обинтованные

      Воздух на Земле-42 пах иначе, чем в его вселенной — или, возможно, Майлз хотел так думать, подсознательно постоянно выискивая малейшие отличия, лишь бы смягчить никак не стихающую болезненную тоску внутри, подчеркнув лишний раз тот факт, что вселенные были всё-таки разными, несмотря на свою крайнюю схожесть. Раньше ему было не до того, чтобы задумываться об этом — на первом месте стояла ошалелость, с которой билось сердце после осознания, куда он попал, и растерянность от непонимания, что делать, когда Бродяга и дядя Аарон отпустили его, равнодушно пожав плечами в ответ на все мольбы помочь вернуться в его вселенную, но теперь, выскочив из дома вместе с Бродягой и сразу же подпрыгнув на паутине, скрываясь от глаз прохожих на крыше ближайшего дома, эта мысль проскочила с первого же вдоха, и теперь Майлз не мог отделаться от неё, жадно делая каждый вдох, пока перебирался с одного дома на другой, неотрывно следя взглядом за Бродягой. Тот двигался на удивление легко, словно и не было никакой раны: придерживал одной рукой лямку рюкзака и держал подбородок приподнятым, шагая вдоль улицы и взмахивая в приветствии идущим навстречу людям — соседям и знакомым продавцам, которые стояли поодаль от своих магазинов с дымящейся сигаретой, переговариваясь, а при виде Бродяги расплываясь в улыбках и взмахивая в ответ.       Выглядело обыкновенно.       При свете дня Земля-42 перестала казаться настолько жуткой и опасной, как ночью, и очень напоминала его вселенную.       Майлз встряхнул головой и сдавленно зарычал, злясь на самого себя за то, что продолжал раз за разом их сравнивать — и отнюдь не в том направлении, в котором хотел или в котором было бы правильно.       Бродяга тем временем добрался до автобусной остановки и привалился к ней спиной, опустив голову и заметно выдохнув, как только убедился, что рядом никого больше не было, и это выдало, что рана всё-таки напоминала о себе, отдаваясь болью. Резко выдохнув, Майлз стал невидимым и бесшумно переместился к нему, останавливаясь рядом и быстро оглядываясь по сторонам в надежде, что сейчас не время для столпотворения, так что никто не решит стать вплотную к Бродяге, попутно ненароком врезаясь в Майлза.       — Ты как? Нормально? — наклонившись поближе, прошептал — фактически выдохнул — он и тут же дёрнулся, отступая, когда Бродяга вздрогнул и резко крутанул головой в его сторону, тщетно пытаясь отыскать взглядом, а спустя уже секунду нахмурился и фыркнул, также едва слышно процедив:       — Если будешь лезть ко мне, изображая маму, то я тебе врежу, понял?       Тихо фыркнув, Майлз покачал головой и скрестил руки на груди, привалившись спиной к остановке и, пользуясь тем, что Бродяга не мог его видеть, ввинтился в него беззастенчиво прямым взглядом, изучая резкую обозначенность скул, впалость щёк и напряжённую линию челюсти, по которой можно было легко угадать, насколько сильны были сжаты зубы, точно Бродяга по умолчанию был настороже — или, может быть, ему было некомфортно от того, что Майлз был рядом и пытался вести себя внимательно и заботливо, как и полагалось по отношению к раненому человеку.       Или Бродяга попросту не умел принимать помощь, привыкнув со всем справляться самостоятельно — у Майлза не было никаких оснований уверенно утверждать, но казалось, что предыдущие раны, оставившие после себя все те шрамы, тот залечивал самостоятельно, отмахиваясь даже от дяди Аарона и называя их царапинами, о которых не стоило беспокоиться.       От этого предположения сердце сдавило, и он нахмурился — размышления о том, из чего могла состоять жизнь Бродяги, приводили лишь к тому, что Майлза начинало колоть чувство вины за то, что раздражался на него, в то время как никакие трудности не давали тому права быть грубым и не оправдывали преступления, которые он совершал — ничем иным не получалось объяснить, откуда взялась рана, а спрашивать напрямую Майлз не решался, и сам не горя желанием узнавать ответ, и понимая, что Бродяга, скорее всего, не станет отвечать.       Из-за угла, косолапо переваливаясь с боку на бок и едва тащась по дороге, выехал автобус, и они одновременно встрепенулись, повернув головы в ту сторону и следя за тем, как автобус подъехал и, издав протяжное шипение, точно вздохнул, остановился, натужно разъехавшись дверьми. Прежде, чем шагнуть внутрь, Бродяга обернулся через плечо, будто намеревался проверить, шёл ли следом Майлз, и у того подскочило сердце, потому что они пересеклись взглядами — точнее сказать, Бродяга посмотрел ровно в ту точку, где были глаза у Майлза, так что скорее это он пересёкся взглядом с Бродягой, но никак не наоборот, пускай на миг внутри ёкнуло и захотелось проверить, не спала ли невидимость.       Это и правда были считанные секунды, а потом Бродяга отвернулся и нырнул в автобус, так что замешкавшийся от неожиданности Майлз едва успел заскочить следом.       Пройдя в самый конец автобуса, Бродяга небрежно бросил свой рюкзак на место окна и замер, едва заметно качнув головой в ту сторону, и Майлз, хмыкнув, послушно скользнул туда — прищурившись, когда рюкзак чуть подвинулся, Бродяга, наконец, тоже сел и откинулся на спинку сидения с тихим выдохом облегчения, уткнувшись затылком в изголовье и прикрыв глаза в знакомой самому Майлзу привычке дремать в любом месте, даже самом мало подходящем для этого. Усмехнувшись, он отвернулся к окну, следя за тем, как мимо плавно поплыли городские пейзажи — всё ещё в разы мрачнее тех, к которым он привык в своём родном Нью-Йорке, но уже не такие пугающие, словно сошли с кадров хоррора, как казалось ночью.       Они проехали все две остановки, а затем Бродяга с очередным вздохом — на этот раз тяжёлым, точно он глубоко раскаивался в собственном же решении всё же прийти в школу — поднялся со своего места, на мгновение крепко вцепившись в спинку сидения перед ним, чтобы устоять на ногах, и Майлз — чистым рефлексом, бездумно — рванулся к нему, подхватив под локоть, удерживая, а в ответ тут же услышал раздражённое шипение, и Бродяга дёрнул рукой, выкручиваясь из хватки, а потом подхватил рюкзак и решительно, насколько был способен в своём состоянии, направился к выходу из автобуса. Тихо фыркнув ему в спину, Майлз двинулся следом, выскакивая на улицу в самый последний момент, пролавировав между людьми и чуть не застряв в дверях, которые уже начали закрываться и едва не прищемили его — вскинув руки, он шатко покачнулся на самом краю тротуара, а затем, выровнявшись, поднял голову и оцепенел, распахнув глаза и не моргая, пока смотрел на здание, у которого они вышли.       Та же школа, в которую ходил Майлз в своей вселенной.       Немного потрёпанная: краска на ограде облупившаяся, и из-под отслаивающихся чешуек проступает ржавчина, а на асфальте перед воротами выведены оскорбления — судя по всему, на Земле-42 особенно недолюбливали тех, кто старался быть лучшим и пробиться повыше, и это, в общем-то, было не ново, но во вселенной Майлза не было таким явным, откровенным оскалом со стороны менее удачливых людей.       И всё-таки Бродяга учился здесь.       По крайней мере, это объясняло, для чего он ввязался в дела дяди Аарона, или почему его мама выглядела настолько вымотанной, работая на износ, лишь бы оплатить ему учёбу в лучшей школе из всех, что были в Нью-Йорке.       Майлз нахмурился и прикусил с силой губу, что стало больно, в попытке заглушить всколыхнувшиеся внутри чувства — замысловатую смесь из стыда за свою беспечность, когда сказал, что выброшенная водолазка Бродяги — это всего лишь вещь, из горькой и удушливой вины за то, что не может — или пока не знает, чем именно — помочь, и из острого сочувствия, потому что теперь зарябило в глазах от ослепительного контраста их жизней.       В то время как Майлз застыл, таращась на школу, словно видел её впервые в жизни — хотя отчасти так оно и было, — Бродяга, то и дело оглядываясь через плечо и умудряясь проезжаться взглядом ровно по тому месту, где был Майлз, толкнул плечом дверь и, задержавшись на пороге на несколько секунд дольше, чем требовалось, чуть заметно кивнул головой в сторону открывшегося коридора — моментально встрепенувшись, Майлз сорвался с места и в пару широких шагов — почти прыжков — преодолел расстояние до него, проскальзывая внутрь. Коридор был переполнен людьми, так что шансов передвигаться по полу, никого при этом не задев, не было, и Майлз переместился на потолок, в буквальности распластавшись по нему, вжимаясь животом и грудью, пока передвигался — пальцы с лёгкостью цеплялись за выступы, ничуть не отличавшиеся от тех, что были в его школе, и можно было не задумываться о том, куда именно передвинуть руку, а сосредоточиться на том, что происходило вокруг. Несмотря на то, как зажато Майлз себя чувствовал здесь, точно оказался в рамках не по размеру — а так оно и было, если подумать, — вместе с тем его начинало одолевать любопытство, которое зудело внутри, заставляя осматриваться по сторонам в невольной попытке выцепить знакомые лица или рассмотреть до мельчайших деталей места.       