Бродяга вёл себя так, вдоль позвоночника зазмеилась мелкая дрожь, вызывая желание передёрнуться в плечах и бёдрах, стряхивая необычное и, более, того, неуместное волнение. — Ты в прямом смысле пойдёшь туда со мной. Без этих твоих приколов с невидимостью.       Резко остановившись посреди комнаты, почти взрыв ступнями пол, сперва Майлз пару секунд, не моргая, смотрел перед собой, сверля пустым взглядом стену, пока старался осознать услышанное — вернее сказать, пока уговаривал себя, что ослышался или неправильно понял, — а затем крутанулся на пятках и свёл брови, с недоверием уставившись на Бродягу, в то время как тот, кивнув сам себе, как не заметив никаких изменений, снял с очередной вешалки толстовку и кинул её на кровать вдогонку к рубашке. Теперь его придирчивый перебор собственных вещей начинал приобретать совсем другой смысл, и Майлз искоса глянул на рубашку и толстовку, гадая, что из них предназначалось ему, а потом встряхнул головой, прогоняя эти размышления, словно уже смирился и согласился с затеей Бродяги, хотя на деле — нисколько.       По крайней мере, он уговаривал себя, что не собирался ни за что идти на уступки и соглашаться.       — Зачем это? — как можно незаметнее сглотнув и прочистив коротким покашливанием горло, только и сумел, вопреки намерению продемонстрировать полную непреклонность, выдавить Майлз, скрестив руки на груди — по ощущениям больше напоминало попытку обнять самого себя, подбадривая, и он, вздёрнув подбородок в тщетном старании придать себе тем самым уверенности, продолжил: — Я не понимаю, для чего вообще туда идти. Алкоголь тебе сейчас нельзя, да и…       — Заткнись, en el nombre de todos los Santos, — рыкнул Бродяга, не дождавшись окончания, после чего, с остервенением сдёрнув очередную вешалку, наставил её край на Майлза и, нахмурившись, выдохнул уже спокойнее, хотя периодически голос снова начинал вибрировать, выдавая, что он начал закипать: — Во-первых, ты правда достал вести себя, будто ты моя мама. Мне своей по горло хватает, окей? Во-вторых — я не собираюсь идти туда тусоваться, если до тебя ещё не дошло. У меня действительно нет на это времени — всё ради дела, — и, стряхнув с вешалки джинсы, перекинул их через руку, затем поднял с кровати толстовку и, в пару широких шагов оказавшись рядом Майлзом, впихнул их ему в руки, не столько проговаривая, сколько выплёвывая: — Одевайся.       Майлз бездумно, действуя на рефлексе, подхватил вещи, прижав их комом к груди, и проводил взглядом Бродягу, который, отойдя на пару шагов, отвернулся и принялся раздеваться, небрежно скидывая на стул сперва пиджак, следом за ним — джемпер, и притормозил, быстрыми и ловкими движениями, ни разу не споткнувшись о пуговицы, расстёгивая рубашку, которую яркий закатный свет, льющийся в комнату, окрасил в нежный персиковый цвет, так что с плечей Бродяги в буквальности стекла разжиженным огнём, обнажая спину. Надо было прекратить таращиться ещё в тот момент, когда острый вырез воротника пополз вниз, углубляясь и расширяясь следом за расходящимися краями рубашки, однако Майлз не успел, залипнув распахнутыми в максимальную округлённость глазами, совсем как мотылёк, на вид Бродяги, очерченного вовсю полыхающим в предсмертной ослепительности солнечным светом.       Готовая картинка в комикс — вырезать по краю и вклеить со всей бережностью, чтобы нигде не вздулся воздушный пузырёк, на страницу.       Проблуждав по спине Бродяги, крепкой, но всё равно по-подростковому узкой и выглядящей уязвимой, взгляд задержался на шраме вблизи правой лопатки: гладкая зарубцованная бледность, точь-в-точь клякса, расползающаяся в стороны — скорее всего, след от пули, и Майлз содрогнулся, в красках, что собственная кожа заныла и встопорщилась мурашками в том же месте, представив, каково это было, хотя воображение — ловить пулю ему самому ещё не приходилось — едва ли шло в сравнение с реальностью, которая, судя по обилию подобных следов, разбросанных по всему телу Бродяги, составляла его обыденность.       Пожалуй, это объясняло едкость и колючую холодность в сторону всех, кто пытался к нему приблизиться.       Проведя языком по губам и отдёрнув взгляд, пока тот, слишком уж долгий, чтобы продолжать быть случайным засматриванием, не оказался замеченным и высмеянным, Майлз сгрудил вещи на стол и, расправив их быстрым встряхиванием, принялся было одеваться, когда Бродяга, набросивший на плечи сменную рубашку, кинул на него беглый взгляд и тут же помотал головой:       — Нет-нет-нет, — чертыхнулся, не успел Майлз даже просунуть голову в воротник толстовки, и, оставив рубашку расстёгнутой, обвёл его силуэт рукой в воздухе: — Снимай этот кошмар. Ты завалишь мне всё дело, если тот чувак заметит эту твою тряпку и начнёт подозревать что-нибудь, — и затем раздосадованная гримаса исчезла с лица Бродяги: лоб расправился, а губы изогнулись в ухмылке, и, прищурившись, он чуть запрокинул голову, прищурившись из-за полуопущенных ресниц, и хмыкнул прежде, чем Майлз успел запротестовать: — Или ты ничегошеньки не умеешь без своего костюма, Arañito?       У того на мгновение сдавило в горле, заставив сдавленно булькнуть — даже на английском прозвище, которым его наградил Бродяга, вызывало замешательство и жар к щекам всякий раз, как проезжалось с придыханием по слуху, а на испанском прозвучало ещё и чувственно, то ли специально, то ли ненароком произнесённое сниженным тоном и со слабыми рокотанием, так что пришлось вытянуть шею, сглатывая, прежде чем нарочито фыркнуть и приняться остервенело стягивать с себя костюм, при этом подчёркнуто не глядя в сторону Бродяги, хотя обрисованность игрой света и тени его тугих мышц — плавные и вместе с тем отчётливые линии пресса, рельефная грудь и вкрадчиво поблёскивающий пирсинг в сосках — успела отпечататься в памяти и теперь миражом витала перед глазами, когда Майлз состроил гримасу и буркнул:       — Наверняка умею побольше тебя.       Смешок, вырвавшийся у Бродяги, резанул слух и прозвучал до того пренебрежительно, что Майлз не заметил, как нижнюю челюсть свело и двинуло из стороны в сторону — какой бы колкий ответ он не придумывал, тому было достаточно всего-навсего хохотнуть, чтобы размолоть его в труху, и это бесило, однако ничего другого, кроме как проглотить и молча сосредоточиться на переодевании, не оставалось, потому что, несмотря на всю свою импульсивность и тягу сбалтывать раньше обдумывания, Майлз всегда отчётливо ловил границу, за которой любая попытка оставить за собой последнее слово превращалась в жалкие и унизительные трепыхания.       Если задуматься, то всё время, что они вынужденно проводили вместе, только Бродяга постоянно оказывался полураздетым, и нельзя сказать, что Майлз жаждал уравнять счёт или испытывал неудовлетворение по этому поводу, однако теперь, когда ему самому пришлось раздеваться, взбудораженными мурашками пробрало ещё на моменте, когда пальцы нащупали язычок молнии сзади шеи и потянули за него — воздух тотчас зябко лизнул обнажённый загривок, заставив каждый волосок чувствительно встопорщиться, и на секунду замерло, точно воздух за рёбрами взял и разом заледенел, дыхание. Выдержав паузу, пока вернулась способность ровно дышать, Майлз покосился на Бродягу, который вернулся к рубашке, застёгивая пуговицу за пуговицей с такой сосредоточенностью, будто вместо них распутывал тесное переплетение проводов на бомбе, и, судя по всему, нисколько не был заинтересован в том, чтобы наблюдать за ним даже с целью смутить и поупиваться этим.       Его присутствие всё равно нервировало, что мысли сбивались и путались между собой, выплёвывая из подсознания случайные и неуместные образы, включая оглушительное в своей неожиданности — с момента становления Человеком-Пауком этот комплекс почти стёрся, чтобы теперь, в самых неподходящих обстоятельствах, снова всплыть — воспоминание о собственной угловатости, не до конца сглаженной тренировками, и вынуждая ощутить завистливое сдавливание в груди от осознания, что проигрывал Бродяге в этом, а затем — задохнуться до настоящего сипения в горле от шквальной волны раскалённого смущения, запульсировавшего в кончиках ушей и растёкшегося по всему лицу, дальше переползая на шею и обтекая рёбра, от дурацкого, всплывшего вне всякого контроля, вопроса, что проскочило бы у него в голове при виде оголённого тела Майлза.       Подумал бы о том, что тот нисколько не напоминал героя?       Решил бы, что он впустую украл Человека-Паука у Земли-42?       Из груди вырвался резкий, как спугивающее шиканье на кота, выдох, разгоняя эти предположения по углам, и снова поднял руки в попытке ухватиться за язычок молнии — на этот раз тот никак не хотел нащупываться, юрко выскальзывая из пальцев, обтянутых тканью костюма, а как только удалось схватить его, то замок отказался разъезжаться, сразу же запнувшись, и жар, и без того охватывающий Майлза, ежесекундно напоминая о себе покалыванием в полыхающих щеках, усилился, делая судорожно втягиваемый воздух горячим, что лёгкие, мерещилось, выжигались изнутри, съёживаясь, словно выпепеливаемый лист бумаги.       — Эм, — облизнув мгновенно пересохшие до наждачности губы, окликнул Майлз и прикрыл глаза, рассыпаясь в тысяче мысленных ругательств и проклятий, потому что предпочёл бы извертеться и взмылиться, но справиться самостоятельно, чем попросить Бродягу о помощи — тем более о такой, но сейчас выбирать не приходилось, потому что пыхтеть и кряхтеть, крутясь вокруг своей оси в попытках протолкнуть язычок молнии дальше, сделало бы его положении ещё унизительнее, чем оно уже было — в особенности, когда сердцебиение ускорилось при звуке вопросительного мычания Бродяги, который не спешил, точно намеренно издеваясь, посмотреть на него и предложить помощь, снимая этот груз и сглаживая неловкость. — Можешь помочь мне, por favor?       Кроме как во время школьных уроков, Майлз говорил по-испански в двух случаях: с родителями, с лёгкостью подхватывая их привычку смешивать языки между собой без малейшей систематичности, или ругаясь со всей присущей языку выразительностью, когда вспоминал о дедлайне сдачи итогового эссе за пару часов до него, поэтому порыв ввернуть испанское словечко в обращении к Бродяге оказалось внезапностью и для него самого — сердце трепыхнулось, сбиваясь с привычного ритма биения, и Майлз едва не подавился, когда оно, померещилось, сигануло в горло и на пару секунд забилось в нём, перекрывая кислород.       Бродяга, затягивая ремень на джинсах, хмыкнул, приподняв брови, и, наконец, вопросительно взглянул на него с запозданием в пару секунд, когда зауженный конец ремня проскользнул в пряжку и уселся на поясе, прижатый язычком; потом шагнул ближе, протянув с удивительной отзывчивостью, без язвительных комментариев, руки — самые кончики пальцев дрогнули, призывая развернуться, и пришла очередь Майлза замяться, не спеша подчиняться и перескакивая глазами с его рук на лицо и обратно, чтобы, в конце концов, закусить губу и крутануться, поворачиваясь и чуть опустив голову. Руки остались поднятыми в воздух —оттопыренные в стороны локти и собранные в кулаки пальцы — в ожидании, когда вжикнет молния, и костюм перестанет обтягивать туловище с обыкновенной теснотой второй кожи, а Бродяга как специально не торопился и, оказавшись настолько близко, что тепло его тела было ощутимо через оставшееся между ними ничтожное расстояние, взялся за язычок лишь спустя считанные мгновения, сперва взглядом ощупав затылок, загривок, ссутуленные плечи и разведённые лопатки, так что Майлз был готов поклясться, что чувствовал, как по коже вился жжёный, исходящийся тонкими струйками белёсого пара, след.       — Значит, ты каждый раз истерично бегаешь и ищешь, кто поможет тебе одеться, перед тем, как помчаться спасать мир?       — Вовсе нет! — фыркнул Майлз, дёрнув подбородком и нахмурившись, и сразу же пожалел о том, с какой скоростью и пылкостью, толком не дождавшись окончания и попытавшись наслоиться высотой голова, перебивая, сделал это, чем выдал, что замечание достигло цели и задело его — раздался ещё один смешок, после чего, наконец, звук разъезжающейся молнии проехался благодатью по слуху, и воздух коснулся, похолодив, кожи между лопаток — до этой секунды не осознавалось, насколько было жарко, даже душно, что ткань едва отлипала от влажной потной кожи, и Майлз, отшагнув от Бродяги прежде, чем тот отпустил язычок, принялся выбираться из костюма, прямо-таки выкручиваясь из него, и забормотал, с каждым следующим словом впадая всё в больший ужас от осознания, что тем самым топил себя — ухмылка на лице Бродяги соотносительно росла, подтверждая это, однако остановиться не выходило, словно язык и губы обрели свою собственную волю, отказываясь подчиняться: — Просто ты меня нервируешь, понял? И обычно я в лучшей форме — между прочим, у меня был совершенно безумный день перед тем, как я попал сюда, так ещё и вы с дядей Аароном добавили ко всему. Наверняка что-то порвалось, съехали зубья…       Скрестив руки на груди и выгнув бровь, Бродяга покачивал головой в такт сбивчивой речи Майлза, словно бы соглашался, хотя мягкая и откровенно насмешливая изогнутость линии рта подсказывала, что он воспринимал всё теми самыми неуклюжими оправданиями, которых Майлз с такой отчаянностью хотел избежать в стремлении если не сохранить — да и нечего было, — то хотя бы вытянуть свой образ в его глазах на уровень равного, потому что в том, как они сейчас взаимодействовали, не было ничего общего ни с уважением, ни с серьёзным восприятием.       Он ощущал себя ребёнком в глазах Бродяги, сколько бы усилий не прикладывал, доказывая обратное, и это отбрасывало назад — в самое начало, когда Майлз не имел понятия, как обращаться с новоприобретёнными силами, но жаждал взять на себя ответственность, которую Питер, Гвен и остальные не хотели ему отдавать, опасаясь, что не справится или сделает хуже.       — Ладно-ладно, я понял, — взмахнул рукой Бродяга, как только Майлз, выдохнувшись, замолчал, к тому моменту наполовину сняв костюм — рукава повисли унылой безвольностью вдоль бёдер, пока он, сведя плечи и втянув в них шею в неосознанном старании прикрыть своё тело от внимательного, на этот раз неотрывно наблюдающего взгляда, суетливо всунулся в толстовку.       Всего на несколько секунд Бродяга пропал из поля зрения — это должно было стать облегчением, краткой передышкой, однако вместо этого ощущение его взгляда на себе, мгновением раньше всего лишь смущающее самим фактом присутствия, вновь стало жгучим, точно Майлз был куском древесины, по которой медленно и неумолимо выписывали лучом солнечного света через увеличительное стекло витиеватые узоры. Как никогда прежде он чувствовал контуры собственного тела, по которым проходился взгляд Бродяги, изучая, и Майлз помимо воли застыл, не решаясь вынырнуть из воротника толстовки в одновременном страхе как увидеть, что тот и правда смотрел, так и понять, что придумал это волнительное ощущение, обнаружив, что он отвернулся и продолжил собираться на тусовку.       Отрезвила, вынудив поёжиться и всё-таки продолжить натягивать толстовку, яркая картинка того, насколько Майлз выглядел нелепым и дурацким, застыв в этой полуодетости, и сердце пропустило удар, когда он вытянулся всем туловищем, привстав на носочки, позволяя толстовке до конца проскользнуть по телу, и заморгал, по новой привыкая к освещению, когда воротник толстовки на миг пережал нос, чтобы затем с ласковой мягкостью проехаться по шее, погладив кадык, и улечься на ключицах.       Сердце пропустило удар второй раз, когда он обнаружил, что Бродяга всё же продолжал смотреть на него, наклонив голову к плечу и немного прищурившись — выражение его глаз было не прочесть, и отчасти в этом было виновато тление заката, который больше не заливал комнату сияющим до ослепления смешением меди и золота, а, наоборот, угасал, так что небо, темнея с неуловимой зрению быстротой, напоминало сплошной синяк и капало в комнату тенями, которые растекались по стыкам между полом, потолком и стенами, сгущаясь и захватывая собой всё больше и больше пространства, включая линию скул Бродяги, при свете дня не таких различимых. Всё его лицо в этом сумеречном полумраке казалось в разы ожесточённее и резче в чертах, точно пламя заката сожгло маску, искусно закрывавшую множественность отпечатков, оставленных на нём всем случившимся за жизнь опытом, и — может быть, это была иллюзия и то, что Майлз хотел видеть, так что находил смыслы в глубоких морщинках возле уголков губ и между бровей — в эти долгие мгновения Бродяга, будучи полностью одетым, мерещился наиболее обнажённым, почти вскрытым перед ним, когда без ухмылки и шуточек стоял и рассматривал Майлза, ведя глазами по его животу, ещё открытому не до конца одёрнутой толстовкой и чутко втягивающемуся, будто взгляд был всамделишным касанием.       Он не дышал — это всё ещё было движением, чересчур громким и резким в неподвижности окружающего воздуха, и не мог даже сглотнуть, оттягивая вниз челюсть в позволении и дальше собираться, только бы не шевельнуться, сбивая змеиное плавное скольжение взгляда Бродяги.       Это не было похоже на презрение, которое Майлз ожидал в свою сторону, накручиваясь в тревоге перед перспективой оказаться раздетым в его присутствии.       Желудок подвело, скрутило и перевернуло, окатив горячей истомой, которую подогрел сверлящий взгляд Бродяги — и, не сдержавшись, Майлз сглотнул, не в силах продолжать стоять в неподвижности, от которой звенело, поднывая, в ногах и пояснице, а глаза, раскрытые и ни разу не моргнувшие за последние несколько мгновений, как будто даже это могло пустить трещины по этому странному, но от этого не менее завораживающему моменту, щипало от сухости и напряжения.       То, с каким шорохом Бродяга втянул носом воздух, покоробило и заставило Майлза сделать то же самое, вздрогнув и приподнявшись грудью с ним в унисон, а ладони, всё это время придерживающие края толстовки, однако не опуская их, дёрнулись вниз, наконец, делая это — должно было стать проще, но вместо этого кожа запылала только сильнее, а сердце, до того притихшее, заколотилось в удвоенном темпе, словно одеться, тем более таким рваным движением, означало подтвердить, что ему было дискомфортно.       Подтвердить, что он терялся и волновался из-за Бродяги, как мальчишка, у которого не могло быть ничего общего со званием героя.       Под сердцем с острой, болючей пронзительностью потянуло от этой мысли.       — Давай скорее, — повёл головой из стороны в сторону, как разминая шею, Бродяга и прикрыл глаза — густота пространства между ними зарябила и рассеялась, позволяя задышать с прежней глубиной и насыщенностью, что голова начинала кружиться от неожиданного прилива кислорода после длительной паузы — и отвернулся, помахав рукой в подгоняющем жесте, вид которого заново пригнал к щекам Майлза кровь, на этот раз от стыда, что с ним опять обращались, будто с ребёнком.       Хотя, строго говоря, да, Бродяга был старше.       И всё-таки это никак не заглушало обиду, вскипающую внутри него, и желчью поднимающуюся вверх по пищеводу, разъедая попутно его.       Вряд ли пристальное разглядывание повторилось — и всё равно Майлз, встрепенувшись, заторопился, как только Бродяга повернулся к нему спиной, и аж выдохнул, вытянув губы, когда костюм без лишнего упрямства съехал по бёдрам и даже не зацепился за ступни, а послушно стряхнулся с них, разрешая вместо этого влезть в джинсы, которые, пускай и не сели влитую, так что пришлось попросить ремень и кое-как подкатать штанины, но ощущались комфортно, будто были вынуты из его собственного шкафа, и не возникало зудящего желания поскорее сбросить их, точь-в-точь чужеродную кожу.       Закончив собираться, Бродяга сунул руки в карманы куртки и, дёрнув краем рта в косой ухмылке, окинул его оценивающим взглядом с головы до ног — это было отнюдь не таким долгим и будоражащим, что по мышцам вилось зачарованное оцепенение, как парой минут назад, однако тоже заставило язык прилипнуть к нёбу, а губы — разомкнуться в неопределённом порыве сказать что-нибудь, но ничего не приходило на ум, сколько бы Майлз не напрягался. Молчание всё тянулось и тянулось, пока Бродяга не хмыкнул, пройдя мимо него к выходу и задев как бы случайно плечом:       — Шевелись, Arañito, а то опоздаем.       Майлз не стал произносить это вслух, чтобы не сцепиться в ехидном споре, в котором с минимальной вероятностью был способен перещеголять Бродягу в остротах, но, зашагав следом и сверля его затылок, подумал о том, что едва ли у таких тусовок было расписание.       К тому моменту, когда они вышли из дома, не успело толком стемнеть, и на улице было полно людей, которые спешили по домам после работы или слонялись без дела, гуляя и наслаждаясь вечером, и это было таким обычным, что Майлз, накинув капюшон и спрятавшись в нём поглубже, чтобы никто не заинтересовался их с Бродягой крайней схожестью, с тоской оглядывался на них, мечтая оказаться по ту сторону — быть в числе беззаботных подростков, которые ни единой секунды не переживали о том, что их семья находится в недосягаемой дали другой вселенной, или о риске быть в любой миг расщеплёнными на мельчайшие частицы, не выдержав давления, с которым Земля-42 старалась избавиться от него, абсолютного чужака здесь. Краем зрения Майлз следил за перемещением Бродяги, следуя за ним с неукоснительностью, словно привязанный тонкой нитью, и тот факт, что он ни разу не обернулся — или делал втихомолку, не позволяя Майлзу узнать об этом, — бесил с такой силой, что на каждом шагу порыв размашисто пнуть первый попавшийся по пути мусорный бак становился всё сильнее и сильнее.       Если местность, куда они пришли, выглядела не такой уж и пугающей — тихий спальный район, спрятанный за высотками, где уличный шум — рёв автомобильных моторов и гул голосов — звучал приглушённо, то двор, в который Бродяга завернул без малейших колебаний, заставлял напрячься. В тишине, царившей вокруг, не было ничего умиротворяющего или внушающего доверия, и, хотя дома выглядели прилично, несмотря на лёгкую обшарпанность и встречающиеся там и сям надписи граффити, внутри, сразу под сердцем, оттягивая его тяжестью, вместе с каждым новым шагом вглубь собиралось напряжение и росла опаска. В то время, когда у него не было паучьих суперсил, Майлз старался обходить подобные места по широкому радиусу, но то, с какой уверенностью Бродяга шёл вперёд, внушало робкую надежду, что всё под контролем и даже может пройти нормально.       В этом заключалась определённая отстойность быть героем: на обыкновенные развлечения, вроде совместного с друзьями зависания в кафе или тусовки не оставалось ни времени, ни сил, так что у него не было никакого подспорья опыта, чтобы знать, чего ждать, помимо многочисленных фильмов.       Приблизившись к подъезду и ни на секунду при этом не замешкавшись, Бродяга набрал код — судя по всему, ему частенько приходилось тут бывать, и осознание этого вкупе со всем, что удалось про него узнать, царапнуло странным чувством, похожим на ревность — и рванул на себя дверь, заходя внутрь и поднимаясь по лестнице широкими шагами, переступая через ступеньку, будто не было никакой раны в боку, и этот неудержимый энтузиазм по отношению к тусовке, в то время как он не казался тем, кто и правда проводил за подобным много времени, заставлял думать, что они и правда шли по делу. Там ждало нечто важное — мысль об этом добавляла к напряжению, вынуждая крутить головой по сторонам, отмечая защёлки на окнах и пожарные выходы на случай, если придётся в срочном порядке убираться.       — И всё-таки, — спохватился Майлз, чуть успев пихнуть плечом дверь и заскочив за ним в подъезд, — почему тебе так нужно было притащить меня сюда, типа… как меня?       Несмотря на невозможность увидеть его лицо, без труда представилось, как Бродяга закатил глаза, прежде чем хмыкнуть, что было не понять, шутил или всерьёз отвечал:       — Чтобы ты оттянулся и перестал быть таким занудой.       Это утверждение сбило с толку, так что Майлз затормозил посреди лестницы, провожая озадаченным взглядом Бродягу, который продолжил подниматься, как ни в чём не бывало, словно не обратил внимание на эту остановку, в то время как тот пытался разобраться, сколько в этом утверждении было шутки, а сколько — правды.       