Семейное дело

      Разговор в суде был достаточно долгим.       — Илья Николаевич, и все же, что бы вы ни говорили о тяжести статьи, возможной каторге и так далее, я настаиваю на том, что именно этой женщине можно, нужно и полезно отбывать остаток срока вне тюрьмы, — говорил сотрудник уголовного сыска. — Именно ее тюрьма только испортит. А так, в родных стенах, родители окажут на нее необходимое влияние, уголовный сыск тоже намерен использовать ее в своих оперативных комбинациях. Кроме того, пусть это и не доказано, но не было ли там временного помутнения рассудка? Убийство же непредумышленное!       — Роман Яковлевич, раз дело довели до суда в таком виде, значит, не было там никаких помутнений рассудка, — ответил Варнецкий. — А все возможные помутнения рассудка — это несостоявшиеся планы жандармерии, верно я говорю?       Роман Яковлевич промолчал.       — Судя по всему, эта женщина не смогла стать агентом жандармерии — почему вы так уверены, что она станет агентом уголовного сыска? — продолжил Варнецкий.       — Хотя бы потому, что будет благодарна уголовному сыску за освобождение из тюрьмы, — ответил мужчина.       — Она бы и жандармерии была благодарна, — сказал Варнецкий. — Но что-то же не срослось?       — Не интересовался, — произнес Роман Яковлевич.       — Просто так жандармерия бы от агента не отказалась, значит, небольшого ума была, — Варнецкий уже не сомневался в своей версии — его же никто не переубеждал. — А то, что она небольшого ума, и без того понятно — вспомните, что за преступление было.       — Не стоит сравнивать возможные оперативные комбинации жандармерии и уголовного сыска, — Роман Яковлевич затронул самую нелюбимую тему — уровень сложности дел, который, по всеобщему мнению, в уголовном сыске был чуть ли не примитивным. — Она в тюрьме, можно сказать, нигде не засветилась, ее никто не знает из уголовного мира. Будет заниматься тем, на что хватит ума.       — Почему не хотите забирать на оперативные комбинации из тюрьмы? — спросил Варнецкий.       — А где поощрение? — спросил в ответ Роман Яковлевич. — Поощрение за правильную гражданскую позицию, некий аванс на будущее. А то она донесла на этого фельдшера, хотя могла просто выставить вон — в следующий раз не будет, поленится, пожалеет свое время.       Наконец, Роману Яковлевичу удалось убедить Варнецкого в необходимости отбытия остатка срока Зинаидой по месту жительства.       — Я там не стал уточнять, какое у нее место жительства, хочет — пусть в свои меблирашки идет, — произнес Варнецкий, отдавая документ.       — С разрешением ходить на службу? — уточнил Роман Яковлевич.       — Да, — ответил Варнецкий. — Пусть она хоть вам эту свободу так отработает, чтобы не зря из тюрьмы выпустили.       Возвращение Зинаиды из тюрьмы домой было нелегким. После приветствия и извинений за все возможные сплетни, которые она могла создать, молодая женщина произнесла:       — Папенька, я много думала о сложившейся ситуации… Право, всем было бы лучше, если бы я, овдовев, не возвращалась в родной дом, а начала свою жизнь.       — Оставшись на моем содержании, — закончил за дочь мужчина. — А полиция-то отпустит?       — Вот бумага от суда, где нет ни слова об определенном месте жительства, — ответила Зинаида.       Судя по лицам и реакции родителей, было понятно, что отец был только рад от того, что дочь-мужеубийца, да еще и с нагулянным ребенком, собирается жить отдельно — на это даже не было жаль дополнительных денег, а мать хоть и понимает, что идея Зинаиды — лучший выход из ситуации, не может сказать подобное вслух.       — Мама, я ведь могу приходить к вам в гости хоть каждый день, — продолжила Зинаида. — Разумеется, если это вам не надоест.       — Не надоест, Зинаида, не надоест, — ответила женщина. — Приходи, конечно, приходи.       — Я найду тебе пристойное жилье, а не эти меблирашки, — произнес отец. — Подумаем, сколько денег нужно будет на жизнь. И, все-таки, тебе одна дорога — замуж.       — Будет видно, — вздохнула Зинаида. — Сейчас не лучшее время для замужества.       — Да, Зинаида, будет видно, — согласился мужчина.       Ситуация разрешилась достаточно неожиданным образом: вспомнив, что часть комнат, хоть и во второй половине дома, отгороженной глухой стеной, сдается внаем, по большей части прислуге, приходящим работникам или просто проверенным людям, которые будут тихо и мирно жить, благодаря своих арендаторов, отец Зинаиды пустил слух, что сдал дочери внаем комнату в доме, не уточняя, о какой именно части идет речь. Зинаида, поселившись в «основной» части дома, была только рада этой ситуации: пусть все говорят то, что вздумается, а она и свободна, и даже при деньгах — заработанное в гимназии и оплаченное Филатовым в виде алиментов или начисленное государством в виде пенсии будущему ребенку, останется исключительно ее доходами.       — Ты слышал? — донельзя довольный Филатов обратился к Николаю. — Бляди по имени Зинаида родной отец сдал комнату в доме за деньги. Вот это настоящий поступок, уважаю! Вроде, и не выгнал на улицу — всякие сердобольные сразу же начнут ныть, что это не по-христиански, но и указал, что бесплатно всякий сброд селить не намерен — самому места мало. Вот бы он еще с нее деньги содрал за питание — я бы только порадовался!       — Да сколько он там с нее денег-то взял? — ответил Николай. — Какие-нибудь чисто символические десять рублей, ни за что в жизни не поверю, что он с нее сороковник потребовал. Хотя в том доме можно и все восемьдесят желать — неплохое место, не в канаве, не в болоте, не на окраине.       — Это уже второй вопрос, куда важнее то, что он ее опустил на тот же уровень, что и прислугу или каких-нибудь других квартирантов, — сказал Филатов. — То есть демонстративно подчеркнул, мол, «это не мое», просто пустил постояльца за деньги. Пусть хоть десяточку за жилье поплатит — сразу же поймет, куда приличные люди таких неприличных шалав опускают, на какое место ставят!       О том, что в родном доме она теперь исключительно квартирантка, Зинаида не задумывалась. Более-менее налаженный быт, деньги, оставшиеся от тюремного заключения — другого, казалось, не было и нужно.       «Хоть поживу одна, спокойно, не замужем», — подумала молодая женщина и почувствовала какие-то шевеления внутри.       Зинаида в ужасе прислушалась, однако все смолкло так же быстро, как и началось.       — Пожила одна… — прошептала молодая женщина. — Но… Может, все будет не так страшно? Няня будет с ним сидеть, приводить дважды в день. Утром — чтобы пожелать маме доброго утра, вечером — чтобы пожелать маме спокойной ночи. Вдруг все еще будет хорошо?       Зинаида вытерла слезы и сказала:       — Да хуже уже быть не должно — сколько можно…