Но прежде всего взгляд раз за разом возвращался к Бродяге, и это было несложно с учётом того, сколько внимания он привлекал: двигаясь через поток других учащихся, он постоянно кивал на приветствия и обменивался беглыми рукопожатиями, ничуть не меняясь в лице при этом, и лишь изредка приподнимал уголки губ и задерживался, крепко пожимая руку и перекидываясь парой слов с отдельными ребятами.       — Это твои?.. — выдохнул Майлз — вопрос так и повис в воздухе незавершённым, потому что он не был уверен в том, какое слово подобрать, памятуя о том, как отреагировала мама Бродяги, когда тот назвал его своим другом, словно это было странным. Или словно Майлз не выглядел как те люди, которых Бродяга выбирал себе в друзья, и теперь, глядя на людей, вьющихся вокруг него, Майлз начинал понимать, что именно этот вариант был ближе всего к истине — он и правда не был похож ни на кого из них, и будь он из этого мира и из этой школы, то скорее бы занял роль того, к кому в последнюю очередь подсаживались в столовой, да и то вынужденно, а в худшем случае — вытряхивали карманные деньги в тесном закоулке.       Бродяга, дёрнув головой в его сторону, шикнул, и Майлз, который не столько спрашивал, сколько позволил словам сорваться с языка, вскинул брови, удивлённый, что тот расслышал, а потом резко выдохнул и, покачав головой, продолжил двигаться за Бродягой, совсем немного отставая, чтобы держаться взглядом за его макушку как ориентир в толпе остальных учащихся, хотя теперь, наблюдая за тем, как тот постоянно притормаживал, всё ещё отвечая на многочисленные приветствия, проскочила мысль, что потерять его из виду попросту невозможно — слишком уж он привлекал всеобщее внимание, тем самым делая себя легко отличимым среди других.       Притормозив на мгновение, Бродяга мазнул взглядом по потолку и снова едва заметно кивнул в сторону, указывая, куда Майлзу переместиться — из груди у того вырвался громкий вздох, и тут же, спохватившись, он с силой закусил губу, хотя вряд ли кто-то мог услышать его в окружающем шуме, а если и услышал, то наверняка списал на проходящего мимо. Несмотря на всю разумность того, чтобы в стенах школы Бродяга подсказывал ему, куда направляться, то, как быстро у него вошло в привычку указывать Майлзу, начинало раздражать, и тот, двинувшись в нужную сторону, скорчил гримасу, мысленно отмечая себе обязательно обговорить это — исподволь или напрямую сообщить, что он, каким бы терпеливым и участливым себя не показывал, не собирался подчиняться Бродяге или бегать вокруг него, со всем соглашаясь или исполняя любые команды. Помощь с заживлением раны и не больше того — Майлз повторял себе это, пока перебирался через выступ, вынужденный на пару секунд замереть в ожидании, пока мимо пройдут люди, чтобы не задеть никого, и тело заныло, сразу же начав затекать, словно и не было наделено сверхспособностями, в число которых входила выдержка в несколько раз сильнее, чем у обычных людей.       Другая часть коридора была уже, а светильники висели ниже, так что приходилось пробираться между ними, чуть делая вдох и также неслышно осторожно выдыхая, лишь бы не задеть один из них — если одна из ламп раскачается без видимых причин, то это привлечёт внимание и вызовет вопросы, а Майлз определённо не хотел становится источником школьных слухов про привидение или что-то в этом роде. Здесь атмосфера казалась иной: воздух словно бы был плотнее, и дело было не только в более приглушённом освещении или переплетении сразу множества разных ароматов духов, от обилия и густоты которых тяжелела голова, а в виски толкалась тупая боль.       Вдоль шкафчиков стояли учащиеся, и, в отличие от тех, кто был в главном холле, здесь они были тише и держались небольшими компаниями, вполголоса болтая, тесно собравшись возле кого-то одного, и даже взрывы смеха звучали тише. Кого-то Майлз узнавал: девочку, с которой они вместе делали проект по химии, после сдачи которого он долго ещё благодарил её и покупал сладости в кондитерской через дорогу от школы за то, что она сделала всё почти сама, потому что он в то время был слишком увлечён своей новой ролью Человека-Паука и вечно пропадал в городе, разбираясь даже с мелкими хулиганами, но не стала жаловаться на это учителю; с другой они частенько оказывались в одной команде на физкультуре и неплохо сработались, отрабатывая волейбольные пасы, а ещё с одной им было по пути домой, и всякий раз это было жутко неловко, потому что тему для разговора, помимо учёбы, было невозможно подобрать, а те, что с натяжкой удавалось, затухали спустя первые три реплики, оставляя их в удвоено неловком молчании. Внешне они ничем не отличались от своих версий из его вселенной, и это вызывало ровно такие же чувства, как когда он впервые увидел Бродягу — смесь из изумления, даже отупелой ошарашенности, от которой в голове образовывалась пустота и все слова разом забывались, и неверия, когда от безумности реальности проще было поверить в то, что он заснул и приснил всё это, чем переживал в реальности. Видеть знакомые лица, на которые не наложила отпечаток эта вселенная — скорее всего, самое страшное, что здесь делали эти девочки, это перебегали дорогу на красный свет — было приятно.       Потом Майлз перевёл взгляд немного дальше и застыл, округлив глаза и напрочь забыв о риске свалиться с потолка, стоило только слишком забыться и расслабиться.       Слишком короткие юбки — это было первое, за что зацепился взгляд у девушек, которые собрались шумной и многочисленной компанией у одного из шкафчиков, и первые пару секунду Майлз попросту таращился, а затем к щекам прилил густой жар, когда одна из них резко встрепенулась, заметив Бродягу, и идеально выглаженный плиссированный край юбки взметнулся, закрутившись вокруг ног и приподнявшись, что ещё немного — и можно было бы увидеть бельё. В этой школе были строгие правила насчёт формы — Майлз с силой закусил изнутри щёки, напоминая себе, что так было в этой школе в его вселенной, — и формально эти девушки их соблюдали, однако воротники блузок были чрезмерно расстёгнуты, так, что в вырезе то и дело мелькали кружевные края белья, и подвески на длинных цепочках, которые уходили далеко за воротник, заставляли невольно проследить за ними взглядом, чтобы тут же отдёрнуть его, вспыхивая до самых кончиков ушей.       Не то чтобы Майлз был настолько невинным, чтобы никогда не видеть таких девушек, но они ходили по улицам Нью-Йорка и были постарше — были далёкими, словно жили в своём отдельном мире на расстоянии вытянутой руки от него, а эти девушки переминались с ноги на ногу, с явным удовольствием снова и снова отстукивая каблуками по полу, совсем рядом, в стенах школы, строение которой он уже помнил наизусть.       И они смотрели на Бродягу, одна за другой впиваясь в него взглядом и неотрывно глядя, будто боялись, что стоило моргнуть — и исчезнет из виду, хотя, если судить по тому, как тот стиснул лямку рюкзака и поджал губы, искоса бросив на них взгляд, это было недалеко от истины.       — Привет, Майлз, — напевно протянула одна из девушек, закусив старательно накрашенную губу, и, плавно качнув бёдрами, оттолкнулась от шкафчика, к которому прислонялась, чтобы в буквальности проплыть навстречу Бродяге — каждый её шаг отдавался в ушах звонким цоканьем каблуков по полу, а светлые волосы мягко покачивались в такт, и Майлз, следя за её приближением, невольно сглотнул, потому что в этом прослеживалось что-то хищное, действительно охотничье, и он бы на месте Бродяги уже оцепенел, способный лишь следить за тем, как на лице девушки возникла широкая до ослепительности улыбка, когда она остановилась напротив, изящно положив руку себе на бедро. Юбка сидела настолько низко, что, мерещилось, в любую секунду была готова соскользнуть вниз по её ногам, и от одной мысли об этом у Майлза пробежали мурашки по коже, что жгуче захотелось зажмуриться и похлопать себя по щекам, возвращая здравый смысл и самообладание.       — Привет, Гвен, — в тон ей ответил Бродяга, шумно выдохнув и послушно остановившись — строго говоря, девушка попросту перегородила ему дорогу, а затем к ней подтянулись другие, замирая немного позади в нерешительности вылезти вперёд, точно боялись получить за это. Лицо Бродяги сохраняло спокойное, почти равнодушное выражение, и только по тому, как напряглись его пальцы, стискивая лямку рюкзака, можно было угадать то, насколько он хотел поскорее увернуться от них; с мгновение смотря на девушку в ответ, он отвернулся и со скучающим видом поправил рюкзак, хотя тот и без того безупречно сидел на плече — скорее уж дело было в ране, которая заныла, или в желании как можно нагляднее показать свою незаинтересованность в этой встрече. — Ты что-то хотела?       