Для Бродяги эта тусовка была как-то связана с его деятельностью — скорее всего, преступной, в которую Майлз не хотел влезать ни под каким предлогом, однако ему не дали выбрать, незаметно для него самого втянув в это, а теперь было поздно отступать, и он, раздув щёки в резком выдохе, поспешил подняться дальше, нагоняя Бродягу, который уже остановился у одной из дверей, вжав до упора кнопку звонка и стоя так со скучающим выражением лица. Было слышно, как за дверью разрывался непрерывной трелью звонок, вплетаясь в глухие музыкальные биты, и в совокупности с тусклым освещением лестничной площадки, где лампочка над их головами то и дело мигала, угрожая в любое мгновение потухнуть, это производило зловещий эффект. Пожалуй, Майлз поспешил с выводами, отметив это место как приличный дом: по подъезду вился сладковато-солёный запах сигарет, въедающийся в ноздри, да и сам воздух был мутным от дыма, а ещё пахло жжёным пластиком и сахаром — ничего подобного Майлз раньше не чувствовал, так что и не мог сообразить, что могло источать такой запах, однако паучье чутьё или попросту здравый смысл подсказывали, что ничего хорошего в этом не было.       — Кто там? — раздался из-за двери знакомый голос, вырвав Майлза из размышлений — сердце кувыркнулось в груди и учащённо забилось, а он вскинул голову и распахнул глаза, уставившись на дверь, которая приоткрылась, не дождавшись ответа, и в цветном переливчатом свете, льющемся из квартиры, показались светлые волосы, собранные в высокий хвост, знакомый озорно вздёрнутый нос и голубые глаза, которые помнились и колкими в своей раздражённости заледенелости, и искристыми от смеха и радости.       Это была она — не спутать ни с кем другим, в какой бы вселенной не пришлось очутиться.       — Со зрением проблемы? — огрызнулся Бродяга и, также не дожидаясь приглашения, двинулся внутрь квартиры, сжавшись и постаравшись не врезаться раненым боком в дверной косяк — это было мимолётное изменение, которое едва можно было бы заметить, если не присматриваться, и Майлз, заметивший это, поджал губы. Всё-таки идея прийти сюда была похожа на план самоубийства или акт отчаянного желания навредить себе — ни то ни другое не вязалось с образом Бродяги, хотя и Майлз не был мозгоправом, чтобы разбираться в этих вещах. — Или глаза уже помутнели? — вопрос прозвучал наполовину язвительно, а наполовину — как действительный вопрос, и на задворках у Майлза встрепенулось смутное понимание, о чём шла речь, которое он тут же подавил, не намереваясь задумываться об этом до тех пор, пока не наткнётся на прямые указания.       Гвен, ничуть не задетая словами Бродяги, обворожительно улыбнулась и посторонилась, впуская его, и хотела уже было закрыть дверь, не замечая ничего вокруг, приклеившись к нему заворожённым взглядом, как Майлз всунулся следом, но переступать через порог без приглашения не стал, всего лишь подперев дверь плечом и поочерёдно глядя то на Бродягу, то на вскинувшую брови и наконец обратившую на него внимание Гвен, ожидая, что его представят.       Им следовало заранее обговорить легенду, раз уж на то пошло. Или удостовериться, что оба намеревались держаться той же версии, что представили Рио.       Всё его пребывание на Земле-42 представляло собой бесконечную череду опасных и вместе с тем дурацких ситуаций.       Заметив заминку, Бродяга обернулся, и, также перескочив взглядом между Майлзом и Гвен, едва слышно цыкнул и дёрнул челюстью в безмолвном выражении того, как ему не нравилось возиться со всем этим — не исключено, что он успел пожалеть о своём решении притащить сюда Майлза в его обычном виде, после чего замычал:       — Гвен, это мой… — даже секундное промедление, когда Бродяга замолк, пробежавшись кончиком языка по зубам в придумывании, что сказать, могло стать катастрофической ошибкой, вызвав к ним подозрение, и Майлз с трудом удержался от того, чтобы вскинуть руку и накрыть ладонью ошалело долбящееся в середину груди сердце, которое, если бы не музыка из глубины квартиры, не составило бы труда услышать. На деле это длилось не дольше, чем полсекунды, когда Бродяга пожал плечами и выдохнул: — …брат.       Пауза между музыкальными битами показалась целым провалом оглушительной тишины, в течение которой Гвен не могла пропустить мимо ушей то, с какой судорожностью вздрогнул кадыком, сглатывая, Майлз — спина покрылась ледяной и липкой испариной в томительном ожидании, что в любое мгновение она скрестит руки на груди и нахмурится, с недоверием требуя объяснений или в лоб заявляя, что чувствует ложь. В отличие от него, Бродяга выглядел спокойным, если не расслабленным, словно в нём не было ни капли беспокойства насчёт происходящего, хотя легенда держалась на тончайших подпорках — того и гляди, подломятся и рухнут, а заодно утащат за собой их, разбивая вдребезги, и только непрерывное всматривание в его лицо дало понять, что на самом деле и Бродяга был на нервах, выдыхая немного резче обычного, раздувая ноздри, и дыша учащённее, мелкими поверхностными вдохами, точно грудная клетка перестала вмещать привычный объём воздуха. Насколько очевидным для Гвен было усилие, с которым он вытолкнул из себя слово «брат»?       И почему не решил сказать то же самое, что они придумали для Рио? Боялся, что Гвен, зная о его круге общения больше, чем мама, не поверит в наличие неизвестного друга по интернету? А в брата, в таком случае, поверит?       Первые несколько мгновений она смотрела на них озадаченно, сперва долго, как пытаясь пробраться под линию волос и нырнуть внутрь черепа, держа взгляд на Бродяге, затем перевела на Майлза, обводя его уже полным любопытства взглядом, точно сравнивала, чтобы в итоге хихикнуть, поправляя съехавшую лямку топа — пальцы задержались на ней, с кокетливой плавностью пробежавшись вверх и вниз, и оттянули, вынуждая сердце Майлза ёкнуть, а потом со всей силы разогнать кровь по телу при виде ничем не прикрытого изгиба плеча:       — Брат? Ты никогда не рассказывал о нём, — протянула Гвен, обращаясь к Бродяге, а сама по-прежнему смотрела на Майлза, открыто и без малейшего стеснения встретившись с ним глазами, после чего, закусив нижнюю губу, в пару быстрых и изящных шагов, будто танцуя, сократила расстояние между ними — не успев сообразить, что происходит, Майлз сумел только сдавленно охнуть, когда Гвен, оказавшись в чрезмерной близости к нему, что можно было почувствовать терпкий запах её духов, положила руку ему на грудь, нырнув под куртку, и провела, в буквальности оглаживая, вниз, мельком задев живот, заставив его чувствительно содрогнуться даже от прикосновения через толстовку, и, игривой дробью проскользнув пальцами по ремню на джинсах, промурлыкала, отступая до того, как Майлз пришёл в себя и одёрнул её: — Да ещё и такой симпатичный. Вы близнецы?       Гвен, которую он знал, никогда не вела себя так бесстыдно. Временами у неё проскакивали двусмысленные шутки или комплименты, в которых нельзя было в точности распознать соотношение заигрывания и серьёзности, но такой откровенности никогда не было, и на этот раз тот факт, что Гвен обращалась только к Бродяге, точно воспринимала Майлза подаренным на Рождество забавным щенком, не задел его, поднимая волну обиды и желания пощёлкать пальцами, привлекая к себе внимание, а принёс облегчение, потому что уверенности в том, что не начнёт заикаться и путаться в словах, выставляя себя недоразумением, не было.       Скрестив руки на груди и привалившись плечом к стене, Бродяга кивнул и ответил уже без паузы, разве что не тараторил, а говорил вдумчиво, как прокатывая слова по языку, взвешивая и примериваясь перед тем, как произнести их вслух:       — Ага. Родители отдали его на попечение тёти в Техас, — перед тем, как назвать штат, он всё-таки сделал короткую паузу, раздумывая, — потому что она не могла иметь детей, а очень хотела — вот они и решили, что пускай хотя бы воспитывает его, — по мере того, как Бродяга говорил, у Майлза брови ползли всё выше и выше, а на языке набухал возмущённый вопрос, что за бред, напоминающий сюжет мыльной оперы, тот нёс. Если раньше у них и был шанс выкрутиться и заставить Гвен поверить во вдруг появившегося из ниоткуда брата, то теперь он таял, превращаясь в призрачную прозрачность, на глазах. — Зато можно называть его приёмным, — добавил он, ухмыльнувшись, и выгнул с вызовом бровь, когда Майлз вздрогнул и уставился на него, не скрывая ошалелого негодования.       Зато Гвен, судя по тому, как запрокинула голову и прижала тыльную сторону ладони ко лбу, в полный голос заливисто захохотав, оценила эту шутку, и, даже если не поверила в рассказанную историю, сочла её в достаточной степени забавной, чтобы не вдаваться в подробности и расспросы — или, не исключено, что ей хотелось поскорее вернуться к тусовке, происходящей в глубине квартиры, так что, отсмеявшись, она склонила голову и спросила всё с той же игривой улыбкой:       — А как его зовут?       — Май… — начало было по привычке отвечать Майлз и запнулся, отчасти спохватившись, а отчасти — наткнувшись на предупреждающий взгляд Бродяги, и пришлось соображать на ходу, протягивая это «й», точно заикался, прежде чем мозг заработал, выдав идею, и он выдохнул: — …ло. Да, я Майло.       Как бы не было тяжело это сделать, однако он принудил себя при этом посмотреть Гвен в глаза и улыбнуться как можно шире, сглаживая эту заминку и пытаясь тем самым придать себе уверенности, будто считанные секунды назад не пытался придумать себе имя, на которое нужно было ещё научиться отзываться. Со стороны Бродяги донеслось громкое фырканье, которое — в крайнем случае, Майлз всей душой надеялся на это — можно было расценить как стыд за несуразного младшего брата, не способного даже представиться без того, чтобы опозориться.       — У вас такие похожие имена… Миленько, — цокнула языком Гвен и, протянув руку, провела кончиками пальцев по воротнику его толстовки, едва ощутимо задевая кожу — этого хватило, чтобы во все стороны хлынули мурашки и захотелось передёрнуться, как от щекотки. — И ты тоже миленький, — долгожданно обратилась она напрямую к Майлзу, перехватив его взгляд, так что у него на губах проклюнулась робкая ответная улыбка, а под сердцем сладко потянуло, потому что в этот момент она до боли напоминала ту Гвен, что он знал, и по которой скучал. А уже в следующий миг лицо вспыхнуло, как облитое бензином, когда Гвен склонила голову к плечу и вполоборота, снова обращаясь к Бродяге, с невинным видом спросила: — Могу я отсосать ему?       Вопрос был настолько внезапным, что до Майлза не сразу дошёл его смысл, а когда, наконец, это случилось, то он отшатнулся, врезавшись спиной в стену — и Гвен не стала его удерживать, позволив воротнику выскользнуть из пальцев, а только опять засмеялась, покачав головой, и одновременно с ней зазвучал другой смех, на пару тонов ниже и глубже, раскатистый и негромкий, так что сперва Майлз решил, что к ним в коридор выглянул кто-то посторонний, подслушав разговор, и лишь спустя мгновение он осознал, что смех принадлежал Бродяге: прижав к губам кулак, тот качал головой из стороны в сторону и, судя по содроганию плечей и прерывистости смеха, который уходил на спад, а затем поднимался заново волной, по-настоящему развеселился от произошедшего.       — Я подумаю над этим, — обронил он, отсмеявшись, и выпрямился, со свистом восстанавливая дыхание, а рукой придержав ненадолго раненный бок — ещё одно совсем незаметное движение, которое можно было принять за покалывание от слишком долгого и задорного хохота, и только Майлз при виде этого напрочь забыл про шутку Гвен и даже пропустил мимо ушей слова Бродяги, нисколько не взвившись из-за них, потому что его искренний смех — это был новый звук, удивительный в своей гипнотической красоте, и потому что напоминание о рискованности находиться здесь, когда Майлз был без костюма, а Бродяга — раненный, приглушило значимость собственного смущения. — Давай, Гвен, хватит торчать здесь. У меня нет времени, — скинув куртку в ворох остальной одежды, сваленной на коридорной тумбочке, а местами и на пол, Бродяга кивнул внутрь квартиры.       Ещё мгновение посверлив взглядом Майлза, будто ей доставляло удовольствие видеть его смущение и растерянность, Гвен отвернулась, запирая за ними дверь — и не исключено, что ему померещилось в окружающем полумраке, где было трудно рассмотреть детали собственных кроссовок, не говоря уже о тонкостях чужой мимике, но Майлз был уверен, что в этот короткий промежуток Бродяга подался чуть ближе к нему, хмуро, как обеспокоенно, заглядывая в лицо и всматриваясь в него.       