На дне терпения оседает золото

      Он никогда бы не подумал, что опостылевший жёлтый однажды привлечёт его внимание. Он устал от однообразия пейзажей, полных одними песчаными барханами, лишь изредка, местами разбавленных яркими сине-зелёными оазисами. Даже в столице всё было жёлтым – от стен зданий до утрамбованного в дороги песка. Убранство дворца пестрело нарочитостью золотых орнаментов, ваз и статуй. С трудом выращенные аджиленаховые пальмы тоже покачивали желтоватыми листьями. Эту унылую монохромность разбавляли лишь редкие красные, синие, зелёные, пурпурные пятна – на жёлтом выделялись занавески, пуфы, подушки и всё, что можно было как-либо окрасить в другие цвета. Но мёртвый песочный доминировал, затмевая собой всё остальное.       Он не мог и предположить, что растрёпанная копна пшенично-жёлтых волос, резко выбивавшаяся из привычной вереницы темноволосых макушек, притянет к себе его взгляд. И взгляд этот совершенно не захочется отвести.       Аль-Хайтам сидел на своём кричащем золотом (а может, лишь позолоченном – ему было плевать) троне и без интереса снова блуждал взглядом по очередной дюжине наложников, которых опять и опять, раз за разом приводили к нему старейшины. И сколько бы он ни говорил, сколько бы раз ни отсылал всех без исключения, сколько бы ни пренебрегал необходимостью выбрать хотя бы одного, каждые три месяца в его дворце устраивали это лишённое всякого смысла и гуманности представление. Старейшинам было виднее. Старейшинам было нужно, чтобы их правитель избавился наконец от закрепившегося статуса закостенелого одиночки и избрал себе хотя бы одного наложника. А за одним мог последовать и второй. И третий. Но аль-Хайтам оставался безразличным даже к самым красивым юношам Сумеру, к экзотичным инадзумцам, которых – одни Архонты знают как – доставляли к нему в пустыню, и даже к утончённым фонтейнцам. Он просто игнорировал всех.       Пока не увидел его.       В толпе одурманенных пленников он казался заблудшей райской птицей. Его место было явно не здесь – бледная, непривычная к суровому пустынному солнцу кожа, на плечах и лице покрывшаяся красными пятнами солнечных ожогов; отличная от традиционных сумерских одеяний одежда (вернее, то, что от неё осталось); но самое главное – взгляд. Подёрнутые наркотической поволокой алые глаза даже сквозь дурман смотрели зло и надменно. Не было в нём страха или благоговейного трепета, которым награждали аль-Хайтама все (несостоявшиеся) наложники.       Вероятно, он не был местным. Скорее всего – даже не из тропиков. Все в Сумеру знали об обычаях пустынных правителей. Но мало кто знал о том, как нынешний король отличался от своих предшественников. Все пленники понимали, пред кем они стоят и чем их опоили до того, как ввести в тронный зал, – но не этот чужеземец. Лихорадочный румянец уже начал пробиваться на грубо обласканных солнцем щеках, однако осознание к нему ещё не пришло.       Аль-Хайтам не хотел видеть его таким. Он не хотел, чтобы другие видели.       Но даже король не мог переписать традиции.       Дождавшись ленивого взмаха его руки, слуги отодвинули стеклянные панели, скрывавшие за собой висячий сад. Аль-Хайтам со вздохом поднялся со своего трона и в окружении свиты направился вглубь оранжереи. Проходя мимо светловолосого пленника, он на мгновение замешкался. Захотелось прямо сейчас, сразу, без смотрин увести его в свои покои и скрыть от похотливых взглядов жрецов и старейшин. Но такое грубое нарушение пусть и варварских, но традиций, несомненно повлекло бы за собой пересуды, допустить которые аль-Хайтам не мог.       Лишь после того, как король расположился на подушках и принял протянутый ему бокал вина, слуги завели пленников. Более стойкие из них недоумённо оглядывались по сторонам. Сведущие в дворцовых обычаях, они ожидали, что их отведут в место, больше похожее на спальню, но никак не в один из знаменитых висячих садов столицы. Аль-Хайтам незаметно наблюдал за чужеземцем и в его уже затуманенном взгляде заметил проблески интереса, похожего на профессиональный. Он с сожалением подумал о том, что вскоре сознание незнакомца наполнится отвращением к этому уникальному для пустыни прекрасному месту.       