Мою ладонь твоей накрой

      На дворе стоял тот жаркий майский день, когда нет уже никаких сомнений, что на пороге настоящее лето. Воздух был напоен ароматами цветущих трав, но астма Стива, вопреки обыкновению, не обострилась, позволив юноше отправиться на прогулку, а не киснуть в постели с приступами кашля.       Впрочем, как было ему свойственно, далеко от поместья он не ушёл. На берегу небольшого ручья у Стива было любимое местечко под раскидистым буком, где он и устроился с небольшим альбомом на коленях.       Поначалу из-под его уголька легко выходили далёкие холмы, щетинистая опушка леса, полевые цветы, разбросанные по покрытым травой берегам ручья, и любопытные птицы, что иногда присаживались на ветви прямо над его головой. Но чем выше в небе поднималось раскалённое солнце, тем медленнее двигалась его рука по бумаге, а мысли всё неумолимее сворачивали на свой обычный невесёлый путь.       Стив Роджерс был старшим сыном сэра Джозефа Роджерса, жившего со всем семейством в небольшом поместье в Дербишире. Его мать умерла, когда Стиву было всего десять, а отец вскоре женился заново, на вдове Максимофф, у которой было двое собственных детей и неплохое состояние. В новом браке у Джозефа Роджерса появилось ещё двое детей.       Никто из его отпрысков, однако, не мог претендовать на дом, в котором жило семейство, он должен был отойти племяннику сэра Роджерса, по прихоти его покойного деда. И если близнецам Ванде и Пьетро и младшеньким Лоррейн и Джону от матери должно было достаться хотя бы немного денег, у Стива после смерти его отца не осталось бы абсолютно ничего. Его мачеха недолюбливала хрупкого болезненного Стива и не раз громко жаловалась своей горничной на то, как дорого обходятся визиты врача, не особо заботясь о том, что юноша прекрасно мог её слышать.       Выходом из положения мог бы стать брак, но Стиву было уже 26, и, хотя друзья нежно говорили о нём «наш закоренелый холостяк», он знал горькую правду, что попросту никому не нужен. Порченый товар, как говорится. Как однажды прямо в лицо ему заявила Пегги Картер, с которой у него была самая длительная из скудной горстки его попыток хоть за кем-то поухаживать, у него не было ровным счётом ничего, кроме симпатичного лица, что могло бы его зарекомендовать как хорошего супруга.       Мало того, что Стив постоянно болел и был таким худым и бледным, что порой походил на призрака, он вдобавок был упрям и отказывался разговаривать ни о чём, всегда имел собственное мнение, порой скандально противоречащее тому, что принято в приличном обществе, да и вообще, был весьма неудобным. И если, когда ему было 18, ещё можно было надеяться, что кого-то привлекут его бездонные синие глаза и бесконечные густые ресницы, то вот уже несколько лет, как он эту надежду окончательно утратил.       Стив вздохнул и опустил взгляд на страницу альбома. С бумаги на него смотрели такие знакомые и такие нереальные глаза. Столько лет прошло, а он никак не может забыть тот странный сон…       — Стив, Стив, Стив… — Ванда возникла рядом словно по волшебству и бесцеремонно затеребила сводного брата, — ты не поверишь, Бруклин-Парк кому-то сдали! Говорят, это настоящий граф!       — О, вот как, — Стив заставил себя улыбнуться, он обожал Ванду, как родную сестру. — Наконец-то кто-то достойный вашей руки, миледи.       Ванда зарумянилась и шлёпнула Стива по руке.       — Скажешь тоже, — хихикнула она. — Какая из меня графиня.       — Потрясающая! — Стив отбросил альбом, рывком поднялся и закружил хохочущую Ванду по траве.

***

      Дома разговоров только и было, что о неизвестном графе. Мачеха Стива говорила только об этом и больше ни о чём, неоднократно вынудив его отца спасаться бегством в библиотеке. Лоррейн, которая начала выезжать в свет только в этом году, не отлипала от зеркала и измарала половину стопки лучшей бумаги Стива, подписываясь «графиня Лоррейн Роджерс», прежде чем ей пришло наконец в голову, что после брака у неё будет другая фамилия. К этому времени Стиву наконец удалось спрятать остатки бумаги в ящик, запиравшийся на ключ.       Однако сэр Роджерс то ли поддался на уговоры жены, то ли пошёл на поводу у собственного любопытства, но спустя неделю таки нанёс визит новому соседу, никого не поставив в известность предварительно.       — Джеймс Барнс, граф Рочестер, — сообщил он с весьма довольным выражением лица, когда восторженные вопли его жены и младшей дочери наконец поутихли. — Я пригласил его к нам на ужин.       Стиву пришлось заткнуть уши и спешно ретироваться. К его неимоверному облегчению и бесконечному разочарованию остального семейства (даже Пьетро признался, что ему любопытно, что там за граф), ужин пришлось отложить. Сэр Барнс срочно уехал в Лондон по делам.