Это длилось долю секунды, если не меньше — настолько крохотный отрезок, в буквальности крупица времени, что Майлз уверился в том, что придумал это, когда Гвен прошла мимо всё теми же танцующими движениями, покачивая бёдрами, и взмахнула рукой, призывая следовать за ней, а Бродяга попросту оттолкнулся и пружинистыми шагами двинулся за ней, не подождав, пока Майлз поравнялся с ним, чтобы спросить, всё ли в порядке.       Впрочем, было бы из-за чего спрашивать — судя по всему, он не придавал никакого значения тому, как Гвен себя вела, словно это было обычным делом.       После двора и подъезда Майлз ожидал, что и квартира будет небольшой, а в присутствии множества людей — и вовсе тесной, как вагон метро в час пик, однако места оказалось много, и, вращая головой по сторонам, Майлз предположил, что раньше это были две квартиры, между которыми снесли стены, объединив пространство, так что теперь присутствующие могли распределиться по комнатам, не сталкиваясь плечами и не наступая друг другу на ноги. Хотя риск подобного столкновения не был сведён к нулю: идя по коридору, Гвен время от времени сворачивала с прямой, огибая подпирающих стены людей, а тем, кого всё-таки изредка задевала, бросала отрывистое «прости», в котором не улавливалось ни малейшего намёка на всамделишное сожаление, да и самим людям было всё равно — по крайней мере, никто из них не издавал негодующих возгласов, будучи с головой погружёнными в то, чтобы потягивать напитки из пластиковых стаканчиков или флиртом со своими собеседниками. Бродяга вёл себя также уверенно, как и Гвен, даже не оборачиваясь на тех, кто обращался к нему — лишь некоторым кивал в знак приветствия, как делал и днём в школе, а Майлз изо всех сил старался ужаться в плечах, только бы ни с кем не столкнуться, и не мог удержаться от того, чтобы коситься на окружающих, всматриваясь в них с любопытством человека, который впервые попал на тусовку и пытался разобраться, люди какого типа приходили сюда.       Воздух был наполнен странным запахом, тяжёлым и густым, забивающим ноздри и оседающим в голове мутью, как облепливая мозг тонкой стягивающей плёнкой, и думать становилось сложнее — мысли начинали путаться, теряя конкретность очертаний и расплываясь, чтобы слиться друг с другом в единый цветастый ком. Майлз предполагал, что этот запах был соткан из плотной завесы сигаретного дыма — многие из присутствующих не заморачивались тем, чтобы выходить в подъезд или на балкон, и курили прямиком в квартире — и смеси из разнообразных духов, которые вились шлейфом за девушками, перемежаясь с мускусным запахом потных тел.       Оставалось надеяться, что они не пробудут здесь долго.       Играла музыка — не особенно громкая, такая, чтобы под неё можно было как размеренно покачиваться на волнах опьянения, так и отрываться, во весь голос подпевая и извиваясь в бешеном танце посреди комнаты, и тоже добавляла воздуху тяжести, делая его плотным и давя на виски и уши, а ещё была до жути знакомой, отзываясь в мелодией по всему нутру, а слова, наоборот, не совпадали с тем, что подсовывала память, и что помимо воли Майлз пытался подпеть, потихоньку втягиваясь в атмосферу. В груди шкрябнуло, оцарапав изнутри и оставив на рёбрах глубокие звенящие полосы от этого напоминания, что он был чужим в этой вселенной, где даже песни одного и того же исполнителя, несмотря на вроде бы схожесть, были разными. Когда они проходили мимо очередной комнаты, дверь которой была закрыта, до его ушей донёсся звук, кажущийся таким же чужеродным в мелодии, никак в неё не вписываясь, и Майлз затормозил возле двери, как споткнувшись, и прислушался, сам не осознавая, для чего сделал это. Звук повторился, цепляя слух, точь-в-точь выступ занозы на древесине, и определённо доносился из закрытой комнаты. Стоило оказаться рядом с дверью, почти вплотную приложившись к ней ухом, как звук повторился, и Майлз, наконец, понял, что слышал стон.       Шарахнувшись от двери, он вскинул руку, остервенело потирая ухо, и замер с прижатой к нему ладонью, перехватив взгляд Бродяги, который с косой улыбкой уголком губ наблюдал за ним, застыв вполоборота посреди коридора с засунутыми в карманы руками, словно ему было любопытно и доставляло удовольствие видеть такую яркую и честную реакцию Майлза, неискушённого подобными вещами. Тем временем стон повторился — в разы громче, искренний и отзывчивый, какой нельзя было услышать ни в одном постановочном порно, и ухо, по-прежнему прижатое ладонью, загорелось ещё сильнее, пульсируя, потому что он не должен был это слышать, как и все остальные в квартире, однако людей в комнате наличие свидетелей не волновало, судя по тому, как к стонам добавились слова, которые с каждым новым восклицанием становились всё более разборчивыми.       — Да, да, да! — вскрики были женскими, и от того, на какую высоту подскакивал её голос, взлетая всё выше и выше, до ввинчивающегося в барабанные перепонки повизгивания, тело — мышцы и кости, все до последнего нервные окончания — пробило током, и даже после того, как всё смолкло, подслушанные звуки многократным эхом повторялось внутри Майлза, в то время как Бродяга шевельнул губами в беззвучном вопросе: «Понравилось?» — и тут же кивнул в сторону Гвен, скрестившей руки в нетерпеливом ожидании, когда они перестанут топтаться на месте.       Если тусовки всегда проходят так, то Майлз предпочёл бы держаться от них подальше.       Постепенно на них начинали обращать внимание, и ощущение, что на него смотрели, через расстояние ощупывая, заставляло пересыхать во рту, что язык прилипал к нёбу, а губы склеивались между собой, пока кровь долбилась, разгоняемая сошедшим с ума сердцебиением, в виски. Они с Бродягой были самыми одетыми в сравнении с остальными присутствующими, однако Майлз чувствовал себя, наоборот, раздетым до белья — получать столько внимания было для него привычным в роли Человека-Паука, но тогда никто и понятия не имел о том, кто скрывался под маской, а сейчас люди таращились именно на него. Майлз убеждал себя, что надумывал, поддаваясь волнению, и всё равно не мог перестать думать о том, что окружающие смотрели на них, как на них, как хищники на добычу, предсмертное хриплое трепыхание которых было всего лишь вопросом времени. С другой стороны, у части из них глаза были пустыми, то ли остекленевшими, то ли заволоченными туманом, и невольно закрадывалось подозрение, что дело не обошлось одним только алкоголем, как бы не хотелось прогнать эту мысль. Со временем зрение приспособилось к полумраку квартиры, и Майлз начал различать детали интерьера, а также то, что происходило в углах, где поначалу мерещилось подрагивание теней, а затем, когда он решил присмотреться, щурясь и вытягивая шею, там обнаружились люди, развалившиеся в креслах и на диванах тесным переплетением рук и ног. Поджав губы, Майлз поскорее увёл взгляд в сторону, как только разглядел в одном углу двоих девушек, жмущихся друг ко другу, запустив руки в волосы и вклинив колено между бёдрами, с такой страстью, что даже при полном наличии одежды это выглядело как секс, а в другом парень вёл ладонями под юбкой у девушки, а та, в свою очередь, звенела пряжкой на его ремне, распуская его, пока они с широкими улыбками горячо целовались.       По телу пробежал разряд электричества, встопорщивший кожу мурашками, а заодно — каждый волосок, а спина по новой покрылась холодным потом, и Майлз повёл плечами, прогоняя это неприятное ощущение, и выпрямился, стараясь принять безучастный вид, будто его ничуть не беспокоило и не выбивало из колеи безумство, что творилось вокруг.       Несмотря на всё желание упереть взгляд в пол и не поднимать его, лишь бы не наткнуться на очередную откровенную сцену, Майлз продолжал смотреть по сторонам, скрывая то, насколько потерянным чувствовал себя в этой обстановке, и затормозил, когда увидел комнату, где несколько человек стояли вокруг дивана в глубине комнате и выглядели отнюдь не гостями — чересчур собранные и напряжённые, точно охраняли тех, кто сидел на диване, и кого с трудом удавалось рассмотреть из-за их широких и спин. Заметив пристальное внимание Майлза, они напряглись и заиграли мускулами, уставившись на него в ответ без какой-либо доброжелательности, а, наоборот, явно стремясь припугнуть.       — Что за?.. — вырвалось у него при виде этой картины, однако договорить не удалось, потому что мимо шустро протиснулась Гвен, пробормотав:       — О, а я как раз их искала, — прежде, чем войти в комнату, она поправила волосы, перекинув хвост через плечо, и накрутила его кончик на палец, с воркованием двинувшись внутрь комнаты без намёка на страх перед этими громилами. — Мальчики, вы, вроде, хотели по штучке? Как раз сейчас донесли, пойдём-ка на кухню, раскуримся, — громко протянула Гвен, жестом велев Бродяге и Майлзу оставаться на месте, и приблизилась к той парочке, огибая людей, рассыпанных по комнате, а когда оказалась совсем близко, то громилы без пререканий и колебаний пропустили её, подчиняясь негромкому приказу — точные слова с расстояния было не услышать, однако по отголоскам интонаций угадывалось, что это было нечто иное.       — Там парни?.. — помявшись в нерешительности, не справился с любопытством и всё-таки тихо спросил Майлз, бросив взгляд на Бродягу — не столько вопросительный сам по себе, сколько спрашивающий подтверждение, потому что обращение Гвен к ним, да и раздающиеся голоса — в особенности взрывы смеха — не давали повода подумать о другом.       — Ага, — также тихо ответил, скорее даже промычал Бродяга, сузив глаза и попеременно наклоняя голову, присматриваясь к парочке на диване, около которых, присев на самый край, крутилась Гвен, размеренно покачивая ногой, закинутой на другую. За спинами громил вспыхнул и тут же погас огонёк зажигалки, после чего стали подниматься тонкие струйки дыма, а смех стал приглушённее, больше напоминая хихиканье, и было видно, как узкая мужская ладонь потянулась и одобрительно похлопала Гвен по бедру, однако на этом всё и закончилось, вопреки подскочившим опасениям Майлза: ладонь соскользнула с её бедра и исчезла из поля зрения, зато было слышно негромкое рокотание, с которым они переговаривались. Бродяга, всё это время продолжал сосредоточенно вглядываться в тот угол, как если бы от этого зависело нечто до крайности важное. — Неужели… — вырвалось у него, и Майлз, оторвавшийся от картины, разворачивающейся в комнате, пронаблюдал то, как широко раскрылись глаза у Бродяги, а на губах проступила довольная улыбка, когда он добавил, всё также бормоча себе под нос: — О, чёрт, да, это точно он. То, что надо.       После этих слов Майлза так и подмывало спросить, откуда тот знает кого-либо из сидящих на диване, но сомневался, что в действительности хотел об этом знать — за время, проведённое в этой вселенной, он успел накрепко усвоить, что его альтернативная версия жил в совсем другом ритме, ничего не стыдясь и мало от чего шарахаясь, так что варианты ответа, всплывавшие в голове, были самыми разными.       Тем временем Гвен встала с дивана и, на ходу оборачиваясь и кивая сидевшим, вернулась к ним, цепляясь за локоть Бродяги и пробегаясь пальцами по его предплечью, пока тот поправлял воротник рубашки, расстёгивая две пуговицы вдобавок к той, что уже была — и если в школе Бродяга показывал своё нежелание, чтобы Гвен к нему липла, то сейчас никак не отреагировал, словно бы его нисколько не напрягало то, как она прижималась сбоку.       — Ты идёшь? Он пока в хорошем настроении, но, знаешь же, всё может измениться в любой момент, — кивнув в сторону сидящей на диване парочки, поторопила Гвен, однако стоило ему шагнуть вперёд, как она притормозила его, с силой вцепившись в локоть, и указала глазами на Майлза, с нажимом уточнив: — А он?       Бродяга повернулся и взглянул на него, как если бы только что вспомнил о его присутствии, и Майлза покоробило от того, каким задумчивым был направленный на него взгляд — ощущение себя оленёнком, который оказался посреди дороги с несущейся на него со всей скоростью машиной, последний раз посещало его во время пребывания в Паучьем Лобби, когда толпа вокруг смыкала ряды, точь-в-точь затягивающаяся на горле петля, и приступ удушья казался самым настоящим, а теперь снова поднималось тошнотворной волной из желудка, и секунды, что они стояли, превращались в часы.       