На дне терпения оседает золото

      Сухой пустынный ветер прорывался сквозь неплотно задёрнутые занавеси на окнах в королевских покоях. Привыкший вставать с рассветом, аль-Хайтам распахнул глаза и тут же повернул голову в сторону всё ещё мирно спавшего на его постели человека. Тот пробыл без сознания весь вечер и всю ночь, ни разу не очнувшись. Аль-Хайтам облегчённо вздохнул, увидев, что он всё ещё не один. Стража, конечно, не дала бы пленнику сбежать, но всё это могло добавить лишней суеты.       Он не строил иллюзий насчёт этого молодого мужчины. Никакого огня страсти, обещаний вечной любви и прочей приторной радости. Аль-Хайтам не был искушён, но не был он и глупцом. Человек, лежавший на его постели, не примирится со своей участью так просто. И к его первому пробуждению в качестве королевского наложника надо подготовиться, чтобы… чтобы хоть отчасти компенсировать ему те страдания, которые он пережил по пути от своей старой жизни до этих покоев.       Не удержавшись, аль-Хайтам придвинулся ближе и зарылся носом в волосы на его макушке. К аромату сумерских роз и падисар, маслами которых вчера он сам натирал его кожу и пряди, примешивались едва уловимые нотки сандала. Контраст лёгкого цветочного запаха с глубокой пряностью на мгновение выбил из головы молодого короля все мысли. Даже не просыпаясь, незнакомец продолжал поражать его в самое сердце.       Оставив лёгкий поцелуй в его волосах, аль-Хайтам выпутался из простыней и вызвал слуг. Велев не издавать ни звука, чтобы – не дай Архонты – не потревожить сон чужака, он распорядился приготовить ванну для утреннего омовения и подать завтрак. Запоздало вспомнив, что одежду чужеземца оставили оборванными лоскутами на полу оранжереи, он также велел подготовить для него несколько новых нарядов. Позже, когда тот проснётся, аль-Хайтам вызовет портного, чтобы снять мерки и заказать для него самые роскошные одеяния, какие он только захочет.       Наспех приняв ванну, опасаясь пропустить пробуждение чужеземца, аль-Хайтам облачился в привычные чёрно-изумрудные шаровары и тунику. Белые с жёлтыми вставками церемониальные одежды он ещё накануне потребовал убрать долой и навсегда скрыть от его глаз. Хотелось сжечь, уничтожить любые напоминания о вчерашнем дне, чтобы лишний раз не травмировать поневоле попавшего в его дворец чужака.       Он всё ещё спал. Это давало аль-Хайтаму возможность собраться с мыслями, подумать, что скажет ему, когда алые глаза наконец распахнутся. Устроившись в кресле с книгой, которую он взял больше для вида, аль-Хайтам не сводил глаз с объятого сном юноши. Нестерпимо хотелось вновь прикоснуться к нему, позволить себе больше, чем невинные поглаживания лица и волос, хотелось наконец услышать его голос, а не искажённые неестественной похотью стоны. Хотелось узнать его имя. Он был рад награждать его в своих мыслях витиеватыми эпитетами, но все они, хоть и могли выразить чувства, обезличивали человека, к которому относились.       Уйдя с головой в свои мысли, аль-Хайтам пропустил момент, когда ресницы чужеземца затрепетали, сбрасывая сонный морок. Из раздумий его вырвал шорох простыней, на которых завозился пленник.       – Ты проснулся, – не узнавая свой голос, проговорил аль-Хайтам, во все глаза глядя на человека в постели.       Того стремительно покидала сонная нега. С пробуждением пришли воспоминания о вчерашнем дне и понимание того, где и с кем он находится. Осознав, что он полностью обнажён, чужеземец рывком сел на постели и потянулся к простыням, чтобы скрыть под ними своё тело от, как он думал, голодного взгляда напротив. Голова кружилась от слишком долгого сна и сильного стресса, безумно хотелось пить, но ещё сильнее – вырваться из этой спальни, этого дворца, этой проклятой пустыни.       Аль-Хайтам встал и, взяв со стола стакан, подошёл к постели.       – Вода с лимонником и мятой. Выпей. Ты обезвожен, – он протянул чужеземцу стакан, всеми силами стараясь не смотреть туда, где меж складок простыни выглядывало его бедро.       Невзирая на мучившую его жажду, пленник выбил стакан из ладони аль-Хайтама и отполз от него на другую сторону кровати.       – В Бездну… – в пересохшем горле запершило, и он закашлялся, – твою воду.       – В пустыне каждая капля воды – на вес золота, пожалуйста, больше не трать её попусту и просто выпей, – аль-Хайтам невозмутимо отошёл к столику, на котором стояли завтрак и кувшин с водой, и наполнил ещё один стакан.       Внешняя отстранённость скрывала мечущий искры пожар в его душе. Все заготовленные речи вылетели из головы и потеряли свой смысл. Одно лишь действие сразу дало понять, что этот человек порывист, хаотичен, спонтанен, и никакая подготовка не поможет наладить с ним контакт.       Второй стакан, к счастью, не постигла та же печальная участь. Всё ещё недоверчиво глядя на аль-Хайтама, пленник залпом осушил воду и бесцеремонно протянул руку, словно требуя добавки. Аль-Хайтам подчинился и налил ему ещё.       Однако надежды на спокойную беседу рухнули, стоило ему лишь взглянуть в красные глаза, в которых не отражалось ничего, кроме ярости.       – Как… как твоё имя? – запнувшись, на выдохе спросил аль-Хайтам, забирая у пленника пустой стакан.       – Не всё ли равно, как меня зовут? – зло выплюнули ему в ответ. – Или ты в своём гареме всех поимённо знаешь?       «Ах, всё-таки такого он обо мне мнения…» – невесело подумал аль-Хайтам.       Предыдущий король славился своим гаремом – это правда. Там было с полсотни мужчин и женщин, и почти все они попадали туда после такой же, как вчера, церемонии. Редко когда предшественник аль-Хайтама уходил со смотрин в одиночестве, а зачастую и вовсе мог просто забрать в свой дворец любого, кто приглянулся ему за его пределами.       Взойдя на престол, аль-Хайтам своим первым указом даровал свободу всем наложникам и наложницам прежнего правителя, чем вызвал недовольство старейшин, но быстро заставил их замолчать. К его сожалению, отменить или изменить традицию он не мог, так что старейшины продолжили следовать варварскому обычаю. Поначалу к нему приводили юных дев, но после того как на третий или четвёртый раз король в середине церемонии гневно потребовал остановить это непотребство и вылетел из сада, старейшины решили, что их повелителя больше интересуют мужчины, и с тех пор разыскивали для него по всему Сумеру самых красивых (на их, конечно же, взгляд) молодых людей. Однако правда была в том, что аль-Хайтама не интересовал никто. Он был доволен своим одиночеством, находя развлечение в компании книг и занимаясь по-настоящему важными вещами – так, он искал пути сотрудничества с городом Сумеру, старался навести порядок в рядах пустынных наёмников, пытался добиться от Академии права на хотя бы начальное образование для живущих среди песков детей. Но вести о нравах молодого короля редко долетали даже до тропической части Сумеру, что уж было говорить о других регионах Тейвата. Откуда этому прекрасному цветку падисары было знать, что аль-Хайтам вовсе не такой, как предыдущие короли?       Аль-Хайтам и так догадывался, что чужеземец после пробуждения будет настроен враждебно, но всё же позволил себе понадеяться на то, что они поговорят, он объяснится и сможет убедить его сохранить хотя бы вежливый нейтралитет. Но все эти надежды осыпались песчаной бурей, когда утоливший жажду пленник взметнулся на кровати и заозирался по сторонам.       – Спасибо за воду, было очень вкусно, а теперь, будьте так добры, верните мне мои штаны и покажите, где тут выход, – нарочито вежливо, скрывая панику в голосе, выговорил чужеземец.       – Боюсь, это не представляется возможным, – аль-Хайтам с досадой смотрел, как сужаются его карминовые глаза.       – Что, даже штанов не дадите? Уж простите, Ваше Величество, – голос пленника сочился ядом, – но в дворцовые бляди я не нанимался.       – Аль-Хайтам.       – Чего?       Аль-Хайтам вздохнул.       – Зови меня по имени. Не нужно всех этих титулов. И, пожалуйста, успокойся.       Затворничество аль-Хайтама сослужило ему дурную службу. Он не стремился общаться с людьми, довольствуясь лишь краткими приказами слугам да пустой болтовнёй жрецов, паузы в которой он заполнял хмыканьем. Иногда, правда, он вступал в длинные сухие споры со старейшинами, но и это сложно было назвать светской беседой. Он… знал, разумеется, он знал, как два человека могут вести друг с другом диалог, но агрессивный настрой его собеседника и обстоятельства их знакомства не давали завязать шаблонный ненавязчивый разговор. Аль-Хайтаму было невдомёк, что напуганным и разозлённым людям нельзя говорить «успокойся».       