***

      Слухи будоражили всю их обычно сонную округу. Сэр Барнс должен был вернуться из Лондона не один, а с друзьями. Однако там, где изначально местные кумушки пророчили не менее двенадцати дам и пяти джентльменов, по итогу оказалось всего три дамы и два джентльмена. Это были сёстры сэра Барнса Ребекка и Элизабет, супруг Ребекки, некий мистер Проктор, леди Наташа Романофф и сэр Клинт Бартон, вроде бы носивший титул баронета.       Все девицы округи, во главе с сёстрами Картер, наперебой шили новые наряды и заказывали модные шляпки из Лондона. Говорили, правда, что леди Романофф, возможно, не просто подруга графа и его сестёр, но и его невеста, что приводило в ужас всё местное женское население и отметалось, как совершенно возмутительная ложь.       Стив умудрился благополучно захворать, когда долгожданный ужин должен был вот-вот состояться, а потом отказался и ехать с ответным визитом, притворяясь, что ещё не выздоровел.       — Понимаешь, Сэм, — говорил он своему ближайшему другу, навестив его в небольшом домике, где сэр Уилсон жил со своим супругом Райли, — у меня скулы сводит от одного упоминания об этом графе. Все вокруг только о нём и болтают. Это так невыносимо скучно.       — Неужели тебе не любопытно? — поинтересовался Сэм, разливая чай. — Это, пожалуй, самое громкое событие в нашей округе за последние лет десять.       — О нет, и ты туда же? — простонал Стив, заваливаясь на спинку дивана. — Ещё скажи, что вы его тоже уже принимали.       Сэм сконфуженно улыбнулся.       — Понимаешь, это же простая вежливость: поприветствовать нового соседа.       Стив воздел руки к небесам и очень выразительно вздохнул.       — Сэр Барнс, между прочим, весьма привлекателен, — невозмутимо заметил Райли, вышивавший у окна, — и исключительно обаятелен и вежлив в общении.       — То есть он или лицемер или бесхребетник, — Стив закатил глаза.       — Может быть, он просто не стремится высказывать свои более… эээ… радикальные мысли первому встречному, — невинно вставил Сэм. Стив сел ровно и уничтожил его взглядом.       — Или у него вообще нет никаких мыслей!       — Мы просто хотим сказать, что тебе стоило бы сперва с ним познакомиться, а потом складывать какое-то мнение, — Райли улыбнулся супругу. Сэм с энтузиазмом кивнул:       — Да, именно это мы и хотим сказать. В конце концов, ты уже выздоровел, а через неделю у сэра Барнса бал. Он хочет поблагодарить жителей нашего медвежьего угла за гостеприимство.       — Я не пойду, — насупился Стив.