В конце концов, Бродяга еле слышно цыкнул — это угадалось по дёрганному движению, с которым дрогнула его щека, а уголок рта съехал вниз — и наклонился к Гвен, шепча ей на ухо, так что на этот раз Майлз, как бы не напрягался, не мог разобрать, о чём тот говорил, и это усиливало чувство, что его загнали в ловушку и мало-помалу подводили друг ко другу зубья капканы, намереваясь расщёлкнуть его, как орех. Серьёзное выражение лица, с которым Гвен слушала и тихонько кивала, не добавляло спокойствия, и, когда она отпустила Бродягу, вместо этого с лукавой улыбкой поймав Майлза за руку и потянув за собой в другом направлении, сердце ухнуло вниз, в область желудка, и забилось там, как у ожидающего смертной казни.       Уже идя следом за Гвен, Майлз в последний момент вывернул шею, впившись взглядом в Бродягу — это был порыв, простреливший через всё тело до кончиков пальцев электрический импульс, и он понятия не имел, чего хотел этим добиться, но вид усмешки, которой тот одарил, мельком взглянув на него через плечо перед тем, как скрыться в дверях комнаты, одновременно и успокоил, и привёл в большее отчаяние.       Не было ли всё это настоящей ловушкой, в которую Майлз угодил, чересчур расслабившись и доверившись Бродяге, поведясь на их связь одной личностью?       Едва успевая переставлять ноги, Майлз покорно шёл за Гвен, петляя через коридоры и сбивчиво извиняясь перед теми, в кого врезался и задевал, а вниманием завладела одна-единственная мысль о том, какими тёплыми и мягкими были её пальцы, обхватывающие его за запястье — хватка была не особенно сильной, так что при желании он запросто мог высвободиться, но не делал этого, также ясно осознавая, что в противном случае потеряется в множестве коридоров, комнат и нетрезвых людей вокруг. А ещё её присутствие и прикосновение давали чувство безопасности и защищённости: Гвен была хозяйкой квартиры и вела себя соответственно, так что думалось, что в её присутствии никто не решится докопаться до него. То, что Майлз не боялся ввязываться в драки как с обычными уличными хулиганами, так и с настоящими злодеями, и как при этом боялся остаться наедине со всего лишь толпой на тусовке, было ироничным и даже забавным — именно таким наверняка и находил ситуацию Бродяга, когда усмехался, смотря на него, а самому Майлзу было душно от стыда. За мыслями и переживаниями он не заметил, как Гвен остановилась у очередной двери, и, врезавшись в неё, начал было извиняться, а та встряхнула волосами, отмахиваясь, и распахнула дверь — в следующее мгновение Майлз почувствовал тепло её ладоней уже у себя между лопаток, которое упруго надавило и толкнуло, в буквальности впихивая в комнату, а затем дверь захлопнулась, оставив его в крохотном помещении — гардеробной, если судить по паре десятков вешалок с одеждой, расставленной в ряд обуви и зеркалу, окаймлённому круглыми лампочками, которые светили ярко до ослепительного, но всё же было недостаточно, чтобы осветить всю комнату.       — Майлз? — раздался незнакомый женский голос, и Майлз, который развернулся и вцепился было в ручку двери в намерении рвануть за неё, выбираясь отсюда, вздрогнул и крутанулся на пятках, замельтешив взглядом по сторонам в поисках его обладательницы.       — Эм, нет, я… Майлз мой брат, — не отпуская дверную ручку, будто только благодаря ей держался на ногах, Майлз свёл брови, постепенно вылавливая из окружающей темноты всё больше деталей, в частности — несколько силуэтов, тускло подсвеченных с одной стороны светом лампочек на зеркале. — Меня зовут Майло. Мы… мы близнецы, вот и путают частенько, — губы изогнулись в нервной усмешке, а вспотевшая ладонь заскользила по дверной ручке, и он покрепче сжал пальцы, скрипнув по металлу.       — И правда, один в один Майлз, — обладательница голоса шагнула к нему, прямиком под свет лампочек, позволяя рассмотреть себя, и протянула руку, как для рукопожатия, а вокруг глаз разбежались лучики морщинок, когда она улыбнулась, сверкнув белоснежными зубами, и бодро, как ни капли не выпила за вечер, произнесла: — Приветик, я Меган. Странно, что твой брат никогда раньше не говорил про тебя, — протянула она и прикусила губу, немного наклонив голову, точь-в-точь любопытный щенок.       Судорожно втянув носом воздух, что рёбра затрещали, Майлз с опаской уставился на протянутую ему руку — после того, как вела себя Гвен, он ожидал от Меган всего, что угодно, однако та продолжала стоять на почтительном расстоянии, держа ладонь призывно раскрытой для рукопожатия, и это немного внушало доверие.       — Да, он особо не любит говорить обо мне, да мы и не сказать, что много общаемся, — промычал Майлз — соображать на ходу, вспоминая, что за легенду сочинил для него Бродяга, было сложно, а пальцы мало-помалу расслабились, отпуская дверную ручку, и он торопливо провёл ладонью по волосам, не столько приглаживая их, сколько пытаясь таким образом вернуть себе ощущение реальности происходящего. Это Бродяга попросил запереть его в тесной гардеробной в компании нескольких девушек? — Я живу и учусь не тут — просто приехал, потому что, эм, — Майлз замялся, то зажимая язык зубами, то покусывая губы, а извилины мозга аж ныли от напряжения, придумывая отговорку — оставалось надеяться и молиться, чтобы прозвучало правдоподобно, — срочно понадобился маме. Да. Да мне позвонила мама и попросила срочно приехать.       Если Меган додумается поинтересоваться, откуда взялась такая срочность, то он провалится, причём с таким грохотом и так глубоко, что никто не сумеет достать, даже Мигель с его одержимым желанием вытрясти душу из Майлза.       Вытараторив всю эту речь, Майлз с осторожностью, словно ступая по тонкому льду, шагнул навстречу и медленно протянул руку, не отрывая глаз от Меган в готовности в любой момент её отдёрнуть, однако ничего страшного не произошло: нежная на ощупь ладонь Меган легла в его, и они пожали руки, после чего она заправила за ухо волосы — на свету блеснули многочисленные серёжки, усеивавшие его край, от мочки до хряща. И всё-таки ощущение себя загнанным в угол зверьком никуда не делось, потому что остальные девушки, присутствовавшие в комнате, не отрывали от него взглядов, жадно следя за тем, как Меган повела его к банкетке, усаживая на неё и сама усаживаясь рядом, что её плечо, оголённое топом, как у Гвен, прижалось к его плечу.       — Так мило, что ты заботишься о маме, — проронила Меган всё тем же мягким тоном, а усмешка, блуждающая по её губам, нервировала не меньше, чем её близости — чрезмерная в сравнении с тем, что ему уже доводилось переживать, и, в отличие от того, что было с Гвен в коридоре, не спешащая прерываться. Банкетка по другую сторону от Майлза просела под весом ещё одной девушки, опустившейся рядом, закинув ногу за ногу и сплетя пальцы на колене, чтобы податься всем телом вперёд, заглядывая ему в лицо, так что Майлз провёл по ней взглядом на автомате, не задумываясь, и тут же пожалел об этом, как только увидел глубину выреза, где покачивался, вкрадчиво посверкивая в полумраке на фоне обнажённой коже, кулон.       Отдёрнув взгляд, Майлз сделал вывод, что безопаснее всего будет смотреть на свои кроссовки — именно это он и сделал, учащённо заморгав, лишь бы прогнать зависшую перед глазами картинку того, как далеко уходил вырез, и какой бархатистой выглядела кожа девушки.       — О, спасибо, — ответил он и сглотнул — щёки тянуло от нервной улыбки, а дышать становилось всё тяжелее и тяжелее, точно от обилия людей в таком маленьком пространстве заканчивался кислород. По спине и загривку побежали мурашки, вынудив Майлза резко выпрямиться, когда ещё одна девушка оказалась позади, уложив руки ему на плечи, поглаживая, а потом переместила их выше, зарываясь пальцами в волосы на затылке и макушке, и, пускай это и было вторжением в личное пространство, абсолютным в своей беспардонности, он не совладал с собой и прикрыл глаза, невольно расслабляясь от этой незамысловатой ласки.       Меган, искоса наблюдая за Майлзом, улыбнулась, и, переглянувшись по очереди с двумя остальными девушками, провела языком по губам и повернулась к нему всем телом, поджав ногу и опершись одной рукой о банкету, после чего продолжила задавать вопросы, то и дело соскальзывая взглядом на губы Майлза и томно выдыхая в промежутках между словами:       — А где ты учишься? Должно быть, ты такой же умный, как брат, да? — короткая прядка волос выбилась из-за уха и спала вдоль её лица элегантным завитком, и Меган, заправив её обратно, опустила руку, очерчивая кончиком указательного пальца шов на джинсах Майлза — это ощущалось щекотным, несмотря на плотную ткань, и разум поплыл со стремительностью сливочного масла, запертого в микроволновке, а сфокусироваться на её речи стало задачей уровня экзамена по математике. — Готова поспорить, это у вас семейное, — в свою очередь Меган не намеревалась сбавлять обороты и облегчать это испытание, а, наоборот, лишь накаляла обстановку, в максимальную степень опустив голос и фактически заурчав Майлзу на ухо, едва не задевая его губами, а ладонь легла ему на колено, сперва припечатывая жаром, чтобы потом заскользить выше, поглаживая бедро и ныряя самыми кончиками пальцев на внутреннюю сторону, мельком проезжаясь ногтями по джинсам и тут же заглаживая это место.       У Майлза в горле булькнул смешок — рваный и высокий, а ладони, сложенные в смущении на бёдрах, похолодели и взмокли, так что он собрал пальцы в кулаки и, пожевав нижнюю губу, нахмурился, стараясь думать только о разговоре, а не о касаниях, которыми его окружили:       — Учусь? Учусь я… — Майлз был готов покляться, что под толщиной черепной кости у него во все стороны валил пар, постепенно окрашивающийся в горелую серость и угрожающий вскоре перейти в густой непроницаемый дым от того, сколько усилий требовалось, чтобы выудить из памяти то, куда его отправил Бродяга по легенде. — …в Техасе. На факультете физики, да, изучаю, — оголтелый звук собственного сердца вбивался в уши, мешая разобрать свои же мысли, — пространство и время, всякие там парадоксы, — каждое слово Майлз сопровождал кивками, предназначенными в большей степени для него самого, чем для Меган и её подруг, которым было достаточно попросить его назвать университет, чтобы поймать на лжи, и тот факт, что они не сделали этого, был огромным везением.       — А на лошадях ты ездил? — спросила девушка, которая была за спиной, и Майлзу пришлось запрокинуть голову, чтобы увидеть её — в глаза бросилась красная бандана, поддерживающая копну кудрявых волос, а потом девушка вернулась руками к нему на плечи, ещё раз огладив их, и нырнула вперёд, спускаясь ладонями по груди к животу и через толстовку на ощупь обводя контуры пресса, а подбородок устроив у него на плече. — Как ковбой? — влажный и жаркий шёпот пришёлся в шею.       Держать дыхание ровным становилось всё труднее, а прикосновения вызывали всё более сильную дрожь, распространяющуюся по телу от тех мест, где до него дотрагивались, и сливающуюся в сплошную взбудораженную лихорадку. Нельзя было сказать, что было неприятно, но этого было много — для Майлза, который за руку держался только со своей Гвен, да и то — во время совместных драк, когда обстоятельства никак не располагали к романтическим мыслям, вдвойне.       — Эм, — зажав язык зубами, Майлз вернулся взглядом к своим коленям, следя за тем, как сверкали браслеты на руке Меган, и вытаскивая из памяти смутные пару раз, когда ему доводилось кататься на лошадях — тогда ещё был жив дядя Аарон, и воспоминания всколыхнуло в груди осадок горечи, не так давно улегшийся после встречи с дядей Аароном из этой вселенной. — Да, конечно, много раз. Не всегда удачно, правда, — встряхнув головой, откашлялся и кивнул Майлз — рука поднялась было в порыве почесать в затылке, справляясь с неловкостью, но он вовремя спохватился, чуть не задев по лицу девушку, что продолжала обнимать его со спины.       — А я никогда раньше не каталась на лошадях, — раздался вдруг ещё один голос, и после этого Майлз вовсе перестал понимать, сколько их было в этой комнате, где, казалось бы, и вдвоём не особенно было, где разместиться, и он завертел головой в попытке отыскать говорившую. — Может быть, ты покажешь, каково это? — и следующую за этим фразу едва удалось расслышать за дружным щебечущим хихиканьем: — На живом примере.       