В его покоях будто прогремел взрыв. Чужеземец взвился, роняя с плеч простынь, начал кричать, сквернословить и поливать потоком ругани и оскорблений пустыню, её короля, каких-то «грёбаных сраных ублюдков» и целый мир. В аль-Хайтама полетела подушка, за ней – оставленная на прикроватной тумбе курильница, а следом на пол полетел и сам чужеземец, перенапрягшийся и вмиг лишившийся сил. Аль-Хайтам тут же кинулся к нему, подхватывая за плечи и бережно опуская на постель.       – Довольно. Ты слишком слаб. Тебе нужно… – молодой король не успел закончить, когда его бесцеремонно перебили:       – Всё, что мне нужно, это выбраться отсюда и вернуться домой, – презрительно скинув с себя его руки, пленник фыркнул и отвернулся.       – Теперь твой дом здесь.       Ответом ему была тишина.       – Тебе необходимо поесть, чтобы восстановить силы.       Молчание прерывалось лишь громким сопением.       – Я распорядился, чтобы для тебя подготовили новую одежду.       Только после этих слов чужеземец пошевелился и смерил аль-Хайтама полным отвращения взглядом.       – Напялишь на меня какую-нибудь мизерную тряпку, чтобы тебе было удобнее облапать меня между ног в любой момент? – с нескрываемой неприязнью, но всё же заговорил пленник.       – Вовсе нет. Обычная одежда. Взгляни сам, – аль-Хайтам махнул рукой в сторону ширмы, за которой слуги ещё ранним утром оставили несколько новых пар штанов и накидок.       Недоверчиво глядя на короля, чужеземец, до подбородка замотавшись в простынь, скрылся за ширмой. За ней же обнаружился таз с водой, зеркало и расчёска. И, собственно, одежда. Впервые за долгое время увидев своё отражение, он с удивлением отметил, что выглядел лучше, чем опасался. За прошедшую неделю как только его ни помотало по всей пустыне, а уж о том, как вчерашний день мог на нём отразиться, и думать не хотелось. Наспех умывшись и расчесав волосы, он придирчиво оглядел оставленные для него одеяния. Те как будто специально были пошиты из тёмных тканей – чтобы он точно никуда не делся из дворца. Всё же разгуливать в чёрных одеждах под палящим солнцем пустыни было не просто неразумно, а даже опасно. Однако, как и сказал чёртов пустынный король, то была обычная одежда. Ничего пошлого или мерзкого. Просто шаровары и просто туники. Пошитые из дорогих, приятных на ощупь тканей, богато украшенные вышивкой, но совершенно обычные. Пожалуй, в других обстоятельствах он бы с удовольствием носил такие одежды, но сейчас ощущал лишь чувство брезгливости. Будто его расположение пытаются купить таким нелепым способом. Но выбора у него не было – не щеголять же перед этим извращенцем без штанов? Да и побег без них представлялся маловероятным.       Прокопавшись за ширмой добрые двадцать минут, мучительно выбирая между чёрно-красным и красно-чёрным комплектами, чужеземец наконец вышел обратно к аль-Хайтаму. Увидев его, облачённого в струящийся чёрный шёлк, молодой король в изумлении замер. Постаравшись сохранить лицо и не выдать своего состояния, он прочистил горло и произнёс:       – Я же говорил: обычная одежда.       – Пф.       Чужеземец не удостоил короля даже взглядом и двинулся в сторону накрытого стола.       Как бы ему ни было противно это признавать, но аль-Хайтам был прав – ему нужно было поесть. Кроме тошнотворно-сладкого пойла, которое в него влили перед дворцом, он вчера так ничего и не ел, а то, что ему давали до этого, с трудом можно было назвать нормальной едой.       Стол был заставлен чашами с фруктами, блюдами с тахчином и пахлавой, отдельные пиалы наполнены заварным кремом с лепестками сумерских роз. Кроме кувшина с водой, был ещё один – с персиковым соком. Неторопливо потянувшись к блюду с пахлавой, чужеземец вдруг вскинул взгляд на аль-Хайтама.       – Я хочу кофе.       Он не был до конца уверен в том, каково его положение, так что решил прощупывать почву как умел – наглея и требуя. Не сказать, что это было разумным, но, если бы он был не таким безрассудным, он и не оказался бы в этой ситуации. Что ещё ему было терять?       – Кофе? – аль-Хайтам, не ожидавший такой смены настроений, глупо уставился на него.       – Да, кофе. Могу я рассчитывать на такую простую блажь? – чужеземец презрительно ухмыльнулся. – Или, чтобы заслужить чашку кофе, мне сначала нужно ублажить ваше «величество»?       – Не нужно, – аль-Хайтам неловко кашлянул. – Я распоряжусь, чтобы тебе принесли кофе, хабиби.       – Как ты меня назвал?! – опешил чужеземец, но ответа не дождался.       Аль-Хайтам дёрнул за свисавший вдоль стены шнурок, и через мгновение дверь в его покои распахнулась. На пороге стоял юноша – очевидно, слуга. Выслушав пожелания своего короля, он удалился и буквально через несколько минут вернулся с подносом, на котором принёс кофейник, чашки, сахар, молоко и специи. Неуверенно взглянув на аль-Хайтама после того, как чужеземец со словами «я сам!» выхватил у него из рук кофейник, он почтительно поклонился и вылетел за дверь.       Аль-Хайтам с момента пробуждения съел едва ли пару горстей винограда, поэтому счёл разумным присоединиться к своему гостю (?) за трапезой. Но едва он двинулся к соседнему креслу, как чужеземец напрягся и хмуро уставился на него.       – Я лишь тоже хочу насладиться завтраком, ничего более, – аль-Хайтам постарался развеять его страх, но натолкнулся на очередной злобный взгляд.       – Прикажешь покормить тебя с рук?       – Нет, – аль-Хайтам вздохнул. Агрессивные нападки нового знакомца начинали его утомлять. – Но я бы мог покормить тебя.       – Чего?       – Ничего. Пожалуйста, ешь. Если тебе не нравятся блюда, я распоряжусь, чтобы приготовили то, что ты любишь.       Чужеземец угрюмо что-то пробурчал и забулькал кофе.       Аль-Хайтам отрезал себе тахчина, украдкой поглядывая на фигуру напротив. Блики солнца путались у того в светлых волосах, и казалось, будто каждая прядь была создана из солнечного света. Пока молодой человек спал, король не мог увидеть, что лицо его обладало яркой живой мимикой, а глаза выражали больше, чем он сам хотел показать. Нахохлившийся, враждебно настроенный, он всё равно с любопытством оглядывал покои аль-Хайтама, иногда замирая и словно просчитывая что-то в голове, а расписные фрески на потолке и вовсе отразились в алых радужках едва скрываемым восторгом. Аль-Хайтам подумал, что интерес к интерьеру его спальни можно использовать как повод вновь заговорить и, может, расположить его к себе, поэтому осторожно произнёс:       – Этот дворец восстановили из руин времён Царя Дешрета, а фрески воссоздали по иллюстрациям и описаниям из древних манускриптов.       – С чего ты взял, что мне это интересно? – резко огрызнулся юноша.       – Я просто заметил, как ты смотришь на них, я амар. Подумал, что они привлекли твоё внимание.       Проигнорировав ласковое обращение, чужеземец налил себе ещё кофе. Поведение пустынного короля его напрягало. В памяти всплывали обрывки фраз, подслушанных, пока его таскали из одной полузаброшенной деревни в другую по дороге в столицу. Да и вчерашний день наглядно показал, зачем его приволокли к правителю пустыни. Все в Сумеру знали, как живут эти дикари, и он вчера только убедился в этом. «Новая партия наложников», – так про них сказали какому-то старику на входе во дворец. «Новая». Сколько же было наложников у этого извращенца? И сколько ему ещё надо? В тот момент ему показалось, что всё это – дурной сон, нелепая шутка, а потом он оказался изнасилован каким-то выжившим из ума кустом, и дурной сон обернулся ужасной реальностью. Тогда ему хотелось просто отключиться и никогда больше не просыпаться. Отключиться удалось, но со второй частью плана возникли накладки. И всё же по пробуждении он убедился ещё кое в чём – после отвратительной оргии с половиной сумерской фауны больше к нему так не прикасались. Сквозь сон ему чудилось, что его опустили в воду, массировали ему голову и обтирали тело. Он силился проснуться, но был измотан настолько, что не смог даже приоткрыть глаза. Утром же оказалось, что его действительно омыли, потому что вместо пота и грязи от него пахло ароматическими маслами. В голову настойчиво лезла дурацкая мысль о том, что сделал это лично этот… аль-Хайтам. Вот и как ко всему этому относиться? Он похищен, изнасилован, заперт, но при этом его любовно привели в порядок и больше не трогали. К тому же король-каменная-рожа даже не предпринимает никаких попыток коснуться его или… Об «или» думать совершенно не хотелось. И всё равно он не удержался от язвительного комментария:       – И что, когда мне придётся отрабатывать завтрак и новые шмотки?       