***

      — Пойдёшь как миленький, — твёрдо заявил ему отец на следующий день. — И будешь танцевать, слышишь? Своими попытками прятаться по углам ты позоришь всю семью!       — Да, сэр, — сквозь зубы выдавил Стив. Его совершенно не радовала такая перспектива.       Всю неделю до бала все вокруг Стива, словно сговорившись, обсуждали только сэра Барнса. Его видели прогуливающимся с Пегги Картер. Нет, он гулял с Вирджинией Поттс. Сэр Энтони Старк в ярости и вызвал его на дуэль. Нет, не вызвал, а пригласил на охоту.       — Угу, и там случайно подстрелил, — с надеждой встрял Стив в, казалось, бесконечную тираду Ванды. Та удивлённо приподняла брови:       — Да что за муха тебя укусила, Стив? Ты так жестоко несправедлив к графу, для тебя это несвойственно.       Проблема заключалась в том, что Стив сам не понимал, какая муха его укусила. Конечно, он видел графа в округе, ему неоднократно на него указывали его спутники. Но каждый раз, когда он замечал стройную высокую фигуру графа где-то вдалеке, видел краем глаза точёный профиль или даже узнавал гордого вороного жеребца, любимца графа, что-то в нём вспыхивало, его захлёстывала волна кипящей ненависти, и всё, что он мог сделать в такие моменты, — немедленно ретироваться. Один раз это означало даже необходимость нырнуть в кусты, потому что он шёл по узкой лесной дорожке, а легко узнаваемый силуэт графа возник перед ним в отдалении из-за крутого поворота.       В общем, от бала было не отвертеться, но всё же Стив не собирался идти на поводу у отца. Поэтому, уже наряженный и напудренный, он ухитрился нырнуть в библиотеку по пути к экипажу и стянуть с письменного стола у окна заранее припрятанный там небольшой блокнот и огрызок карандаша. И то, и другое прекрасно поместилось у него в кармане камзола.       Когда его представляли графу, который приветствовал гостей вместе со своей младшей сестрой, и тот бросил на него невидящий взгляд, словно глядел сквозь него, Стив вдруг ощутил бесконечное удивление вместо жаркой ненависти. Сэр Барнс был невероятно красив, но его пронзительные серо-голубые глаза были ледяными, а на изящно очерченных губах, казалось, читалась горечь, даже когда граф улыбался. Стив поразился, как никто не замечает того, каким глубоко несчастным выглядит этот человек, у которого в жизни было всё: молодость, красота, деньги и популярность.       А ещё было в графе что-то, что Стив никак не мог уловить. Словно он видел его лицом к лицу не впервые в жизни, что было просто невозможно. Поломав немного голову, Стив решил оставить это и сосредоточиться на собственном плане побега.       Для этого требовалось сперва заставить отца ослабить бдительность. Поэтому Стив покорно потанцевал с Вандой, потом с Лоррейн, которая трещала без умолку о том, как граф посмотрел прямо на неё уже целых три, нет, четыре! раза. Потом он пригласил на танец Сэма, а когда кадриль подошла к концу, подошёл вместе с другом к Райли, краем глаза продолжая следить за отцом.       Когда Стив был уверен, что отец на него не смотрит, он извинился и вдоль стеночки выбрался на небольшой балкон, залитый лучами заходящего солнца. Тут дышалось намного легче, чем в огромном зале, где было душно, даже несмотря на высоченные потолки и распахнутые настежь окна. Стив был твёрдо намерен прятаться на балконе до самого конца этого идиотского вечера.       Он присел на каменную скамеечку, обрамлявшую балкон, и позволил пальцам рисовать. Его мысли были где-то очень далеко.