Тем временем её имя проехалось по ушам Майлза, разбрасывая вокруг себя снопы искр, а дыхание разом выбило — ни вдохнуть, ни выдохнуть, лишь сипеть в попытке схватить ртом воздух от неожиданности, и даже сердце на мгновение, показалось, остановилось без шансов заново забиться, а в голове зазвенела оглушительная пустота, и несколько секунд он пытался осмыслить услышанное, смутно надеясь, что ослышался, хотя и понимал, что этого не могло быть — это имя он помнил намертво врезавшимся в память и был способен выудить из любого, даже случайно подслушанного на улице разговора, каждый раз вздрагивая и зависая на мгновение, пока сердцебиение потихоньку успокаивалось, стоило осознать, что речь шла о тёзке — и не более.       Ему стоило сосредоточиться на мысли, что в девушке, которую Майлз видел сейчас перед собой, от Гвен было только имя и пара деталей во внешности — таких мелких, что сходства и близко не было видно.       С деланной задумчивостью промычав, Гвен сделала ещё несколько шагов к Бродяге, оказываясь настолько близко к нему, что у Майлза ёкнуло сердце, а тело целиком до последнего дюйма покрылось мурашками при виде того, как она потянулась и, захватив пальцами лацкан пиджака Бродяги, провела вверх по нему, чтобы с секундной заминкой отпустить и погладить его по плечу, делая вид, что поправляла невидимые складки, а в следующее мгновение Бродяга, закатив глаза и цыкнув, взмахнул рукой, стряхивая её, точь-в-точь назойливую муху — и Майлз запутался в том, что почувствовал на этот счёт. С одной стороны, в виски продолжала биться мысль о том, что перед ним — перед Бродягой — была Гвен, пускай и не та, которую он знал, а с другой — грудь разжало, и получилось сделать глубокий вдох, а голова закружилась от внезапного облегчения, что Бродяга, судя по всему, не был заинтересован в её флирте, от которого так и веяло ядовитой липкостью, словно стоило поддаться и дотронуться — уже не освободиться.       — Может быть, у тебя найдётся немного свободного времени? — ничуть не смутившись, даже бровью не поведя, выдохнула Гвен, а потом качнулась всем телом вперёд, почти прильнув к Бродяге — ладони легли ему на плечи, опираясь, а губы оказались рядом с ухом, задевая, когда она зашептала, чтобы слышал только он, а Майлз искренне пожалел, что не мог рывком зажать свои уши, лишь бы не слышать: — У меня никого не будет дома пару дней. Заглянешь, м? — и захотелось взвыть в голос от её следующих слов, произнесённых таким томным голосом, что всерьёз померещилось, точно в эту самую секунду прямиком посреди школьного коридора разворачивалось нечто до ужаса непристойное: — Мать достала мне кое-что. Дам подсказку — изумрудное, — и, внезапно отстранившись, Гвен подмигнула, уже гораздо громче, с явным намерением, чтобы это услышали остальные, добавив: — Всё, как тебе нравится.       Майлзу был нужен свежий воздух — сию секунду, потому что кровь кипела и бурлила, а мысли путались, и именно так себя должен был чувствовать Бродяга, которому настолько бесстыдно и заигрывающе шептали на ухо, но вместо этого он, коротко хмыкнув, качнул головой и обронил:       — Буду занят, — с этими словами он обогнул Гвен и других девушек, не обратив никакого внимания на то, какими взглядами его проводили, и направился в кабинет, незаметно поправляя форму со стороны раненого бока — с гораздо большим интересом он мельком отвёл полу пиджака и бросил взгляд, проверяя, не просочилась ли кровь, и тут же вернул себе невозмутимый вид, в то время как Майлз задержался, прыгая взглядом между ним и девушками, и сердце сдавило мучительной тупой болью при виде того, как те перешёптывались, бросая взгляды в сторону Бродяги, а Гвен ничуть не выглядела расстроенной — наоборот, она высоко держала голову и усмехалась, глядя тому вслед, точно полученный отказ был мелкой досадой.       — Т-ты! Ты чего? К тебе так клеятся девчонки, а ты их отшиваешь?! — яростно зашипел Майлз, стремительно нагнав Бродягу и поравнявшись с ним, так что мог заметить, как тот на миг закатил глаза и едва заметно покачал головой, как сетуя, и этот жест расплескал по груди раскалённое раздражение. — С тобой такое каждый день, что ли?       Рывком остановившись, Бродяга дёрнул уголком рта и быстро бросил взгляд по сторонам, чтобы удостовериться, что их никто не слышал, а потом мазнул взглядом по потолку — и снова с поразительной точностью прошёлся ровно по тому месту, где находился Майлз. Может быть, он вычислил его местоположение по голосу, а, может, у него была отличная интуиция — в любом случае, это не имело никакого значения в это мгновение, когда Майлза в буквальности распирало и от возмущения, что Бродяга с такой небрежностью относился к своей удаче, и от странной жгучей досады, что даже в этом мире была Гвен, которая не была заинтересована в ком-то, вроде Майлза — в ком-то, кому не хватало язвительности, хладнокровия и самоуверенности. Сделав вид, что заглянул в рюкзак, Бродяга отрезал:       — Да. Каждый день, — и, пожав плечами, надел рюкзак обратно, продолжив идти: — Что поделать, если им со мной нравится. На прошлой неделе она тоже так лезла, — с небольшой паузой добавил он и потёр переносицу, поморщившись, и по этому жесту — в конце концов, они всё-таки были одним человеком, — Майлз угадал, что за этим скрывались ещё какие-то слова, которые Бродяга не хотел произносить вслух и надеялся, что либо разговор сам собой замнётся на этом, и без того исчёрпывающий, либо Майлз догадается об оставшемся за рамками сам и решит промолчать, однако не случилось ни того, ни другого, потому что у него само собой, раньше, чем успел обдумать, вырвалось:       — А вы что?.. — и горло сдавило, не дав закончить, да Майлз и не был уверен, что сумел бы, потому что запоздало догнала догадка, и вопрос повис в воздухе между ними, вздрагивая и идя рябью, будто назойливый призрак, от которого было никуда не деться — только смотреть напрямую.       Бродяга ответил не сразу — сперва он дошёл до кабинета, а там, замерев у двери, обернулся, и косая полуулыбка, заигравшая у него на губах, была чрезмерно многозначительной, такой до прозрачности понятной, что Майлз сотню раз раскаялся, что позволил вопросу соскочить с языка, обрекая его теперь встряхивать головой в тщетной попытке прогнать образы, которые сами собой начали всплывать в голове. Это было отнюдь не то, о чём Майлз хотел думать — если с мутным осадком из чувств в груди он привык справляться, нося его с собой привычным грузом, то с мыслями было в разы сложнее: они вспыхивали и гасли сами собой, подкармливая эти протяжные занывшее за рёбрами чувства и тошноту, моментально вставшую поперёк горла.       То, что он был невидимым, спасло от того, чтобы выдать себя Бродяге, который, и понятия не имея о том, что между бровей у Майлза пролегла глубокая хмурая складка, откашлялся, когда пауза затянулась, и пробормотал:       — Можешь пока осмотреться — всё равно не поймёшь программу, — и, хмыкнув, он толкнул дверь кабинета, исчезая за ней и не оставляя Майлзу и шанса парировать этот ехидный выпад — оставшись в коридоре, тот с досадой тряхнул головой и ругнулся себе под нос, а потом прильнул к двери, заглядывая в небольшое окошко в ней, наблюдая за тем, как Бродяга обменивался рукопожатиями и перебрасывался репликами с одноклассниками, словно был самым обыкновенным подростком без полотна шрамов по всему телу.       Интересно, когда он переодевался на физкультуру, то ни у кого не возникало вопросов на этот счёт? Или он сбегал в туалет, чтобы переодеться вдали от чужих глаз? Может быть, и вовсе прогуливал? Хотя, после его слов про заботу о табеле это было маловероятно — поджав губы, Майлз отстранился от двери и шустро двинулся в обратную сторону, мысленно повторяя себе, что нужно было перестать столько думать о Бродяге и его жизни, которая если и имела много пересечений с жизнью самого Майлза, то всё равно продолжала быть посторонней, так что лезть в неё не имело никакого смысла и, более того, было чревато проблемами и переживаниями, которых у него и без того было предостаточно.       