Аль-Хайтам вновь тяжело вздохнул и произнёс:       – Когда ты сам этого захочешь.       – А если не захочу?       О, аль-Хайтам уже успел подумать и об этом.       Несомненно, этот человек вызвал в нём вполне определённые плотские желания, однако аль-Хайтам никогда бы не стал принуждать его к близости. Но сильнее острого возбуждения, которое он испытал там, в саду, его сознание прошибло другое чувство. Романтичные наивные девы называли это любовью с первого взгляда. Прагматичный и рациональный аль-Хайтам назвал это интересом. Конечно, ему хотелось прикоснуться, прижаться губами, да что уж таить – вжать в кровать и присвоить себе этого дерзкого, яркого наглеца. Но сильнее хотелось его узнать, расположить к себе, убедить в том, что он, аль-Хайтам, не такой, каким его рисует молва. И да, он мог его отпустить. Мог позволить ему покинуть дворец, мог даже приказать отвезти его в любую точку мира, куда бы он ни захотел, только… Только этого не хотел он сам. Свой эгоистичный порыв аль-Хайтам никак не мог оправдать, но он впервые столкнулся с кем-то… таким. И ему очень хотелось, чтобы этот юноша остался в его жизни. Навсегда.       Чужеземец оскалился, наверняка ожидая в ответ грубого «тогда я возьму своё сам» или чего-то подобного, но аль-Хайтам лишь отставил тарелку и неловко улыбнулся. Улыбки всегда вызывали у него ощущение судорог в мышцах лица, но этому человеку хотелось показать, что он тоже умеет испытывать эмоции.       – Ты наелся? Может, сумерская кухня для тебя слишком непривычна? – аль-Хайтам попытался перевести тему на нечто более безобидное и попытаться узнать о незнакомце чуточку больше.       – Наелся, – сам не зная зачем, буркнул чужеземец.       Ответа на второй вопрос аль-Хайтам не дождался.       Они ещё какое-то время провели в молчании. Аль-Хайтам потягивал сок и размышлял о том, с какой стороны ему подступиться к своему наложнику. За тягостными думами он совершенно не заметил, как тот стянул со стола нож и резким выпадом попытался ударить его лезвием в грудь.       Почти автоматически аль-Хайтам перехватил его руку и с силой сжал, вынуждая расслабить пальцы. Нож звякнул об пол.       – Не стоило этого делать, – не скрывая огорчения в голосе, он ногой отпихнул нож подальше.       – Да неужели? – снова закипел чужеземец.       Ощущение горячей мягкой кожи под его ладонью не давало аль-Хайтаму мыслить здраво. Но он всё же смог взять себя в руки и отвлечься от идеи о том, что ему хотелось бы продлить прикосновение. Он отпустил руку чужеземца, сохраняя в памяти момент их первого после пробуждения касания, и проговорил серьёзно, будто читая заготовленную заранее речь:       – Если ты думаешь, что, убив меня, сможешь легко сбежать, то, увы, ты ошибаешься. Стража патрулирует каждый угол дворца и его территорий, и, увидев тебя без сопровождения, они сразу заподозрят неладное. Мне жаль, но для тебя будет лучше и безопаснее, если я всё же останусь в живых.       Чужеземец на это лишь хмыкнул. Не сказать, что неудачная попытка побега подкосила его решимость – он был готов к провалу, но ни в коем случае не собирался так просто сдаваться.       – Давай закончим завтрак, душа моя, и я покажу тебе дворец, – в надежде, что это сможет отвлечь его, предложил аль-Хайтам.       – Чёрт, да прекрати ты уже меня так называть! – снова вспылил его собеседник.       – Тогда как же мне к тебе обращаться?       – Никак!       – Хорошо, Никак, – просто согласился аль-Хайтам.       «Никак» смерил его тяжёлым взглядом.       – Да чтоб тебя. Кавех. Меня зовут Кавех.       «Кавех… Действительно великолепный», – зачарованно подумал аль-Хайтам.       – Что ж, Кавех, – заговорил он, будто пробуя имя на вкус, – не откажешь составить мне компанию на прогулке по дворцу?