***

      Стив не знал, сколько времени прошло, но солнце уже почти опустилось за горизонт, а балкон погрузился в полутьму, которую рассеивали свечи в огромных канделябрах, зажжённые в бальном зале слугами. Он уже какое-то время не мог рисовать, но тупо глядел на страницу, с которой в нескольких разных вариациях на него в ответ смотрели всё те же незнакомые глаза. Он видел их только мельком, когда-то во сне, так давно, но когда они оказывались на страницах его альбомов, то неизменно поражали Стива своим теплом. Эти глаза смотрели на Стива с любовью.       На Стива упала чья-то тень, и он вскочил, пытаясь спрятать блокнот трясущимися пальцами, но вместо этого лишь уронил его. Граф — а это был именно он — оказался проворнее Стива, опустившись на одно колено и подняв блокнот, который, кто бы сомневался, раскрылся на последней странице.       Стив застыл в нелепой позе, наполовину наклонившись и протянув руку к графу, едва дыша. Сэр Барнс осторожно разгладил один загнувшийся уголок листа и внимательно посмотрел на рисунки. Потом, не вставая, он поднял глаза и впервые за вечер взглянул на Стива, а не сквозь него.       — Стиви?       Что-то с грохотом разрушилось в голове Стива, словно рассыпалась в прах каменная стена, за которой скрывались воспоминания. О том, как его мама несколько лет заставляла отца откладывать деньги, чтобы они наконец смогли позволить себе отвезти вечно болевшего Стива на воды, в Бат, когда ему исполнилось десять. Как в городском парке, сбежав от гувернантки, он наткнулся на стайку хулиганов, бросавших камни в голубей, и немедленно вступился за птиц. Как началась драка, и дело могло закончиться весьма печально, если бы не вмешался темноволосый мальчишка с яркими глазами. Как они проводили вместе почти каждый день после этого, как он бесконечно рисовал Баки, злясь, что ему ещё не хватает мастерства, как Стив впервые в жизни испытал какое-то невероятное, неизмеримое, потрясающее чувство…       — Баки?       И внезапно глаза графа наполнились таким теплом, что у Стива перехватило дух. Он наконец узнал эти глаза, которые рисовал почти каждый день, тоскуя о чём-то, что едва помнил, потому что…       Баки осторожно отложил блокнот на скамью, встал и подал руку Стиву, помогая ему выпрямиться, но не выпустил руку Стива после этого, а нежно положил себе на сердце и накрыл его ладонь своей.       — Никто кроме Бекки и Лиззи не зовёт меня больше Баки. Но, Стиви… что случилось…почему? — хрипло спросил Баки. — Я сходил с ума, когда ты простудился и заболел, мы должны были уезжать, но я лично вручил конверт с нашим адресом твоей маме. Я умолял и изводил родителей, пока они не согласились нанести вам визит. И она обещала, что передаст его тебе, как только ты придёшь в себя… Почему же ты не написал?       Стив зажмурился, потому что в глазах вдруг нещадно защипало. Он сделал глубокий вдох и снова посмотрел на Баки.       — Я болел очень долго, метался в бреду, часто был вовсе без сознания, и мама… Она так извелась, ухаживая за мной, что заболела сама. Когда я пришёл в себя спустя почти месяц, мы были дома, а её уже не было с нами. Если отец и нашёл этот конверт в её бумагах, то наверняка решил, что это что-то ненужное, и сжёг. Он вовсе отказывался говорить со мной о Бате, вообще едва разговаривал со мной несколько месяцев, замкнулся в себе, и я решил, что всё это… просто мне приснилось.       — О, Стиви, — глаза Баки блестели от непролитых слёз. — Я и не подозревал. Мне так жаль, что это случилось, тебе, наверное, было очень тяжело.       Стив кивнул, прикусив губу. Внутри у него бушевал ураган, в котором смешивались боль утраты, которая так и не утихла даже спустя шестнадцать лет, возмущение, ведь его отец подвёл его, оставив без верного друга именно тогда, когда Стиву это было особенно нужно, и нежное, хрупкое чувство, которое Стив испытал тогда впервые в жизни и больше не испытывал никогда, как бы ни старался.       — Я думал о тебе, — прошептал Баки, — я не переставал думать о тебе, я корил себя, пытался забыть тебя, думал, что ты умер или забыл обо мне, ведь что такое первая любовь, мы были просто детьми, но…       Стив широко распахнул глаза, он не верил своим ушам.       — Но?       — Но я так и не смог тебя забыть, — твёрдо сказал Баки, — и теперь, когда судьба свела нас вместе снова, я сделаю всё, чтобы никогда больше с тобой не расставаться. Я хочу хотя бы снова стать твоим другом, хочу узнать тебя таким, каким ты стал спустя все эти годы, хочу…       Что-то затрепетало в груди Стива, пугающе, но так безумно приятно. Баки, не отрывая взгляда от глаз Стива, поднял его руку к своим губам и легонько поцеловал. Стив вспыхнул всем телом, словно кровь в его венах обратилась в расплавленный металл.       — Хочу, чтобы у нас был шанс, которого нас лишили горе и случай, — по щеке Баки наконец скатилась слеза, — если ты тоже этого хочешь.       Стив, внезапно окрылённый надеждой и безумной, непонятно откуда взявшейся отвагой, взял другой рукой свободную руку Баки и поднёс к своим губам. Он ощутил губами дрожь, пробежавшую по телу Баки от его поцелуя, и внутренне заликовал.       Ни один из них не смог бы сказать, сколько минут или часов они стояли вот так, пожирая друг друга взглядами, но из-за распахнутых дверей донёсся чей-то громкий голос, и они вспомнили, где находятся.       Баки встряхнулся, оправил одежду и ослепительно улыбнулся, так, словно он твёрдо намеревался игнорировать тот факт, что в мире был кто-то ещё, кроме них двоих. Он снова протянул Стиву руку:       — Окажешь ли ты мне высокую честь танцевать с тобой?       Стив только молча кивнул. Он готов был танцевать с Баки до конца дней своих.