Проскочив в открывшуюся входную дверь вместе с большой и громкой компанией учащихся, Майлз выстрелил паутиной и перепорхнул на соседнее здание, которое было на пару этажей выше школы, и устроился на его краю, окинув взглядом открывшийся вид: отсюда можно было рассмотреть купол банка, по которому они гуляли с Гвен — воспоминание наждачно шкрябнуло прямиком по сердцу, оставив за собой мгновенно набухшие бисеринки крови, и Майлз неосознанно прижал ладонь к груди напротив него, словно это и правда могло облегчить саднящее пощипывание. Только теперь осознание её предательства — другое слово, чтобы назвать её поступок, никак не подыскивалось — догнало его в полной мере; прежде на первом месте была ошалело стучащаяся в виски в такт сердцебиению мысль о скорейшем возвращении домой, которая заслоняла собой всё, в том числе Гвен — какой бы жгучей не была обида на неё, это не было сильнее, чем всеобъемлющий, сковывающий внутренности ужас при мысли о гибели отца, а сейчас, когда Майлз наткнулся взглядом на банк, воспоминания обрушились на него грудой булыжников, которые грозили не только придавить своим весом, но и размозжить голову и проломить кости, в особенности — грудную клетку, вспарывая всё, что было в ней. Он мог понять то, что Гвен не спешила навещать его, когда получила часы — после того, как обнажилась вся правда о путанице с ядовитым пауком, это стало логичным, даже милостивым с её стороны, однако сколько не пробовал поставить себя на её место, никак не мог осознать, как она могла находиться рядом, улыбаться, носиться с ним по городу и беспечно болтать, будто всё было в порядке, в то время как каждую секунду их встречи знала о том, что Майлз — аномалия в мультивселенной, пускай он и противился тому, чтобы называть себя так.       Жалела ли Гвен о том, что всё скрыла, или о том, что всё вскрылось?       Резко выдохнув, Майлз подтянул колени к груди и, обхватив их руками, уткнулся в них лицом — мысли теснились в голове, едва умещаясь в ней, как густой вскипающий суп, и ни одна не была утешительной или дельной — лишь вопросы, сплошные вопросы, ответы на которые он был не в силах ни найти, ни попросту выдумать, создавая иллюзию определённости и контроля над ситуацией. Настолько одиноким не приходилось себя чувствовать ещё ни разу в жизни: ни когда умер дядя Аарон, ни когда Гвен с Питером и остальными вернулись в свои вселенные, потому что всякий раз за грудиной оставалась надежда, которую можно было удержать в сложенных ладонях, греясь о неё, а сейчас не было ровным счётом ничего — надежда даже не тлела на грани с затуханием, а попросту рассыпалась в остывший пепел.       От того, чтобы по самую макушку утонуть в хлюпкой жалости к себе, отвлёк звон разбитого стекла, и Майлз мгновенно встрепенулся, сведя брови и заметавшись взглядом по округе, в итоге остановившись на маленькой пекарне, куда он частенько заглядывал между уроками за свежей выпечкой — это был семейный бизнес, и владельцы запомнили его, с порога принимаясь рассказывать, какие новые начинки для булочек решили попробовать сделать, и между делом спрашивая, как были дела в школе.       А теперь Майлз, сиюминутно подобравшись ближе, смотрел на то, как за разбитой витриной несколько человек с платками, которые скрывали половину лица, стояли у прилавка, многозначительно похлопывая по ладоням битами, а хозяйка, бледная до меловости, трясущимися руками пыталась вставить в ящик кассы ключ — как назло, такой миниатюрный, что никак не попадал в скважину, и один из грабителей, теряя терпение, с размаху ударил битой по прилавку, что тот с кряканьем треснул, а хозяйка вскрикнула и зажмурилась, вскинув руки к лицу, прикрываясь. Майлз рванулся было внутрь, но в последний момент затормозил, неуклюже поскользнувшись на месте и до боли в суставах вцепившись в раму витрины, и повезло не порезаться об осколки, хотя едва ли он обратил бы на это внимание, будучи поглощённым внезапно прострелившим воспоминанием о том, как однажды уже вмешался в ход событий вселенной Павитра, чем поставил её под угрозу разрушения. Насколько бы отчаянно Майлз не отпирался от обвинений Мигеля, отстаивая своё право быть Человеком-Пауком и пытаясь доказать, что не обязательно позволять кому-то умирать, даже если эту смерть диктуют законы мультивселенной, его слова прочно засели в голове, точно глубокая заноза, и мышцы во всем теле за считанные секунды одеревенели, отказываясь слушаться.       С одной стороны, на Земле-42 не было Человека-Паука — следовательно, она уже существовала вне каноничности, и при этом не казалась находящейся на грани разрушения.       С другой — по случайности причинить ещё кому-то вред, пускай и из благих побуждений, Майлз ни в коем случае не хотел.       И в то же время было невыносимо оставаться в стороне, ничего не предпринимая и позволяя этим людям творить зло — даже если он развернётся и уйдёт, то картина того, как хозяйка пекарни дрожала от страха и заикалась, останется намертво отпечатавшейся на внутренней стороне век и будет преследовать его по пятам изо дня в день, навещая в ночных кошмарах и напоминая о себе замершей у горла тошнотой.       Какой бы выбор Майлз не сделал, рисковал в любом случае, и это была та неприглядная сторона роли супергероя, которую он отчаянно не хотел принимать, готовый разорваться, но уберечь сразу всё и всех, а сейчас, памятуя о том, как целый город начал у него на глазах проваливаться в черноту из-за одного неверного спасения, не имел понятия, где найти в себе силы, чтобы взять ответственность за принятое решение.       Или как посмотреть Бродяге в глаза, если окажется, что он вновь облажался.       С лязгом, от которого свело зубы и зазвенело в ушах, хозяйка пекарни, наконец, выдвинула ящик с деньгами, а потом один из грабителей перемахнул через прилавок и отпихнул её, в то время как второй плюхнул рядом раскрытый рюкзак, и они стали суетливо, сталкиваясь руками и рявкая друг на друга, ссыпать в него выручу, в то время как хозяйка пекарни, прижав руку ко рту, оцепенела у стены, в которую врезалась после толчка, и широко распахнутыми глазами наблюдала за ними, зажатая в этом тесном закутке без шансов броситься бежать и звать на помощь.       Это решило всё.       Заскочив в пекарню, Майлз без промедления, не став тратить время даже на свои обыкновенные шуточки, выстрелил паутиной, и грабителя, что стоял у кассы, отбросило назад, пришпилив к стене — в то же мгновение второй бросился к выходу, забыв застегнуть рюкзак и рассыпая купюры по полу, и Майлз крутанулся, стреляя паутиной и в него. От того, с какой лёгкостью, буквально в пару движений ему удалось справиться с ними, на пару секунд вскружило голову эйфорией — в своей вселенной он часто занимался этим и за ворохом из потрясений успел забыть, каково это было, а теперь был вынужден кусать щёки и губы, чтобы не улыбаться настолько уж широко. Краем глаза заметив движение, когда хозяйка пекарни робко отшагнула от стены, оглядываясь по сторонам с ошеломлённым выражением лица, Майлз спохватился, осознав, что остался невидимым, так что для неё это должно было выглядеть как чудесное вмешательство высших сил или что-то в этом роде. Майлзу это было на руку — едва ли привлечение внимания жителей Земли-42, которые ничего не знали о супергероях, к нему приведёт к хорошим последствиям, так что он не стал даже поднимать с пола рюкзак с украденными деньгами, чтобы не напугать хозяйку пекарни, и выскользнул оттуда, возвращаясь на крышу здания, где был до этого.       Хотелось верить, что он принял верное решение и попутно ничего не испортил.       Над главным входом в школу висели часы — всегда казалось, что стрелка на них двигалась замедленно, словно они нарочно были подкручены, заставляя учиться дольше положенного, — и когда Майлз, вылетев на паутине из-за угла, запрыгнул на перекладину фонаря возле ворот, они показывали ровно тот час, когда начинался большой перерыв между уроками, и учащиеся потоком хлынули из дверей, торопясь успеть заскочить в ближайший магазинчик за шоколадными батончиками и чипсами, которые нельзя было купить в школьной столовой, и как только они выходили за ворота, то часть отделялась и ныряла в ближайшие переулки, на ходу выуживая пачки сигарет и щёлкая зажигалками. Невольно Майлз провожал внимательным взглядом именно их, ожидая увидеть среди них Бродягу — это было бы печально, но в то же время ожидаемо, и он сам понимал, что мыслил стереотипами, однако ничего не мог поделать с тем, что заранее предполагал о нём только худшее, точно боялся, что стоит подумать хорошо — и тут же случится разочарование, которое разъест изнутри.       В этом смысле Хоби был прав, когда сказал, что Майлз ни от кого не ждал подвоха — и это было паршиво, потому что теперь он параноидально ждал его сразу от всех и боялся расслабиться.       Среди курящих Бродяги не оказалось, зато взгляд мгновенно зацепился за него, стоило тому выйти из дверей школы, вальяжно спускаясь по крыльцу вместе с Ганке и переговариваясь — время от времени по лицу Бродяги проскальзывала улыбка, когда тот особенно эмоционально взмахивал руками или опережал его, соскакивая на ступеньку ниже, чтобы развернуться и напрямую посмотреть на Бродягу, точно критично важным было то, какое у него было выражение лица в этот момент. Они даже носили одинаковые «джорданы», различающиеся лишь в цвете, и эта крохотная деталь заставила Майлза улыбнуться при мысли, что и в этой вселенной они дружили — пускай, видимо, и не настолько близко, чтобы Бродяга посвящал его в свои тёмные дела, и это делало ему честь, показывая нежелание втягивать Ганке в неприятности. Хотя могло быть и такое, что скрытничал он исключительно из соображений собственничества по отношению к полученной доле или страха быть заложенным полиции.       