Висячий сад был гордостью столицы. Помимо пальм и редких пустынных кустарников здесь собрали коллекцию тропических растений, привезённую прямиком из сумерских лесов. Но особенно выделялись редкие лианы, встретить которые можно было лишь в чащах Гандхарвы. И именно к ним, пока ещё неподвижным, слуги повели наложников. Одурманенные отваром из незрелых плодов красноплодника, к этому моменту они уже теряли способность мыслить здраво. Аль-Хайтам видел, как у всех, включая чужеземца, участилось дыхание; как судорожно невольники дёргали связанными руками, словно пытаясь сбросить с себя мешавшие верхние одеяния; как сознание медленно покидало их, уступая место разгоравшейся ярким пламенем похоти. Не утруждая себя церемониями, слуги разрезали ненужную больше одежду и усадили несопротивлявшихся пленников на зелёное полотно переплетённых лиан.       Уникальность этих растений заключалась в неожиданном свойстве – мускусный аромат человеческого возбуждения действовал на них подобно афродизиаку, провоцируя к своего рода совокуплению с неудачливой жертвой. Идеальный способ демонстрации возможностей потенциальных королевских любовников.       Словно обладая сознанием, лианы зашевелились и потянулись в сторону изнывавших от вскормленной снадобьем похоти пленников. Плотные упругие стебли оплетали не дававшие отпора тела, разводили в стороны ноги, оглаживали разгорячённую кожу, тянулись к обнажённой возбуждённой плоти. Без особого интереса аль-Хайтам скользил взглядом по выгибавшимся в экстазе невольникам, обвитым ярко-зелёными лозами. Лишённые присущего людям стыда, растения показывали свою добычу, не скрываясь проникали, наполняли, опутывали и двигались внутри. Воздух в саду наполнился всхлипами и стонами, которые резали слух молодого пустынного короля. Но он должен был досмотреть представление до конца, чтобы затем сделать выбор.       И хоть ему хотелось брезгливо отвернуться от столь бесстыдной картины, он продолжал наблюдать за тем, как в объятые истомой тела погружаются толстые концы стеблей; как более тонкие и упругие лозы тянутся и обхватывают истекающими соком бутонами напряжённую в искусственном возбуждении плоть. Всё это он видел уже не в первый раз. Пленники изгибались, стонали, молили о большем, с помощью распутных растений показывали себя, но никто и никогда ещё не привлекал внимание аль-Хайтама. Каждый раз он молча уходил в свои покои один, оставляя на старейшин заботы о несостоявшихся любовниках. Но жизнь внесла коррективы в привычную утомительную церемонию.       Аль-Хайтам вновь выловил взглядом светловолосого чужеземца и заворожённо уставился на него. Лианы оплели его руки, вытянув их кверху и практически подвесив его в воздухе. Несколько тонких гибких веточек дразнили его член, обвиваясь вокруг него спиралью, а между щедро залитых липким соком ягодиц толкался толстый упругий стебель, вырывая из груди юноши звуки столь сладострастные, что аль-Хайтам почувствовал, как собственный член напрягается под складками шаровар. Почувствовав лёгкую щекотку в затылке, он посмотрел в лицо чужака и тут же столкнулся с горящими, красными как киноварь глазами. Не в силах отвести от него взгляда, аль-Хайтам всматривался в эти глаза, с досадой понимая, что видит в них лишь отголоски жгучей ненависти и отвращения. Неспособный совладать с дурманом, возбуждающим тело и разум, этот пленник всё же сумел сохранить крупицу рассудка. К несчастью для него, он прекрасно осознавал, что именно сейчас с ним происходит, но контролировать реакции собственного тела не мог, и всё, что ему оставалось, – это принимать постыдное удовольствие, выставляя себя напоказ перед пустынным королём.       Настойчивые растения как будто стремились огладить всё тело чужеземца. Лишёнными листьев ростками они неспешно поднимались по его груди, задевая растревоженные соски, наверняка вызывая острые вспышки в воспалённом сознании невольника – аль-Хайтам наблюдал, как опутанное стеблями тело выгибается в судорогах удовольствия, запоминал, фиксировал каждую его реакцию. Одна из лиан толкнулась плотно сжатым бутоном в приоткрытый рот чужеземца, и аль-Хайтам едва удержался от того, чтобы не стиснуть свой член через ткань, представляя себя на месте этой распутной лозы. По подбородку пленника стекала перемешанная с соком слюна, каплями срываясь на поджавшийся живот; плотные стебли жадно трахали его, не давая даже намёка на передышку; тонкие веточки щекоткой струились по напряжённому члену. Приглушённые бутоном стоны хрипло вырвались из груди безвольного юноши, когда растение наконец заставило его бурно излиться, но сладострастная пытка к финалу не подошла. Тропическим лианам была неведома усталость, и они продолжили терзать свою жертву поглаживаниями и толчками.       