То, что у этих слов было второе дно, обязанное взорваться сразу же, как на него наступить, было яснее самого солнечного летнего дня, несмотря на окружающую темноту, и всё же у Майлза не было выбора, поэтому, помимо воли начав трясти ногой, он усилием потянул дрогнувшие было вниз уголки губ и проблеял:       — Я был бы рад, но…       — Давай я буду наездницей, а ты — тем, на ком я покатаюсь, — посмеиваясь, предложила всё та же девушка и выступила из темноты, на ходу закручивая и скрепляя волосы на затылке, и не успел Майлз предугадать её намерения — как назло, паучье чутьё молчало, не реагируя на происходящее, — как она оказалась на полу перед банкеткой, укладывая ладони ему на колени и плавным проскальзыванием дальше по бёдрам разводя их, а голову запрокинула и заглянула Майлзу в лицо своими светлыми до стеклянной прозрачности голубыми глазами. Эффект вышел гипнотическим: открыв было рот, чтобы забормотать ещё миллион объяснений тому, почему в этой затее не было никакого смысла и толка, Майлз вместо этого лишь со свистом втянул сквозь зубы воздух и впечатался лопатками в девушку позади него, содрогаясь в крупной дрожи от её щекотного смешка ему в шею и со всё той же оленьей беззащитностью наблюдая за тем, как руки девушки перед ним добрались до ремня — бряцанье расстёгиваемой пряжки ударило по слуху и прозвучало оглушительно в этой маленькой гардеробной, оттолкнувшись от стен и остаточным эхом зазвенев в ушах, и всё, на что Майлз оказался способен в этот момент — это резко опустить руки поверх её, удерживая и зажмурившись на мгновение, пытаясь выдавить из пустоты в голове какие-нибудь слова.       Это была насмешка? Подстроенный Бродягой и Гвен розыгрыш, высмеивающий его неопытность?       Или… настоящий интерес этих девушек?       Как вообще нужно вести себя в подобной ситуации?       Секунды не текли, а капля по капле собирались в вязкость и оттягивались под собственным весом, плюхаясь на кожу невидимой липкостью, расползаясь в разные стороны, как клякса, и оставляя за собой пекущий след, а на ум ничего так и не приходило, и Майлз чувствовал себя самым несуразным человеком во всей мультивселенной, раз был не в состоянии разрулить эту ситуацию на фоне того, как ему приходилось драться — и, главное, побеждать — с настоящими злодеями, обладающими нечеловеческой силой.       И вдруг дверная ручка опустилась, щёлкнул замок и зрение резанул свет, упавший из коридора в приоткрывшееся пространство между дверью и косяком — освещение на самом деле там не было настолько ярким, насколько помнил Майлз, однако после густой темноты замкнутого пространства гардеробной в первые секунды было таким ослепительным, что ему не сразу удалось различить в проёме Гвен, так что сперва он узнал её голос, а потом уже разглядел, как она, выгнув бровь, переводила взгляд со встрёпанного Майлза поочерёдно на каждую девушку:       — Извините, что прерываю групповое родео, но Майлз ждёт, так что, давай, идём, — сдув упавшую на лоб прядь волос, выдохнула она и выпрямилась, отпуская дверную ручку — с резким звуком та вернулась на место, а Гвен поправила топ, нетерпеливо кивнув в сторону коридора: — Давай-давай, Майло, вставай тем, чем надо ходить, и падай тем, что не нужно при ходьбе.       Смысл шутки дошёл до него на полпути, пока рывком подскакивал с банкетки, в буквальности ощущая, как ладони девушек щекотно заскользили по телу, с неохотой выпуская, и, под их смешки и щебетливое хихиканье, Майлз бросился к выходу, изумляясь тому, что его ватные ноги смогли передвигаться с такой резвостью вместо того, чтобы подогнуться и растянуть его по полу — такой исход показался очень вероятным в тот момент, когда он только вставал и поймал себя на том, что комната поплыла, накреняясь, а грудь сжало невозможностью сделать достаточно глубокий вдох от того, какой тяжестью, оказалось, скрутило и оттянуло в самый низ в животе.       Приблизившись к Гвен, Майлз перехватил её взгляд и, несмотря на игривое выражение лица — приподнятые уголки губ, распахнутые искрящиеся глаза и прикушенная напоказ губа, — сразу стало понятно, что веселье было последним, о чём она думала сейчас, а стоило им поравняться, как её пальцы уже знакомой крепкой хваткой сомкнулись вокруг его запястья, утягивая вглубь коридора — в обратную сторону, откуда они пришли, и на этот раз Майлз с трудом поспевал за ней, до сих пор не очухавшись и всё ещё чувствуя на коже полыхающие следы многочисленных прикосновений, сверху которых, точь-в-точь свежие мазки краской, накладывались отпечатки других, когда люди, мимо которых они проходили, окликали его, путая с Бродягой, и протягивали руки в стремлении дотронуться, а Майлзу оставалось только выворачивать шею, запоздало оглядываясь, но никого не различая.       Со внутренней стороны висков царапнуло предположение, могли ли девушки в гардеробной точно также проявлять к нему интерес лишь из-за внешнего сходства с Бродягой.       В помещении, у входа в которое остановилась и развернулась на пятках Гвен, так что он чуть не врезался в неё, угадывалась кухня — это было самое освещённое место во всей квартире, и рука сама собой вскинулась, прикрывая защипавшие, как обожжённые, глаза, а через мгновение Майлз обнаружил, что она пристально вглядывалась в его лицо, точно ожидала, что он в любую секунду свалится в обморок, и это было неловко.       Настолько унылое впечатление он производил, что Гвен могла решить, будто он способен чересчур сильно переволноваться из-за подобного внимания к себе?       — Что-то случилось? — сглотнув, уточнил Майлз и потянул край рта в неровной улыбке, которой сам не знал, кого хотел успокоить в большей степени — себя или её. Впрочем, Гвен никак не отреагировала и, бросив взгляд через плечо на кухню, положила ладони ему на плечи, с пугающей кропотливостью разглаживая несуществующие складки на толстовке, и в этом жесте не было ничего заигрывающего и флиртующего, как раньше, да и взгляд она не поднимала, таращась ему в область ключиц и хмурясь, будто тщательно взвешивала слова, которые собиралась произнести, или вовсе раздумывала над тем, говорить ли о чём-то. Это нервировало со страшной силой — живот теперь подводило не столько от возбуждения, сколько от волнения, и Майлз, моргнув, нерешительно позвал: — Гвен?       — Твой брат — очень хороший человек, — совсем тихо, как не желая, чтобы кто-то посторонний это услышал, пробормотала та и ещё сильнее свела брови, время от времени медленно кивая в подтверждение своих слов — смотрелось так, будто в действительности она не обращалась к Майлзу, а говорила сама с собой. — После того, как его отец — твой дядя — умер, он взвалил на себя заботу о матери. Хотя, наверное, ты это и так знаешь, — здесь её голос, прежде натянуто звенящий, внезапно опал и стал спокойным, даже безразличным, как выкатанный в идеальную ровность новенький асфальт, а Гвен отдёрнула руки и скрестила их на груди, по-прежнему не смотря Майлзу в глаза, и это напрягало гораздо больше, чем то, что парой минут назад происходило с ним в гардеробной, или в общем творилось в этой квартире.       Это был один из тех моментов, когда попросту поддакнуть, отделавшись неопределённым мычанием или односложным ответом, было катастрофически неуместным, поэтому Майлз, скакнув взглядом за спину Гвен, а потом снова на её, обвёл языком губы и осторожно кивнул, хотя Гвен вряд ли заметила, блуждая глазами вокруг и не задерживаясь на нём.       — Мы не особо общались, пока я жил в Техасе, — поведя плечом, ответил Майлз и отзеркалил её позу, тоже скрестив руки на груди — появилось ощущение безопасности, хотя едва ли Гвен могла представлять из себя реальную опасность и могла как-либо навредить ему, — но, да, я знаю, что ему пришлось нелегко, — эти слова дались с усилием, а сердцебиение гулкой пульсацией отдалось в виски, выстукивая напоминание, что до недавнего времени Майлз и понятия не имел о существовании своей альтернативной версии, как и не знал о том, что косвенно был виноват в смерти его — их? — отца, получив суперсилу, которая ему не предназначалась. Испытывать вину за это было глупым, но оно, наплевав на рациональность, упрямо толкалось в грудину вместе с каждым ударом сердца и разливалось кислым привкусом по бокам языка, и Майлз, побарабанив пальцами по плечу, спросил: — К чему ты заговорила об этом?       Этот вопрос заставил Гвен посмотреть на него в упор и закусить губу всё в той же нерешительности, точно то, о чём она собиралась заговорить, было самой секретной, на уровне государственной тайны, информацией, за разглашение которой запросто можно было попасть в тюрьму или вовсе исчезнуть отовсюду, как никогда прежде не существуя. Даже в полумраке и плавающих цветных бликах подсветки Майлз видел, как она сжала пальцы на плече, с силой впиваясь в него своими идеально выкрашенными, без единого подтёка, ногтями, и быстро заговорила:       — Ты, наверное, не в курсе, но у нас в городе есть один человек, который… в общем, он делает очень много для того, чтобы помочь тем, кому не повезло родиться в богатой семье или устроиться в тёплом местечке при какой-нибудь банде, — по лицу Гвен прошла мелкая рябь, о причине которой оставалось лишь догадываться и предполагать — спросить о чём-то подобном у Майзла не хватило бы смелости, пускай разум так и жаждал обмануться о внешний вид, приняв местную Гвен за ту, что он знал. — Он зовёт себя Бродягой, — при звуке его имени Майлза помимо воли передёрнуло всем телом, и пришлось зябко потереть плечи, смущённо улыбнувшись и пожав ими, изображая, что замёрз, когда Гвен обратила на него недоумённый взгляд, — и Майлз — его… — сделав паузу, она пощёлкала пальцами в попытке то ли подобрать, то ли вспомнить слово, и Майлз, не представляя, какую роль для себя придумал Бродяга в этой истории, не решался подсказывать, чтобы случайно не выдать лишний секрет.       — Информатором.       То, как Бродяга вклинился в их разговор, стало неожиданностью для обоих: Майлз вздрогнул и метнулся взглядом на голос, немного вытянув навстречу шею, а Гвен порывисто развернулась и уронила руки вдоль тела, оказываясь перед ним в полной открытости и уязвимости, и краем глаза Майлз успел считать растерянное выражение на её лице, точно Гвен не рассчитывала, что тот подслушает их разговор, или даже не должна была его заводить, а теперь ожидала расплаты — это продлилось считанные секунды, прежде чем Гвен вернула на лицо безмятежную улыбку и привалилась спиной к дверному косяку с противоположной стороны от Бродяги.       — Как прошло? Всё нормально? — спросила она, склонив голову к плечу, и Майлз, сам того не осознавая, повторил за ней, высматривая в лице Бродяги знакомое выражение скрытой усталости — такое же, что видел в зеркале перед тем, как выдохнуть и позволить себе полностью расслабиться, опуская уголки губ из ободряющей улыбки в измученную гримасу, когда искры в глазах тускнеют, прячась в тяжести век, а тело тянет вниз, как магнитом, искушая лечь на пол и остаться так до конца времён.       Майлз мало кому позволял увидеть себя в таком состоянии — в основном, наверное, только Ганке, растягиваясь в его присутствии на кровати, зарываясь лицом в подушку и издавая протяжный громкий вздох на грани со страдальческим стоном, поэтому с лёгкостью распознал в том, как Бродяга запрокинул голову, уперевшись затылком в косяк, эту измотанность грузом, ежедневно оттягивающим плечи.       Тот кивнул в безмолвном ответе и зажал, растирая, пальцами переносицу — этот жест тоже выдавал усталость, и если для Гвен то, как он переступил с ноги на ногу, покосившись, должно было смотреться как самое обыкновенное движение, а Майлз закусил изнутри щёку, чтобы не пристать к тому с вопросами о самочувствии.       — А как наш приятель? — подтвердила его мысли, никак не отреагировав на это движение, и задала следующий вопрос Гвен, хмыкнув с секундным опозданием вслед за Бродягой, который отпустил короткий смешок и абстрактно качнул головой в коридор за их спинами, в сторону комнаты, откуда, судя по всему, вышел — дверь туда была заперта, так что Майлз не сразу понял, что вернулся туда же, где они разошлись, и из-за неё послышался стон, а за ним ещё, и ещё один. Если в первый раз подобная ситуация вызвала у него растерянность и желание спрятаться, то теперь Майлз зажмурился и сжал изо всех сил губы, стараясь не засмеяться от того, каким абсурдным было всё, а Гвен, не стесняясь, засмеялась в открытую, заглянув на кухню и вернувшись оттуда с напитками — запотевшая до матовости бутылка, покрытая водянистыми бисеринками, отправилась Бродяге, а Майлзу досталась апельсиновая газировка в жестяной баночке.       — А говорила, что их у тебя больше нет, — с шуточным возмущением произнёс Бродяга, указав глазами на баночку, и, прищурившись, протянул, откровенно смакуя слово: — Лгунья.       — Для тебя — нет, — не смутившись ни на долю секунды, хмыкнула Гвен, ловким движением открывая первым делом свою бутылку, а затем — Бродяги, и глухой звук, с которым крышка отошла от горлышка, приятно прокатился по слуху. — А для твоего брата — конечно. Там и не только выпивка для него готова, — и, хотя эту шутку Гвен отпустила себе под нос, словно не предназначала её даже для Бродяги, Майлз услышал и поперхнулся — газировка, которую он как раз пригубил, пошла носом, а на глаза навернулись слёзы, и Гвен уже громче, ухмыльнувшись, припечатала: — Для твоего брата готово всё и сразу.       — О, а мне показалось, что сегодня утром и для меня тоже была готова не только выпивка, — приняв серьёзное выражение лица, в тон ей отшутился Бродяга, покачивая в воздухе своей бутылкой, а затем посмотрел на Майлза, который заходился в рыхлых спазмах кашля, и только они пересеклись взглядами, как тот отвёл свой и прижал к губам тыльную сторону ладони, остаточно покашливая, а Бродяга хмыкнул с косой улыбкой и протянул ему бутылку: — Будешь?       — А как же забота о младшем брате? — хихикнула, состроив нарочито изумлённое лицо, Гвен и театрально покачала головой, с осуждением зацокав языком. — Плохой из тебя брат, Майлз, никакого чувства ответственности — как можно предлагать ему что-то запрещённое? — не отходила от своей роли она и прижала свою бутылку к щеке, покачивая не только головой, но и всем телом — не столько в осуждающем жесте, сколько пританцовывая под музыку, и Майлз, наблюдая за ними, негромко засмеялся — в том, как Бродяга и Гвен поддевали друг друга, было нечто уютное, как посмотреть со стороны на себя — пускай с другими интонациями и на менее откровенные темы, точно также они шутили друг над другом с его Гвен, и на короткий миг он забыл, где находился, и что был здесь вместе с ними, обособленный, а не проигрывал эту сценку в воображении, сидя дома и представляя их новую встречу без понятия о том, как скоро это случится.       Смех оборвался в тот момент, когда взгляд мазнул по Бродяге, и они встретились глазами — ещё раз кашлянув, хотя в этом не было никакой необходимости, Майлз ткнулся губами в баночку с газировкой, делая совсем крохотный осторожный глоток, и уставился с наигранным интересом в потолок, только бы не видеть расслабленной усмешки, с которой Бродяга провёл большим пальцем по горлышку своей бутылки — завораживающее движение — и фыркнул:       — Кто тут ещё предлагает что-то запрещённое.       Майлз, поддевая ключ-кольцо на баночке с газировкой, щёлкал ею о стальной корпус в такт музыке и сам, не осознавая этого, тихонько двигался под неё, перетаптываясь с места на место, так что смысл услышанных слов добрался до него не сразу, а как добрался, то Майлз вздрогнул и встрепенулся, заморгав с видом человека, огретого по затылку увесистым пыльным мешком, когда в голове звенело от удара и образовавшейся внутри пустоты, а глаза резало и щекотало преддверием чихания в носу.       — Что? — переспросил он, недоверчиво глядя то на Гвен, то на Бродягу, и, хотя прозвучал вопрос растерянно и изумлённо, в груди сию же секунду возникла, развернувшись гигантским пожаром, жгучая обида: воспоминания о том, как Бродяга говорил, что никогда не занимался и не будет заниматься чем-то, связанным с запрещёнными веществами, были слишком свежими, чтобы не всплыть сейчас из памяти.       Гвен, захлопав с удивлением глазами, бросила взгляд сперва на Майлза, а потом — на Бродягу, как спрашивая без слов разрешение заговорить, и затем, обведя кончиком зубы, пробормотала:       — Это вовсе не то, как звучит, — и, пожевав нижнюю губу, однако так и не получив нареканий за то, что ответила, добавила, разведя руками: — В начале мы не ожидали и не думали, что всё так обернётся!       — В смысле не думали? — тут уже настала очередь Бродяги удивляться — вскинув голову, он уставился на Гвен. — Ты всегда готовишься к итоговым контрольным в парадном комплекте белья, с идеальным макияжем и на кровати с новым постельным бельём? Вино тоже хранишь в комнате просто так, на всякий случай?       В этот момент Майлз, у которого на самом кончике языка, пощипывая, вился раздражённый от чувства сбитости с толка, вопрос, о чём они вели речь, начало доходить, что он, судя по всему, неправильно истолковал подтекст, спрятанный за той фразой Бродяги про запрещённое, а они этого не уловили и продолжили говорить о своём.       Гвен, в свою очередь, улыбнулась — теперь она покусывала губу скорее кокетливо, получая от разговора настоящее удовольствие.       — Ну немного подготовилась заранее, это всего лишь женская хитрость, не более, — пожала плечами она и, потянувшись, поймала косичку Бродяги, пропуская её сквозь пальцы и попутно приглаживая короткие торчащие волоски. — К тому же, ты пришёл не менее подготовленный.       Атмосфера вокруг этих двоих с такой неуловимой скоростью поменялась, загустев и став в несколько раз интимнее, что Майлз не нашёл ничего другого, кроме как судорожно выпить залпом всё содержимое своей баночки, покрываясь мурашками и встопорщиваясь каждым волоском на теле, одновременно и любопытствуя, и жалея, что слышал, о чём они говорили, словно бы забыв о его присутствии:       — Тем не менее, контрольную лучше написала я, — негромко рассмеялась Гвен, отстранившись и снова привалившись спиной к дверному косяку — тот впился ей прямиком между лопаток, заставляя выгнуться, и она, — тебя так легко разве…       — Нам пора, — не дав её договорить, вклинился на середине слова Бродяга, встряхнувшись всем телом, и заговорил громче, тем самым косвенно обращаясь и к Майлзу, чтобы тот не тормозил и тоже выпрямился, отлипая от стены. — Спасибо, что позвала нас, — с этими словами он вновь кивнул в сторону комнаты, где был его недавний собеседник — оттуда больше не доносилось ни звука, или же они были чересчур тихими, чтобы суметь что-то разобрать. — Я выяснил всё, что нужно было, так что пока, — с этими словами он сделал шаг вперёд и приобнял её на прощание, скользнув рукой по талии и бегло коснувшись губами виска.       — Давай, увидимся, — Гвен в ответ обхватила его обеими руками за шею, запрокинув голову и привстав на носочки, выгибаясь всем телом навстречу, и прошептала: — Если что, ты знаешь, что я всегда рада тебе здесь.       Несмотря на двусмысленность, в чрезмерной концентрации витающую между ними, эта сцена вызвала у Майлза невольную улыбку — складывалось впечатление, что обилие откровенных шуток и игривых касаний было всего лишь частью их игры на публику, в то время как Бродяга на самом деле доверял Гвен, а она, похоже, была искренне рада его компании и была готова о нём позаботиться, даже если за этим не следовало никакой выгоды лично для неё. Не удержавшись, Майлз украдкой глянул на Бродягу, стремясь отыскать в выражении его лица малейший отголосок тепла в адрес Гвен, что подтвердило бы гипотезу, а в итоге наткнулся на пристальный взгляд, в упор обращённый на него, и, хотя они были знакомы не настолько давно и близко, чтобы уметь понимать друг друга без слов, Майлз без труда догадался, что ему безмолвно приказывали не распространяться о том, что он видел.       Было бы кому.       Разняв руки и выпустив Бродягу из объятий, Гвен чмокнула его в щёку, хихикнув в ответ на то, как он закатил глаза, и отступила, провожая к выходу — на этот раз она не вела, и пошла сзади, в то время как Бродяга уверенно направился к выходу, без колебаний и сомневающихся заминок петляя по коридорам, и Майлз только хотел двинуться вслед за ним, как невесомое, едва ощутимое прикосновение самыми кончиками пальцев к его руке вынудило остановиться и обернуться.       — Перед тем, как уедешь, обязательно загляни ко мне — я хотела бы познакомиться с тобой поближе, — от секундной искренности и нежности, промелькнувшей в Гвен во время объятий с Бродягой, не осталось и следа: прикусив губу и заглянув ему в глаза, она негромко и вкрадчиво, словно хотела, чтобы только Майлз услышал эти слова, промурлыкала с флиртующими интонациями — в совокупности с этим её взгляд был обжигающим, так что место, где её пальцы прикасались к его руке, запекло, а по спине пробежались мурашки, однако отпрянуть у Майлза не нашлось решимости, да и такая Гвен — в особенности раскованная, кокетливая, не стесняющаяся дотрагиваться до него и смеющаяся, получая искреннее удовольствие, от его смущения — привлекала с тех пор, как прошло первое ошеломление. — Можешь даже вместе с Майлзом, — добавила она, понизив голос ещё сильнее и уложила руку на ремень Майлза, потянув за него и заставив приблизиться к ней вплотную — дыхание перехватило, сдавив в груди и горле, когда Гвен поцеловала его в уголок губ и прошептала, щекотно задевая движением губ и вздохами кожу: — И следи за ним, пожалуйста. Он заслуживает, чтобы о нём заботились и давали отдыхать.       Майлз не чувствовал в себе права обнять Гвен в ответ — какой бы не была их схожесть с его Гвен, всё-таки это была не она, однако от того, чтобы стоять в выпрямленной неподвижности, пока она прижималась губами к его щеке, в миллиметрах от настоящего поцелуя, внутри росло, увеличиваясь в геометрической прогрессии, ощущение себя бестолковым. Ему отчаянно хотелось уметь сохранять невозмутимость в таких ситуациях, не смущаясь и быстро соображая, как себя вести, но в итоге Майлзу не удалось заставить себя пошевелиться и что-либо сделать, пока Гвен сама не отстранилась со смешком под реплику Бродяги:       — Давай быстрее, eres un freno, — проворчал тот, и Майлз дёрнулся, крутанувшись на пятках и чуть не врезавшись в него, успевшего надеть куртку — мельком подхватив его под локти, Бродяга обронил ещё парочку приглушённых ругательств и отпихнул его от себя, поведя головой из стороны в сторону, точно пытался справиться с навязчивой мыслью или ноющей болью, после чего развернулся и толкнул плечом входную дверь, покидая квартиру.       — Ещё увидимся, — как ни в чём не бывало подмигнула Гвен, отсалютовав бутылкой и тут же приложившись к ней губами, и Майлз на ходу развернулся, косо улыбнувшись и помахав рукой, а потом кинулся вслед за Бродягой, делая глубокий жадный вдох чистого и прохладного воздуха в подъезде — по крайней мере, в сравнении с плотностью и духотой, что царили в квартире, от него казалось возможным опьянеть.       И всё же подобное едва ли могло случиться в реальности, поэтому Майлз, бросив взгляд на Бродягу, спускающегося вниз по лестнице, мгновенно понял, что с ним было что-то не так: шаги были слишком широкими, словно он не мог осознать расстояние, и его мотало из стороны в сторону, так что в один момент Бродяга схватился за перила и остановился, нахмурившись и зашипев — наполовину яростно, а наполовину болезненно, и Майлз, обогнув его и замерев на несколько ступеней ниже, встревоженно заглянул ему в лицо, стараясь поймать взгляд.       — Что такое? — спросил он, тронув Бродягу за плечо — скорее всего, тот и не почувствовал, по-прежнему стоя с закрытыми глазами и раздувая ноздри в частых и громких вздохах, так что Майлз, сглотнув, попросил: — Открой глаза, пожалуйста.       Прошла секунда или две, прежде чем тот, цыкнув и вцепившись в перила с большим остервенением, затрепетал ресницами и послушно открыл глаза, повернувшись, насколько смог, чтобы не навернуться с лестницы, к Майлзу, который резко выдохнул и нахмурился при виде взбудоражено блестящих глаз и чуть расширенных зрачков — виной этому могло быть тусклое освещение подъезда или кровопотеря, если рана открылась от чрезмерной активности, но настойчиво думалось, что дело было отнюдь не в этом.       — Погоди-ка, — покачал головой Майлз и упёр ладонь в грудь Бродяге, останавливая, когда тот попытался обойти его и двинуться дальше по лестнице — в самую середину ударило учащённое, как сошедшее с ума, сердцебиение и даже через одежду почувствовалась повышенная температура тела, точь-в-точь Бродяга был в лихорадке. — Что тебе дала Гвен? Что ты пил?       — Без понятия, — фыркнул тот, опустив голову и таращась на руку Майлза, осмысливая то, что видел и чувствовал, а затем начал расслабляться, падая вперёд, и Майлз, охнув, бросился вперёд, подхватывая его и сглатывая от жаркого ощущения того, как Бродяга уткнулся носом ему в изгиб плеча, где оно переходило в шею, в тонкое и нежное открытое место прямиком у воротника толстовки. — Но было вкусно, — сонно прибавил он, еле ворочая языком, и это могло выглядеть очаровательным, были бы они в других обстоятельствах — как минимум не в подъезде чужого дома.       — Мне кажется, что ты пьян. Неужели не почувствовал вкус? — зажмурившись в попытке совладать с собой и не реагировать на щекотное ощущение чужого дыхания, от которого мурашки, до этого струящиеся вдоль спины, перебрались вниз живота, собираясь под пупком, пробормотал Майлз, однако никакого ответа не последовало, и язык свело, так что он с усилием выдавил из себя: — М-Майлз?       Произносить своё имя вслух, не представляясь, а обращаясь в буквальности к самому себе, пускай и фактически другому человеку, ощущалось самой дикой вещью, которую приходилось делать за последнее время, но продлилось это ощущение всего секунду, а потом Бродяга, замычав, кое-как выпрямился, отрываясь от Майлза, и уставился на него, да с такой пристальностью, несмотря на помутнённость сознания, что захотелось зажмуриться или отвернуться, только бы не видеть того, как Бродяга, дрогнув ресницами, мазнул расфокусированным взглядом ниже, на его губы, и спустя миг, томительный и долгий, пробежался языком по своим сухим губам, после чего прошептал:       — Нет, не почувствовал, — и снова опустил голову, и, упираясь лбом в плечо Майлза, медленно ступил вниз, становясь на одну ступеньку с ним, ещё тише выдохнув: — Надо возвращаться домой.       — Наконец-то я согласен с тобой, — хмыкнул тот без какого-либо намёка на злобу или ехидство и, поддерживая Бродягу, помог ему возобновить спуск по лестнице, и ощущение беспомощной тяжести его тела, опирающегося и наваливающегося на Майлза, было странным опытом — и, пожалуй, самым явным подтверждением того, что тот был реальным человеком, а не выдумкой, которую перегруженный информацией о мультивселенной мозг подсунул в пределах ночного кошмара после того, как Мигель всё-таки поймал и вырубил его. — Дорогу я знаю, но не очень хорошо, так что не отключайся — будешь подсказывать.       В ответ раздалось сдавленное угуканье, так что если бы Бродяга отключился, вопреки предупреждению и его собственному согласию, то Майлз не удивился бы и даже не был бы раздосадован.       Путь в обратную сторону дался в разы труднее: им трижды пришлось петлять и возвращаться, срезая через не те дворы; один раз Майлза перепугала собака, зашедшаяся заливистым лаем, и дважды он был вынужден предотвращать конфликт между Бродягой и случайными прохожими, чей уровень потерянности в пространстве и времени соответствовал его, так что, добравшись до квартиры, Майлз выдохнул с облегчением, как только увидел знакомую — родную — дверь.       До того момента, как понял, что у него не было ключей, а Бродяга, сунув руку в карман, выглядел так, будто не мог найти сейчас там ничего, кроме самого кармана — и это уже само по себе было успехом.       — Давай я поищу, — не столько предложил, сколько сказал Майлз, сгрузив Бродягу к стене и, придерживая, сунул руку ему сперва в один карман, а потом во второй, бережно и отчасти с опаской перебирая их содержимое из смятых бумажек — листовки от промоутеров или проездные на транспорт, гаек и болтов и монетной мелочи. Увлечённый поиском, Майлз забылся и перестал поддерживать его, и Бродяга начал плавно съезжать вниз по стене, окончательно утратив контроль над ногами, и Майлз, подхватывая, сгрёб его в охапку, крепко обхватив одной рукой поперёк туловища и прижавшись всем телом, лишь бы тот не съехал на пол — ещё раз заниматься стиркой его одежды не входило в планы Майлза.       Ключи нашлись во внутреннем кармане куртки, и только он успел вполголоса издать победный клич, как у Бродяги снова дрогнули колени — ладони заскользили по плечам Майлза, цепляясь за него, и звон ключей, который тот как раз выцепил, показался оглушительным в окружающей тишине, когда большинство соседей легло спать, а время было такое, что на них вполне могли бы вызвать полицию за нарушение порядка.       Из горла Бродяги вырвался смешанный звук — то ли свист через зубы, то ли раздражённое шипение, и Майлз поспешил вставить ключ в скважину и крутануть, зажмурившись от громкого — тоже чересчур, как уличительного — щелчка, с которым открылся замок, впившись в слух. Наспех забросив ключи к себе в карман, Майлз поднырнул под руку к Бродяге и, второй продолжая приобнимать его за талию, осторожно завёл в квартиру, чутко замедляясь и следя за тем, чтобы он не споткнулся о порог, в готовности, если понадобится, и вовсе приподнять Бродягу, помогая ему с этим.       — Майлз? Сынок, это ты? — раздался из кухни голос Рио, стоило им оказаться внутри, и Майлз поймал то, как сердце скакнуло в горло, а в голове пронёсся десяток картинок того, как ему придётся отдуваться за них обоих, объясняя, где они были и как Бродяга дошёл до такого состояния.       Он открыл было рот, чтобы откликнуться вместо Бродяги, когда тот, откашлявшись, вскинул голову в сторону кухни и сам сделал это:       — Да, мам, это я.       — А твой друг? — слово со скрежетом проехалось по ушам, причиняя боль, и Майлз скорчил гримасу, пользуясь тем, что Рио не видела его, а Бродяга вряд ли заметил бы в своём состоянии, когда с трудом ориентировался в пространстве и мечтал только о том, чтобы поскорее лечь в кровать и отключиться, и, когда молчание стало затягиваться — видимо, он потратил силы на ту короткую фразу, — Майлз прикрыл глаза и в тон ему подхватил:       — Да, ма… — резкий тычок под рёбра заставил спохватиться и быстро исправиться: — миссис Моралес, я тоже тут.       Единственное, что раздалось в ответ, было тихое угуканье, а затем настала тишина, перебиваемая керамическим постукиванием посуды, шумом воды и приглушённым звуком телевизора, и, выждав несколько мгновений, однако никакого продолжения не дождавшись, Майлз двинулся в комнату Бродяги, сам удивляясь тому, как ему удалось увернуться от всех острых углов и встретившихся по пути предметом, будучи обременённым весом чужого тела, в буквальности повисшего на нём. Проходя мимо кухни, Майлз бегло покосился на Рио и, убедившись, что она стояла к ним спиной, не видя того, как её сына тащили через квартиру, поспешил скрыться из зоны видимости.       В комнате он отпустил Бродягу — и тот сразу рухнул на кровать, умудряясь даже сидеть в шатком положении, покачиваясь из стороны в сторону и неуклюжими движениями пытаясь выпутаться из рукавов куртки, чтобы в итоге забить на это и запрокинуться, раскинув руки в разные стороны и издав стон, отдалённо напоминающий раздражённое рычание. Хотя, наверное, ему не единожды приходилось спать в одежде, найдя в себе силы только для того, чтобы доползти до кровати и добраться до неё, и всё же такой Бродяга, беспомощный и по-детски капризный, вызывал у Майлза смешливое покалывание в носу, и ему пришлось закусить изнутри щёки, чтобы не захихикать в голос.       — Помощь нужна? — скрестив руки на груди, с улыбкой спросил он, пользуясь тем, что сейчас тот не мог задать ему трёпку даже при огромном желании.       От Бродяги послышалось что-то нечленораздельное, но определённо не протестующее, так что Майлз, всё-таки тихонько посмеиваясь, приблизился и наклонился, помогая Бродяге приподняться и стянуть куртку, а когда повернулся к нему снова, повесив ту на спинку стула, то обнаружил, что Бродяга, поёрзав по кровати, спихнул с себя джинсы, на удивление шустро заворачиваясь в одеяло — перед глазами только и успели мелькнуть поджарые ноги с длинным шрамом, пересекающим всё бедро, но рассмотреть его не удалось, а намеренно лезть за этим к Бродяге под одеяло Майлз не собирался, так что, вздохнув, наклонился и подобрал джинсы, складывая их на стул к куртке, и вместе с каждым следующим движением усталость наваливалась и разрасталась по телу, как скоропалительная болезнь, так что к моменту, когда он закончил, тело было налитым свинцовой тяжестью.       Несмотря на всю соблазнительность мысли сию секунду завалиться спать, Майлз, широко зевая до слезящихся глаз, высунулся на кухню с намерением налить воды — во рту сушило со страшной силой, что обнаружилось только сейчас, да и подсунуть Бродяге на тумбочку стакан было бы полезным, чтобы поутру в голову Майлзу не прилетел первый подвернувшийся тому под руку предмет, пускай с наибольшей вероятностью это и будет подушка. В памяти всплыла просьба Гвен позаботиться о нём, и слова, произнесённые её голосом, настолько отчётливо зазвучали в голове, что он рывком остановился и поморгал, осознавая тот факт, что и правда намеревался проявить к Бродягу заботу сверх того, что подразумевало помощь с обработкой раны.       Безумие.       Или можно было назвать это заботой о самом себе?       — Майлз, снова ты? Ещё не спишь? — спросила Рио, чуть повернув голову и не отвлекаясь от того, что протирала плиту вместо того, чтобы давным-давно отправиться спать; волосы прилипли ко лбу, а круги под глазами были значительно темнее, чем у его матери, и мысль о доме проехалась по нервам, словно они были оголёнными проводами, напрямую подключёнными к сердцу, вынуждая его содрогнуться в агонических судорогах.       Ужасно хотелось ответить: «Да, мам, это я».       — Нет, миссис Моралес, он уже уснул, — справившись с первым порывом, ответил Майлз, застыв в дверях, и ещё раз провёл взглядом по напряжённой изогнутости плеч и шеи Рио, склонённой над плитой и ведущей по ней тряпкой с надрывностью, как через силу заставляя себя, и в носу, прямиком у перегородки, защипало. — Может вам помочь? Вам бы не помешал отдых, — Майлз замялся, подбирая самое удачное слово, чтобы не называть её напрямую уставшей — учитывая то, как они были похожи с его матерью, которая не терпела жалости к себе, скорее всего, это вызвало бы раздражение, а ссориться с мамой — даже если с её альтернативной версией из другой вселенной — не хотелось. Тем более сейчас, когда было неизвестно, как скоро он сможет вернуться и увидеть уже своих родителей.        — Да нет, что ты, я уже закончила, — Рио вытерла лоб тыльной стороной запястья, прежде чем вернуться к уборке. — Я сейчас тоже лягу спать. Завтра как раз нет дежурства, выходной.        — Может быть вы тогда выспитесь подольше? Мы с Майлзом, — опять неприятная дрожь по позвоночнику при произнесении собственного имени по отношению к другому, — сходим куда-нибудь завтра? До обеда не будем мешать вам отдыхать, — предложил Майлз, прикидывая, что исследовать как следует город, не ограничиваясь пределами квартала со школой, да и обговорить с Бродягой некоторые вещи надо бы — желательно там, где их никто не мог увидеть или подслушать. К тому же, Рио, несмотря на то, что не являлась напрямую его матерью, всё равно не была чужим человеком — по крайней мере, воспринимать её такой не удавалось, как бы Майлз не призывал здравый смысл.       — Gracias, cariño , — улыбнулась Рио, наконец, обернувшись, и теплота в её глазах, обведённых изнемождённостью, вызывала сильнейший импульс в несколько шагов преодолеть расстояние между ними и заключить её в крепкие объятия, зарываясь носом и жадно вдыхая родной запах, ненадолго успокаивая свою саднящую от тоски внутренность. — Это было просто замечательно. Я уже не помню, когда высыпалась, — покачав головой и проведя рукой по лицу, как стирая невидимую налипшую паутину, она устало рассмеялась и чуть сжала тряпку, которую продолжала держать, выдавая то, как много усилий прикладывала, держа лицом перед ним.       Майлз робко улыбнулся, кивая ей, и тут же втянул носом воздух, пока перед глазами не заплясали искорки, суетливо спрятав за спину руку, которую пронзило знакомой болью — пускай он и не видел её, но знал, что тело пошло помехами, напоминая о том, что время на присутствие здесь истекало.       Надо было вплотную приступать к поискам способа вернуться домой, пока он не расщепился на атомы.