Какая бы не была мотивация Бродяги, его дружба с Ганке, которого Майлз считал хорошим человеком и был уверен, что и здесь он такой, радовала.       Только они сошли к крыльца, как к Бродяге подлетели несколько взъерошенных и запыханных мальчишек — судя по тому, что ростом едва доходили ему до плеча, они были помладше; не успев отдышаться, они наперебой заговорили, хаотично размахивая руками в разные стороны, и Бродяга вскинул ладонь, призывая их к тишине, после чего склонил голову к плечу, переспрашивая, и нахмурился — между бровей пролегла глубокая складка, — когда услышал ответ. Стащив с себя пиджак, он всучил его и рюкзак Ганке, и резво, насколько мог, последовал за мальчишками, на ходу закатывая рукава рубашки и продолжая хмуриться, в то время как Ганке, выгнув бровь, проводил его взглядом и затем, привалившись спиной к перилам, вытащил телефон, полностью погружаясь в него. Несмотря на его беспечный вид, который означал, что мальчишки ничего по-настоящему серьёзного или пугающего не сказали, внутри у Майлза всколыхнулась тревога, осадком поднимаясь из живота в грудь и растекаясь тошнотой по горлу, и он, поправив маску и удостоверившись в своей невидимости, выстрелил паутиной, следуя за Бродягой и мальчишками к одному из переулков, где запрыгнул на стену здания и замер, вслушиваясь и всматриваясь, и потом двинулся по стене, приближаясь к Бродяге и мальчишкам, которые замерли в самой его глубине, где стояли мусорные контейнеры и был свален хлам, вроде просевшего и сожранного молью старого кресла, помятых коробок из-под бытовой техники и на удивление аккуратно выставленных пар поношенной обуви, словно тот, кто принёс её, хотел, чтобы бездомные, которые ошивались в таких местах, могли просто забрать их.       Внезапно раздался крик — прямо-таки душераздирающий вопль, от звука которого Майлз сперва дёрнулся и оцепенел, рефлекторно пригнувшись к стене, что почти распластался по ней, и видел, как мальчишки отпрянули назад, а один из них схватил другого за руку, стиснув с такой силой, что тот рванулся, высвобождаясь, и рявкнул на него, хотя и сам выглядел бледным, как мел. Крик всё звучал и звучал, до того истошный, что запросто можно было оглохнуть, и Майлз, выдохнув, рванулся с места, в пару мгновений приближаясь к ним, чтобы увидеть, как Бродяга, дёрнув головой, точно досадливо цыкал в своей уже знакомой манере, опустился на корточки и взмахнул рукой — в слух впечатался звонкий звук пощёчины, и затем крик разом смолк, как выключился, а Майлз помимо воли вздрогнул, явственно ощутив этот удар на себе — в конце концов, в его памяти были ещё свежи воспоминания о том, какая у Бродяги была тяжёлая рука.       Мальчишки тоже вздрогнули, однако ничего не сказали и даже не попытались остановить его, зато, когда Бродяга оглянулся на них и что-то пробормотал, шустро переглянулись между собой, точно сомневались, и трусцой двинулись прочь из переулка, замирая у самого выхода из него и внимательно, даже опасливо поглядывая по сторонам, будто караулили.       Тревога разбухла у Майлза в горле, становясь совсем с трудом переваримой, так что на миг померещилось, что ему не удастся удержаться на стене. Несколько секунд поглядев на мальчишек, он отвернулся и подобрался ещё ближе к Бродяге, вытягивая шею в стремлении рассмотреть, что происходило за мусорными контейнерами.       С громким вздохом проведя ладонью по лицу и потерев глаза, Бродяга опустился на корточки перед набитыми мусорными пакетами, на которых лежал незнакомый парень — лица не было видно из-за Бродяги, который склонился над ним, поймав взметнувшуюся вверх руку и крепко стиснув за запястье, а второй закатал рукав его толстовки. Парень не обратил на это ни малейшего внимания, дёргаясь и извиваясь всем телом, и только голову запрокинул, уставившись пустым распахнутым взглядом — зрачки были такими расширенными, что глаза казались чернильно-чёрными, как бусины — в тусклый кусочек неба, который было видно в узком пространстве между домами. На губах у него застыла блаженная улыбка, а рука, по-прежнему заключённая в хватку Бродяги, продолжала вздрагивать и трястись, пока тот, раздражённо шикнув, двумя пальцами провёл по его руке, остановившись у сгиба локтя, тёмного от усеивавших его кровоподтёков и точек от уколов.       Тошнота при виде этого усилилась, стянув горло до удушья.       — Солнце такое яркое-яркое — я бы хотел его лизнуть или... или... так жарко, жарко, жарко!.. — заговорил парень, и его голос, сорванный криком, звучал настолько хрипло, что в буквальности царапал слух, и чем дольше он говорил, тем сильнее раскрывал глаза, и начинало казаться, что они могли в любой момент перестать держаться и выпрыгнуть из глазниц. Как бы сильно не хотелось избежать этой мысли, но напрашивался лишь один вывод: парень был под кайфом, не осознавая ни того, что говорил, ни где он находился, ни кто находился рядом — это был первый раз, когда Майлз видел подобное, и от этого вся кожа покрылась мурашками, а кончики пальцев похолодели. Тем временем парень вскинул свободную руку и, рывком повернувшись, точь-в-точь неуклюжая марионетка, попытался дотронуться до лица Бродяги — тот сдавленно зашипел и мотнул головой, сбрасывая его руку, а парень ничуть не смутился и, также резко отвернувшись в другую сторону, снова сбивчиво забормотал: — Мы на карусели, да? Всё так кружится, кружится, кружится...       — Да-да, заткнись, — отрывисто бросил Бродяга, судорожно облизнув губы, и принялся оглядываться вокруг себя, словно искал что-то. — Maldito seas, меня достало уже возиться с тобой, maldito drogadicto.       Он определённо изрядно пополнил ругательный словарный запас Майлза за эти дни — от родителей за такие выражение можно было отхватить подзатыльник, а испаноязычных друзей у него не было, чтобы совершенствоваться в этом.       Не отпуская чужую руку, Бродяга потянулся в сторону и подобрал что-то с земли — сердце пропустило удар, когда, присмотревшись, Майлз понял, что это был шприц, и среагировал раньше, чем успел обдумать свои действия: прицепившись паутиной к зданию, он приподнял маску до носа и стремительно опустился, повиснув вниз головой прямиком напротив Бродяги, чтобы, став видимым, яростно выпалить:       — Что ты делаешь?!       Тот дёрнулся и, выронив шприц, покачнулся, приземлившись на задницу, а потом подорвался, вскочив на ноги, и крутанулся на пятках, оборачиваясь и попутно едва не врезав Майлзу локтем по лицу — было это специально или нет осталось загадкой, ответ на которую был последним, что его сейчас интересовало.       — А ты как думаешь? — зашипел Бродяга, сведя брови, и махнул рукой на парня, который всё ещё извивался на мусорных пакетах, продолжая бормотать и выкрикивать нечто бессвязное.       — Ты собирался вколоть ему что-то?! — шумно втянув носом воздух, собрался с силами и выдавил из себя Майлз — слова дались ему с огромными усилием, потому что, несмотря на почти утвердительный обвинительный тон, в глубине души он всё-таки надеялся, что ошибся и неправильно понял, но страх быть разочарованным продолжал трепетать между внутренностей, никак не отпуская, и Майлз стиснул челюсти, выжидающе и одновременно с надеждой уставившись на Бродягу.       Поначалу тот долго смотрел на него, а затем брови медленно поползли вверх, точно сперва он никак не мог осознать, что за вопрос прозвучал, а потом не мог поверить, что Майлз и правда спросил его об этом. Закрыв глаза, Бродяга выдохнул и вновь провёл рукой по лицу, поморщившись, а потом, подняв взгляд, прикусил губу и покачал головой, изо всех сил пытаясь удержаться от рвущегося смешка.       — То, что у меня во вселенной всё немного иначе, чем у тебя, ещё не означит, что я толкаю наркотики — и уж тем более не вкалываю их насильно, — откашлявшись, справляясь со смехом, но всё равно немного подрагивая голосом, выдохнул Бродяга. Ещё миг он смотрел на Майлза, а потом, вздохнув, отвернулся: — Значит, такого ты мнения обо мне. Буду иметь в виду, — с этими словами он снова присел на корточки рядом с парнем, который притих, и хмуро проверил сперва его дыхание, а затем — пульс.       Губы Майлза сложились в беззвучное «о», а на смену тошноте пришлось чувство вины — едкое и кислое на вкус, разлившийся по бокам языка, пощипывая их. Переминувшись с ноги на ноги и обхватив себя за плечи, он неловко уточнил:       — Ведёшь себя так, будто не впервые в такой ситуации.       