Остаток церемонии аль-Хайтам провёл, не отрывая взора от одного конкретного человека. Собственное возбуждение требовало к себе внимания, и никто бы не осудил его, если бы он захотел расправиться с этим, глядя на откровенное представление, но дикие нравы своего народа были чужды аль-Хайтаму, поэтому он терпеливо ждал, когда всё закончится. Приковавший к себе его внимание юноша едва ли оставался в сознании; его стоны сменились тихим хныканьем – на большее сил у него не было. Доведя его до уже далеко не первого – в этот раз сухого – оргазма, лозы неторопливо принялись ослаблять свои путы, отпуская наконец измученного пленника. Стимулирующее действие отвара из красноплодника подходило к концу, лианы насытились уже не единожды пролившимся на них семенем молодых мужчин и выпускали жертв из своей крепкой хватки. Обессиленные тела, измождённые долгой пыткой удовольствием, без чувств опустились на теперь уже недвижное зелёное покрывало. Королю надлежало сделать выбор.       Привыкшие к тому, что их король всегда молча покидает сад, старейшины взбудоражено встрепенулись, когда аль-Хайтам указал пальцем на измученного светловолосого юношу.       – Владыка желает удостовериться… – заискивающе начал один из жрецов, но аль-Хайтам не дал ему договорить:       – Нет.       – Но вдруг повелителя не удовлетворит… – попытался закончить свою мысль жрец и вновь был прерван раздражённым взмахом руки.       Не удостоившихся внимания короля грубо вздёрнули под локти и выволокли прочь из сада. Не было больше нужды церемониться с ними.       Аль-Хайтам резко поднялся со своего места, благодаря всех Архонтов за мешковатые штаны и длинные туники, которые он вынужден был носить. Его острое, практически болезненное возбуждение оказалось скрыто от любопытных взглядов жрецов и старейшин, что помогло сохранить его образ отстранённого и безразличного даже к плотским утехам правителя. Ничего постыдного в том, чтобы распалиться, глядя на извивавшиеся от наслаждения тела, не было, однако аль-Хайтам не терпел демонстрации собственных эмоций перед подданными.       Отказавшись от помощи и сопровождения, он сам обернул в шёлковое покрывало своего… Любовника? Пленника? Наложника? Как он теперь должен называть этого человека? Измотанный, растрёпанный, покрытый потом и соком растения, с потёками собственного семени на бёдрах, он всё равно виделся аль-Хайтаму доселе невиданным совершенством. Жрецы и слуги, не скрывая любопытства, наблюдали за тем, как их правитель бережно укутывает разомлевшее тело в ткань и поднимает на руки. Покидая сад, аль-Хайтам не видел, как переглядываются и перешёптываются его подданные, довольные тем, что наконец смогли угодить повелителю.       Войдя в королевские покои, аль-Хайтам осторожно уложил свою ношу на постель и приказал слугам наполнить ванну и убираться прочь. Он не мог позволить, чтобы к нему прикасался кто-то ещё, чтобы кто-то ещё видел его обнажённым, уязвимым и беззащитным. В груди зарождалось чувство собственничества к этому пока незнакомому человеку. Захотелось уберечь его от целого мира, смыть воспоминания о перенесённом им унижении. Захотелось осыпать его золотом и цветами, лишь бы вымолить у него прощение за этот кошмарный день. Захотелось оставить его рядом с собой навсегда.       Когда ванна была готова, аль-Хайтам так же бережно опустил юношу в горячую, пахнувшую маслом сумерских роз воду. Слуги попытались уговорить его позволить им самим омыть пленника и привести его в порядок, но аль-Хайтаму достаточно было лишь смерить их взглядом, чтобы те в страхе удалились и впредь не беспокоили его, пока он сам их не позовёт. Оставшись наедине с пребывавшим без сознания чужаком, он наконец позволил себе расслабиться. Всё закончилось, и теперь у него были другие заботы.       Почувствовав окутавшую его тёплую влажность, пленник сдавленно простонал, но не проснулся. События сегодняшнего дня слишком вымотали его, и теперь организм восстанавливался в спасительном забытьи. Поддерживая одной рукой, второй аль-Хайтам принялся аккуратно омывать его тело, мягкой мочалкой стирая с него следы пережитого за этот долгий-долгий день. Кожа незнакомца была мягкой и ухоженной, бледной, словно не знавшей палящего солнца Сумеру. Россыпь мелких родинок украшала его спину, складываясь в причудливые созвездия. Потемневшие от воды волосы уже не ослепляли своим солнечным цветом, но всё равно оставались того невероятного оттенка жёлтого, на который вопреки всему хотелось смотреть вечно. Дрожавшие кончики чёрных ресниц блестели рыжиной – видимо, всё же в пустыне чужеземец провёл не один день, и они успели выгореть на солнце. Аль-Хайтам подумал, что построит для него самую роскошную беседку в центре оазиса, чтобы скрыть его от коварных солнечных лучей – те больше никогда не опалят его нежную кожу, не выжгут до белого цвет его волос.       