Косой взгляд через плечо, который Бродяга кинул на него, вновь оказался красноречивее любых слов — удивительная способность одним только выражением лица давать понять абсолютно всё в такой ясности, как если бы объяснил всё на пальцах.       Повисшую неловкую тишину нарушило завывание полицейский сирен, которое раздалось вдалеке и стремительно нарастало в громкости по мере приближения, так что Майлз моментально стал невидимым, успев напоследок выдохнуть:       — Ты занимался таким, когда отец ещё был жив?       Бродяга, подскочивший было при звуке сирен и собравшийся было бежать из переулка следом за мальчишками, которые уже разлетелись в разные стороны стайкой испуганных воробьёв, аж качнулся на место, резко затормозив, и кинул в сторону Майлза настолько испепеляющий взгляд, что тому стало не по себе, вопреки невидимости, с которой всегда чувствовал себя максимально в безопасности. Полицейские сирены завывали уже совсем рядом, а по переулку запрыгали красно-синие блики, и Бродяга, прижав ладонь к раненому боку и поджав губы, бросился бежать — и Майлз рванул следом, пружинисто подскакивая на паутине и остановившись у самого выхода из переулка, чтобы посмотреть, чем всё закончится.       В свою очередь выскочив оттуда, Бродяга метнулся к Ганке, на ходу выхватывая у него вещи, и в пару широких шагов преодолел ступени крыльца, влетая в школу и бесцеремонно расталкивая всех на своём пути. Майлз проводил его взглядом и повернулся обратно к переулку, наблюдая за тем, как полицейские, выглядевшие ещё более усталыми и измотанными, чем в его вселенной, осмотрели парня, который к тому моменту окончательно затих, и принялись переговариваться между собой, а один со вздохом поднёс ко рту рацию, коротко сообщая о ситуации и вызывая скорую.       Тем самым убедившись, что всё было под контролем, Майлз оттолкнулся от угла здания, на котором сидел, и перескочил на здание школы, окончательно стянув с себя маску и прикрыв глаза, пока прохладный воздух, мягко колыхаясь в порывах ветра, ласково касался лица и помогал прийти в себя. За год в роли Человека-Паука ему довелось столкнуться со многими вещами, от неприятных, даже омерзительных, до откровенно жутких, однако ничто из этого не вызывало у него такой противоречивой смеси из страха, сочувствия и раздражения к одному человеку. Ещё более странным это делало жгучее чувство стыда, что поднималось в Майлзе всякий раз, как в памяти всплывали слова Бродяги: «Значит, такого ты обо мне мнения».       У Майлза было полное право думать о нём всё, что угодно, после их не самого приятного знакомства с ушибом на скуле после удара того, однако эта мысль нисколько не гасила стыд и желание извиниться, которое наверняка не имело никакого смысла и обязательно будет отвержено.       Бродяга не ответил на вопрос, но и без того было понятно, что он сталкивался с подобными ситуациями далеко не впервые, и это вынуждало задуматься о том, сколько раз ему доводилось видеть чужие мучения, боль, кровь и даже смерть. В том переулке он не выглядел растерянным и ни на секунду не замешкался — и Майлз боялся представить, что должно было сделать такие вещи будничными в его глазах.       Вполне возможно, и его раны были для него таким же само собой разумеющимся. Словно это было каждый день на протяжении всей его жизни.       — Что же ты такого сделал, что тебя так ранили? — вопрос был риторический и себе под нос, пока Майлз пробрался в школу, прыгая взглядом по сторонам в поисках Бродяги.       От звонка, огласившего школьный коридор пронзительной, что свело до боли зубы, трелью, Майлз встрепенулся — сердце учащённо заколотилось, а желудок скрутило в тугой узел. Хотя он и помнил о том, что сейчас не являлся учеником, и знал, что не был обязан спешить на урок, привычка к этому за годы учёбы настолько въелась в него, что горло сжало спазмом от дурацкого чувства вины, и даже невидимость не могла заставить его невольно сжиматься, когда мимо стали проходить учителя, одёргивая тех, кто задерживался у шкафчиков, и с явным трудом удерживаясь от того, чтобы не начать подпихивать их в спины, поторапливая разойтись по кабинетам. Всего пара секунд — и коридор стал абсолютно пустым, а тишина надавила на уши, и Майлз, спускаясь, задержал дыхание, касаясь пола сперва самым носком, а затем уже опираясь на всю ступню и до последнего держась за стену, избегая лишний раз шуметь.       Нужно было найти Бродягу — как минимум, для того, чтобы убедиться, что с ним было всё в порядке после той пробежки, и не успел Майлз подумать об этом, как раздалось тихое шиканье: порывисто обернувшись, он увидел Бродягу, который высовывался из-за двери и вертел головой по сторонам, хмуро осматриваясь, точно искал что-то, и Майлз открыл было рот, чтобы спросить об этом, когда тот, пожевав губу, зашептал:       — Ты тут, Паучок?       От прозвища сердце споткнулось само о себя и кувырком врезалось в рёбра, на миг выбив дух — слышать его от Бродяги было по-прежнему непривычно, чуть ли не дико, потому что звучало чересчур ласково, почти дружески, а они едва ли были друзьями, учитывая, что у Майлза не поворачивался язык примерить к ним даже слово «приятели», а если назвать знакомыми, то обязательно хотелось прибавить «вынужденно». Сглотнув, Майлз скользнул к нему и стал видимым, усмехнувшись, когда Бродяга вздрогнул от неожиданности его появления перед собой — впрочем, выражение его лица тут же стало непроницаемым, а округлившиеся было глаза сузились.       — Нужно обновить перевязку, пока не испачкал форму, — пробормотал Бродяга и отвёл полу пиджака, двумя пальцами оттянув джемпер, точно боялся, что кровь в любую секунду могла проступить на нём уродливой кляксой.       — Здесь?! — невольно вырвалось у Майлза громким восклицанием, и он, прихлопнув ладонью рот, судорожно осмотрелся по сторонам — из-за дверей кабинетов доносились приглушённые голоса, и при желании он мог, если бы сосредоточился, благодаря способности, различить, о чём именно шла речь на уроках, но, даже несмотря на царящую безлюдность, заниматься перевязкой прямиком в школе казалось рискованным.       — Не посреди коридора, конечно же, — фыркнул Бродяга, закатив глаза, и кивнул в сторону кладовки, в которой находился — только сейчас Майлз обратил внимание на то, что за его спиной виднелись черенки швабр и бутылки с чистящими средствами на полках: — Думаю, тут нормально будет.       — А бинты? Антисептик? Я, знаешь ли, аптечку с собой не таскаю, — Майлз скрестил руки на груди и выгнул с вызовом бровь.       — Возьмём в медкабинете, — тут же ответил, даже на секунду не задумавшись, Бродяга, словно бы заранее обдумал этот момент. Или ему уже приходилось прибегать к этому — огромное количество шрамов, вьющихся по всему его телу, и недавний случай в переулке подсказывали, что раны были для него обычным делом, так что и посещение школы с ними едва ли было чем-то новым, и это предположение отозвалось внутри очередной волной острого, болезненного сочувствия, что Бродяге приходилось жить подобную жизнь, когда не было возможности остаться дома и переждать, пока рана затянется, и что ему вообще приходилось заниматься чем-то настолько опасным.       — Он у вас есть? — часто заморгал Майлз, невольно вновь высоко подпрыгнув голосом от изумления, и скрещенные руки вздрогнули, расплетаясь. Ему успело показаться, что дела с лекарствами на Земле-42 совсем плохи — с другой стороны, едва ли в школьном медкабинете будут держать что-то серьёзнее, чем те же бинты с пластырем и антисептик. В его вселенной там даже таблетку от головной боли было не выпросить, что уж говорить о чём-то другом, хотя Бродяга и не упоминал, чтобы нуждался в том же обезболивающем — мысль сама собой потекла дальше, закручиваясь вокруг вопроса, действительно ли он не нуждался в этом или попросту привык терпеть боль и научился мастерски изображать, что чувствовал себя превосходно, в то время как на деле оно было отнюдь не так.       — И иногда даже работает, представляешь? — издал смешок Бродяга и склонил голову к плечу, заинтересованно рассматривая Майлза — должно быть, его вопрос прозвучал двояко, заставив подумать, что в его вселенной медкабинета в школе и вовсе не было, и это предположение вызвало желание тотчас вставить пояснения, что он имел в виду, и лишь в последний момент, когда слова уже были готовы вырваться, Майлз прикусил кончик языка, останавливая себя. Это не имело никакого смысла. Едва ли Бродяге было дело до того, как всё было устроено в его вселенной, а Майлза не должно было волновать, что тот подумает о нём — они действительно были вынужденно знакомыми, не более того. Ему не было нужды оправдываться или пытаться представить себя и свою вселенную в наилучшем свете, и Майлз, прогнав пару раз эту мысль в своей голове, всплеснул руками и выдохнул:       — Ладно, погнали.       Бродяга одобрительно хмыкнул, хотя Майлз был уверен, что другого ответа он и не ждал, а если бы получил, то в итоге всё равно уговорил бы — или заставил бы — помочь ему с тем, чтобы влезть в медкабинет, который тоже располагался ровно там же, где он был в школе Майлза. Не то чтобы он был до святости чистым и никогда тайно не забирался в неположенные места — достаточно было вспомнить то, как они с Питером влезли в Алхимакс, — однако они сделали это не с целью воровства, по крайней мере, не в прямом его понимании, да и оба были супергероями, пускай Майлз тогда едва стал им и совсем не чувствовал в себе ни силы, не уверенности.       Рядом же с Бродягой внутри зудело чувство, будто они собирались совершить настоящее преступление, и тот всячески способствовал подпитке этого чувство: добравшись до медкабинета, он бросил быстрый взгляд по сторонам коридора, после чего тронул дверную ручку, а когда та не поддалась — опустился на корточки перед дверью и принялся возиться с замком, сосредоточенно нахмурившись и поджав губы. Пальцы ловко управлялись с отмычками — то, что это были именно они, Майлз понял, когда сунулся ему через плечо посмотреть, и тут же отпрянул, громко выдохнув, потому что никогда прежде не видел их в руках ровесников, а грабители и взломщики, с которыми ему приходилось иметь дело, в счёт не шли, поскольку наличие у них отмычек было тем, что подразумевалось само собой. Он нисколько не удивился тому, что Бродяга умел вскрывать замки, и пропустил бы это мимо, если бы тот воспользовался скрепкой или чем-то в этом роде, но он вскрывал медкабинет именно отмычками, ещё и носил их с собой в школу, заставляя опять задумываться о том, как много сомнительных вещей ему приходилось делать.       — А я думал, что у тебя уже давно есть копия ключа, — пошутил Майлз, когда замок щёлкнул, и Бродяга, выпрямившись, толкнул дверь, входя в медкабинет.       — Одолжил кое-кому, — не оборачиваясь, откликнулся тот, и усмешка попросту стекла с губ Майлза, а сам он оторопело уставился на Бродягу в попытке понять, была ли это ответная шутка, но ни интонации, ни малейшие изменения в лице не дали подсказки. — Ay dios mío, чего ты застыл там? Иди сюда, — оглянувшись и увидев его всё ещё стоящим в дверях, прошипел Бродяга, а потом, когда Майлз, вздрогнув, послушно нырнул за ним в медкабинет, махнул рукой в сторону двери, в то время как сам принялся шарить по шкафам: — Следи, чтобы никого не было.       Уже отвернувшись к двери и приоткрыв её на тонюсенькую щёлочку, Майлз закатил глаза и беззвучно передразнил его. Ситуация вызывала очень знакомые ощущения — второй раз за день всплыли воспоминания о том, как они с Питером пробирались в Алхимакс, и тогда Майлз чувствовал себя таким же несуразным и зависящим от указаний другого человека, который понимал в том, что происходило, гораздо больше. Чем дольше он смотрел в коридор, неизменно пустой и тихий, тем сильнее уплывал мыслями, а взгляд терял фокусировку, и в лоб начинало глухо ударяться одно-единственное желание: выдохнуть и отдохнуть впервые за последние сутки или сколько там — если задуматься, то Майлз не имел понятия, сколько времени прошло с тех пор, как он нырнул в портал за Гвен, и количество случившегося за это время заставляло думать, что прошло несколько дней, хотя вряд ли на деле это было так.       В любом случае, он чувствовал себя уставшим до невозможности.       Когда Бродяга схватил его за плечо, Майлз дёрнулся и отшатнулся, налетая на дверной косяк — между лопаток прошило гулкой болью от удара, и он зашипел, в то время как Бродяга, прижимая к себе упаковку с бинтом и бутылочку антисептика, и сам чертыхнулся, отшатнувшись от него, после чего выплюнул:       — Успокойся, эй, ты почему такой дёрганный?       Если бы Майлз рассказал ему про всё, что пережил за последние долгие сутки, и что переживал каждую секунду, что находился на Земле-42, тот понял бы или высмеял и велел подобрать сопли?       С другой стороны, Майлз был таким переполненным всеми этими чувствами и мыслями, что ему было почти всё равно, что сказал бы Бродяга — выговориться, выворачиваясь наизнанку, лишь бы в груди и голове перестало быть настолько каменно-тяжело, показалось такой привлекательной идеей, что Майлз открыл рот и сделал до крайности глубокий вдох, живо представляя, как слова польются из него непрерывным потоком, и губы фантомно зазудели от того, насколько правдоподобной эта фантазия была.       — Ничего, — резко выдохнув, покачал головой Майлз и развёл руками, навесив на лицо беспечную улыбку: — Задумался.       Недоверчиво хмыкнув, Бродяга медленно обвёл его взглядом с ног до головы, что Майлз почувствовал себя в буквальности просвеченным насквозь, и дрогнул в руках в порыве обнять себя за плечи, прикрываясь — остановило лишь запоздало осознание того, насколько по-дурацки это будет выглядеть, становясь поводом для колких замечаний.       — Напомни никогда не брать тебя на дело, — в конце концов, обронил Бродяга и отвернулся, осторожно высовываясь из-за двери и оглядывая коридор, который всё ещё был пустым, и не раздалось ни единого звука чужих шагов или голосов, чтобы забеспокоиться. Кивнув скорее сам себе, чем Майлзу, он выскользнул в коридор и быстрым шагом направился в обратную сторону, не потрудившись даже окликнуть того и позвать за собой — само собой, Майлз не нуждался в такой подсказке, однако тот факт, что Бродяга словно бы принимал должным его присутствие и помощь, ни на секунду не сомневаясь в отказе, выводил из себя и поднимал изнутри сильнейшее раздражение — такое горячее, что могло выжечь в пепел внутренности.       — О, не то чтобы я хотел или согласился бы, — с едкостью заметил Майлз, выскакивая следом за ним, хотя на мгновение и заколебался, соблазнённый мелькнувшей на краю сознания мыслью задержаться и посмотреть, какова будет реакция, когда Бродяга обнаружил бы, что он не стал бежать следом, точь-в-точь преданный пёс, влекомый невидимой привязью.       Когда они поравнялись, то щека зачесалась от того, какой пристальный взгляд бросил на него искоса Бродяга, откровенно рассматривая и ничуть этого не стесняясь, и Майлз был вынужден призвать всю свою выдержку, чтобы не глянуть в ответ — в некотором смысле это было честно, ведь он и сам неприкрыто глядел на него в первую встречу, да и после, неспособный никак в полной мере осознать, что встретился с самим собой и в то же время — с совершенно другим человеком. Ловил ли Бродяга себя на этом странном чувстве сюрреалистичности, когда смотрел на него?       Спросить не довелось — не говоря уже о том, что Майлз и не собирался, — потому что они уже добрались до кладовки, и Бродяга уверенно нырнул в неё, безошибочно отыскивая выключатель — вспыхнувший над их головами свет был тускло-жёлтый, болезненный и никак не подходящий для того, чтобы осматривать и обрабатывать рану, но выбирать не приходилось. Стоило двери за ними закрыться, как Бродяга принялся раздеваться: пиджак полетел в сторону швабр, обречённо повиснув на одной из них, а джемпер он стянул через голову — рубашка задралась, обнажив поджарый живот, и Майлз невольно мазнул по нему взглядом, чтобы тут же увести его в сторону, однако скулы успели лизнуть жаром. Он не помнил, чтобы раньше был таким чувствительным к чужим раздеваниям: они с Ганке жили в одной комнате на протяжении года и часто переодевались в присутствии друг друга, не говоря уже о школьной раздевалке на физкультуре, и Майлз никогда ни за кого не цеплялся так взглядом — разве что, сравнивая чужое телосложение со своим в попытке найти повод гордиться собой, но при этом он не смущался, как это происходило сейчас.       Может быть, об этом стоило подумать.       Другое дело, что у Майлза сдавливало горло до удушья, стоило попытаться закопаться глубже в самого себя, и проще было оставить всё так, как есть.       В конце концов, он ведь здесь ненадолго.       Пока он сверлил пустым взглядом угол кладовки, Бродяга наскоро и без запинки разобрался с пуговицами на рубашке, после чего распахнул и приспустил её, оставив висеть на одном плече и открыв раненный бок. Шумно втянув носом воздух, Майлз приблизился к нему — строго говоря, всего-навсего качнулся в его сторону, поскольку теснота кладовки не позволяла особенно держать дистанцию — и наклонился, бережно пробегаясь пальцами по размахровившемуся краю бинта, чтобы затем осторожно подцепить ногтями кончик пластыря и медленно, стараясь причинить как можно меньше боли, снять его.       — Я не сломаюсь и не расплачусь, если ты просто сорвёшь его, — нетерпеливо заметил Бродяга — всё то время, что Майлз возился с отклеиванием пластырей, только благодаря которым перевязка и держалась до сих пор, его рука, опущенная вдоль туловища, слабо подрагивала, а пальцы цеплялись за штанину, то и дело слабо сжимая ткань и тут же отпуская, что выдавало болезненность ощущений от прикосновений к чувствительной коже вокруг раны.       