Не без труда закончив с омовением, аль-Хайтам завернул своего невольного… соседа в полотенце и, обтерев насухо, вновь опустил на постель, ниже пояса укрыв лёгким покрывалом. Тот был так измотан, что за всё время, прошедшее с тех пор, как аль-Хайтам забрал его из висячего сада, ни разу не просыпался. Аль-Хайтам счёл это добрым знаком, подаренной небесами возможностью ближе рассмотреть того, кого так неожиданно выбрало его до этого дня закованное в камень сердце.       Он уже не был юнцом, но и мужчиной назвать его не хотелось. Весь утончённый, но скрывающий под своей обманчивой хрупкостью сильные натренированные руки, привыкшие к долгой ходьбе ноги и, как было видно по мозолям, не боявшиеся труда ладони. И как же он мог оказаться среди десятка молодых людей, выбранных для пустынного короля с определённой, низменной целью?       Получив наконец возможность рассмотреть незнакомца вблизи, аль-Хайтам заскользил взглядом по неприкрытому тканью телу. Докрасна обгоревшие плечи уже начинали шелушиться. На рёбрах он заметил свежие синяки. На обоих запястьях чужака алели глубокие следы от верёвок. Если бы его руки связали только во дворце, отметины не были бы такими яркими и воспалёнными. По всему выходило, что его похитили, скорее всего, хотели продать и, видимо, избивали, чтобы не сопротивлялся, но предусмотрительно не били по лицу – чтобы не портить «товарный вид». Аль-Хайтам усилием воли подавил поднимавшийся в груди гнев. Как ни пытался он искоренить жестокие, варварские привычки пустынного народа, чего-то он до сих пор изменить не мог. Оставив себе мысленную пометку разобраться в этой истории позже, он глубоко вдохнул, успокаивая свои эмоции. Он непременно найдёт и накажет тех, кто посмел причинить вред этому человеку, но сначала позаботится о нём самом. Следы, оставленные похитителями, словно делали его в глазах пустынного короля несправедливо истерзанным мучеником. Чтобы больше не бередить свои растревоженные неприятным озарением чувства, он отвёл взгляд от повреждённых запястий.       Аль-Хайтам сидел на коленях у кровати и любовался прекрасным лицом, жалея, что не может сейчас рассмотреть похитившие его разум карминовые глаза. Едва ли не впервые в жизни почувствовав неуверенность в собственных действиях, он медленно приблизился к закрытым векам чужеземца и оставил на них лёгкие поцелуи, тут же почувствовав, как щёки заливает стыдливый румянец. Оставшиеся за дверью его покоев старейшины и слуги наверняка ожидали, что он тут же воспользуется бессознательностью наложника по назначению, и от мысли об этом его передёрнуло в отвращении. Казалось неправильным даже просто прикасаться к нему, пока он был без сознания, не говоря уже о большем. Но он всё равно не смог побороть искушение и прижался губами к раскрытой ладони лежавшего в его постели юноши.       В глубине души аль-Хайтам, конечно, понимал, что всё это – неправильно. Он решительно осуждал эту дикую традицию, это условие, что владыке необходимо иметь наложников, придуманное когда-то давно, но не забытое и по сей день. Но он не мог бороться с запутанным клубком новых чувств и эмоций, которые охватили его, едва он взглянул в ярко-красные пылающие глаза. Вновь поддавшись порыву, он прижался щекой к ладони чужеземца и на миг представил, что это ему дарят ласку, а не он сам наслаждается украденными касаниями. Аль-Хайтаму хотелось поверить в то, что это возможно, что не сразу, но однажды чужеземец начнёт улыбаться ему, подставляться под его поцелуи, обнимать его… Горькая усмешка тронула губы пустынного короля.       День клонился к закату. Аль-Хайтам позволил себе полюбоваться прекрасным юношей ещё немного, рассчитывая вскоре тоже отойти ко сну, чтобы скорее встретить новый день. Но пока Архонты благоволили королю крепким сном чужеземца, он не мог сдержать новое для себя желание касаться и упоённо, самыми кончиками пальцев водил по его лицу и мягкости завороживших его волос.