Именно поэтому, никак не дав понять, что услышал его, Майлз продолжил всё также осторожно отклеивать пластырь, а затем не менее бережно подхватил бинт и плавно убрал его, следя за тем, чтобы нити, которые могли приклеиться к ране, не потянулись следом, причиняя ещё больше боли.       Рана выглядела влажной — кое-как схватившаяся утром корочка треснула и разошлась от того, как стремительно, словно был совершенно здоров, Бродяга бросился убегать из переулка, ещё и взлетая вверх по крыльцу школы и пропихиваясь через непрерывный поток других учащихся, так что глупо было надеяться, что это пройдёт незаметно для его состояния.       — Можно сказать, что ты добегался — с усмешкой вырвалось у Майлза раньше, чем успел осмыслить и взвесить эту реплику, и уже спустя секунду он распахнул глаза и охнул, закусив губу, однако было поздно: стоило лишь поднять взгляд, чтобы наткнуться на хмурое лицо Бродяги, который смотрел на него сверху вниз и, как показалось по задумчивому взгляду, всерьёз взвешивал намерение сейчас же врезать Майлзу — положение как раз было удачным для того, чтобы отвесить ему размашистый удар коленом в челюсть.       Растянутое до бесконечности мгновение они смотрели друг на друга, а потом Бродяга, цыкнув, отвернулся и задрал повыше подбородок:       — Отстойные у тебя шутки.       Майлз хмыкнул и пожал плечами — так и подмывало сказать, что в его вселенной никто не жаловался на них, но не то чтобы это было правдой, потому что родители зачастую скорее неловко улыбались и старались изобразить искреннее веселье, хотя искренне они только не понимали его приколов или строго цыкали, если они граничили с чёрным юмором, а Ганке временами был слишком серьёзным, начиная препарировать их, если находил малейшую натяжку, и это вынуждало в следующий раз колебаться, стоило ли озвучивать шутку вслух.       В общем-то, теми, кто действительно не жаловался на шутки Майлза, были Гвен и Питер.       Закусив щёку и нахмурившись, Майлз удержался от каких-либо замечаний в ответ и потянулся к бутылочке с антисептиком, одной рукой откручивая разболтанную крышечку — видимо, пользоваться им приходилось часто, потому что пришлось в буквальности вытряхивать последние капли, аккуратно размазывая их по краям раны чистым кончиком предыдущей перевязки. На этот раз Бродяга вёл себя гораздо тише: запрокивнув голову и стукнувшись затылком об одну из полок, резко выдохнул, а живот вздрогнул и поджался — тогда же на мгновение замер и Майлз, прислушиваясь к его реакции, но, когда ничего больше не произошло, продолжил обрабатывать рану, ещё медленнее и осторожнее касаясь её. Руки уже не подрагивали и не наливались слабостью, а двигались быстро и уверенно, и пачка бинта разорвалась также без труда и лишнего копошения, так что мама могла бы им гордиться, потому что до этого в голове всплывали только воспоминания о её тяжёлых вздохах и едва заметно поджатых губах, когда он забывал вытащить к вечеру курицу из заморозки или забрасывал стеклянную бутылку из-под газировки в обычный мусор, после вынужденный заново выслушивать лекцию о важности сортировки мусора.       И всё-таки, несмотря на то, с какой лёгкостью Майлзу удавалась перевязка, атмосфера в воздухе витала странная: в груди поселилось стойкое ощущение, что они делали нечто запрещённое, и сердце громко и учащённо билось, точь-в-точь секундомер, который беспощадно напоминал, что времени мало — в любой момент в кладовку могла заглянуть уборщица, и они наверняка отпрянули бы друг от друга, точно застигнутая врасплох парочка.       «И придётся оправдываться насчёт того, откуда кровь», — напомнил себе Майлз, на миг притормозив и перестав обматывать бинт вокруг туловища Бродяги, на что тот вопросительно промычал, опустив взгляд, и выгнул бровь, когда Майлз мотнул головой и продолжил вести бинт, слой за слоем накладывая его на кожу, а после разрывая и наспех завязывая, после чего схватился за пластыри, с шиканьем подцепливая плёночку с них, и аккуратно приклеил по краю бинта, чтобы тот точно удержался на месте и не сполз до возвращения домой.       Раздался звонок, и они одновременно вздрогнули и замерли, затаив дыхание, пока он разрывался, ввинчиваясь своим дребезжанием в уши, чтобы в них продолжило остаточно звенеть даже после того, как тот замолк. Выдохнули тоже одновременно — затянув до конца узел на бинте и ещё раз пройдясь пальцами по пластырям, проверяя, чтобы крепко приклеились, Майлз встал и отшагнул, насколько это позволяло пространство кладовки, а Бродяга поспешно принялся одеваться, ловко высунувшись обратно в рукав рубашки и безошибочно быстро застёгивая пуговицы на ней. Джемпер и пиджак оказались на нём в считанные секунды — швабра, с которой он сдёрнул пиджак, качнулась вместе с ведром, в котором стояла, и то глухо ударилось о пол дном, возвращаясь на место. Развернувшись к двери, Бродяга наклонился к ней, прислушиваясь, и опустил ладонь на ручку, точно готовился в любой момент выйти — и когда голоса учащихся не просто зазвучали издалека, но заполнили собой всё пространство, загудев, точь-в-точь пчелиный улей, он и правда потянул дверь на себя, выскальзывая в открывшееся узкое пространство. Майлз, тут же став невидимым, собрался было следом, но Бродягу окликнули — и тот мигом захлопнул за собой дверь, так что Майлзу в буквальности прилетело ею по лицу, заставив отшатнуться и прижать ладони к лицу, сдавленно застонав от того, с какой силой зазвенело во лбу.       Проскочила мысль, что Бродяга сделал это специально, ведь знал о способности того становится невидимым, и единственным оправданием могло служить только то, что от неожиданности он забыл об этом.       — Мы сегодня собираемся посидеть, как обычно. Ты с нами? Гвен тоже будет, — раздавшийся совсем рядом мужской голос был незнакомым — такой низкий, что, мерещилось, воздух вибрировал, когда он звучал, и воображение мигом нарисовало высоченного широкоплечего парня из числа тех, кто обыкновенно ведёт себя спокойно, однако стоит взбесить — и единственным спасением от разбитого одним ударом носа станет способность как можно быстрее бежать.       — Без меня, — промычал Бродяга, не дав себе и секунды на размышления, точно заранее знал, о чём тот спросит — не исключено, что вне этих тусовок они и не общались, и Майлз искренне завидовал таким людям, которые не ловили сиюсекундную привязанность к каждому, кто проявлял к ним минимальную любезность, и могли довольствоваться коротким временем вместе на тусовках, но вне них не стремились сближаться, словно чувствовали себя уже достаточно цельными сами по себе.       Собеседник Бродяги громко фыркнул, и было слышно, как звякнули замки и брелоки на рюкзаке, который он поправил, прежде чем протянуть:       — Ты и прошлые два раза пропустил. Если будешь столько учиться, то мозги совсем сварятся, — замки и брелоки снова зазвенели. — Удели немного времени друзьям уже.       — Я же сказал, что… — начал было Бродяга, моментально взлетев голосом, будто размахнулся отвесить оплеуху, но вдруг осёкся, и Майлз озадаченно свёл брови, не понимая, к чему была эта пауза. Что бы не подразумевалось под их «посидеть, как обычно», едва ли это было то, что Бродяга мог себе позволить в его состоянии — скорее всего, там обязательно будет либо алкоголь, который с его раной ни в коем случае нельзя пить, либо что-то незаконное, а второй раз за день пробежаться, только на этот раз от полиции, он едва ли сможет без последствий. — Хорошо, я приду, — в разы спокойнее произнёс Бродяга, и его собеседник одобрительно загудел с увесистым хлопком по плечу, при звуке которого Майлз вздрогнул и, выпрямившись, недоумённо и вместе с тем разъярённо уставился на дверь, не в силах поверить в то, что Бродяга и правда собирался отправиться на какую-то сомнительную тусовку, в то время как ему не помешало бы отлежаться дома.       В ладонях закололо — далеко не так, как бывало от волнения, а всамделишно, точно кусались электрические разряды, и Майлз, опустив взгляд, оцепенел при виде того, как его руки потеряли отчётливость контуров, идя цветастой рябью, и всё тело разом напряглось в ожидании болезненного сбоя. Тот не заставил себя ждать: стиснув челюсти с такой силой, что, померещилось, зубы должны были треснуть и рассыпаться в крошку, Майлз зажмурился и сдавленно застонал, когда его мотнуло из стороны в сторону, а каждый орган в теле совершил кувырок, кое-как встав на место, и от испарины, выступившей по всему телу, костюм прилип к телу вторым слоем кожи. Тяжело дыша, Майлз привалился лбом к двери, забив на тот факт, что она могла в любой момент распахнуться, а он — в буквальности вывалиться под ноги Бродяги.       У Майлза не было времени ждать, пока тот будет шляться по тусовкам, мешая ране заживать.