Семейное дело

      Незаметно наступил октябрь. В один из дней Глаша пришла домой и сказала:       — Если помнишь, ты говорила, что когда я стану постарше, придумаешь что-нибудь достойное относительно той же агитации. Но, в принципе, меня устроил бы и какой-то более-менее пристойный кружок.       Машунька опешила. Просьба дочери сводить ее куда-нибудь лично льстила, однако самой заниматься подобным не было желания.       — Хорошо, Глаша, я постараюсь тебя вывести «в свет», если можно так выразиться, — ответила женщина.       Машунька спросила Дусечку, но так и не услышала чего-то более-менее полезного, Яков тоже больше отшучивался, нежели помогал. Через товарищей товарищей кое-как удалось выйти на один кружок, где ее бы любезно приняли с дочерью.       Восторг Глаши от того, что она увидит «настоящих» борцов за счастье народа, разбился вдребезги в первые же минуты. Присутствующие курили, играли в шахматы, обсуждали работу в больнице и прочие «богоугодные», как отметила Глаша, дела, а потом и вовсе принялись пить чай. Кроме того, мать ее бросила на произвол судьбы, усадив играть в шахматы с какой-то нелепо причесанной барышней — по мнению Глаши, в двадцать пять лет было стыдно носить банты — и сама ушла к Якову.       Глаша вдребезги продула две партии, во многом из-за своей невнимательности, потом отказалась играть дальше и уселась поближе к самовару с пустыми баранками.       — Так, вроде, не пост же, — сказала Глаша.       — К чему роскошничать? — ответила какая-то другая барышня, одетая в платье с рюшечками. — А так деньги не уйдут зря.       Глаша не увидела, как та самая барышня с бантами чуть толкнула ногой товарку, чтобы она не проболталась, куда именно уходят деньги, и поддержала разговор на тему больницы.       Глаша откровенно скучала. Она уже успела невольно стрельнуть две папироски, убрала их в карман, сказала одной из барышень, с которой, как казалось, не так давно училась на фельдшерских курсах, что смолить, не выпуская папиросу изо рта, вредно и нужно знать меру, пустилась в какой-то спор относительно того, что все вредно, а потом услышала слова матери:       — Глаша, домой пойдем или еще хочешь здесь побыть?       — Думаю, пора домой, — ответила Глаша.       — Хорошо, — Машунька обрадовалась, попрощалась с участниками кружка, а потом вышла на улицу.       — И как тебе, Глаша? — спросила Машунька.       — Я думала, что у нас с Варнецкой все отвратно, — ответила Глаша. — По крайней мере, Варнецкая так сказала. Однако по сравнению с ними у нас все было четко и понятно. Планы, идеи. А не чаепития, папирососкуривания и шахматыиграния.       — Ни один вменяемый человек не будет говорить все сразу вновьприбывшему, — сказала Машунька.       — А ты-то что нерадостная? — спросила Глаша. — Ты, видать, сама по таким кружкам ошивалась.       — Не ошивалась, а посещала, — поправила Машунька. — Глаша, если Яков вдруг тебя увидит в больнице и что-то спросит, ответишь, что мама говорила, что не хочет ни сама под суд, ни ждать кого-то с каторги.       — Свадьба отменяется? — пошутила Глаша.       — Свадьба и не планировалась, — ответила Машунька.       Разговор, который Машунька вспоминала не раз и не два, был достаточно резким.       — Ты же говорил, что уже все! Наблагодетельствовался, теперь в больнице осел!       — Да, сперва в больнице осел, а когда предложили помочь, не смог отказаться.       — И поэтому врал мне столько времени? Ты же даже венчаться был готов!       — Если это условие допуска в семью, то да, был готов. Ты мне небезразлична, помнишь прошлые годы?       — Да ты и раньше счастье народа выше моего ставил! Когда нас с Глашкой уже стало двое! Я что, по-твоему, должна была бросить Глашку на произвол судьбы? Родителям сдать?       — Мы уходим от темы. Ты что-то хотела же.       — Хотела сказать, что как не хотела никогда замуж, так и сейчас не хочу. Особенно за недворянина. Не потому что ты недворянин, а потому что дети мещанами будут. Мальчику так вообще жизнь можно испортить, это девочке легче.       — И как изменилась жизнь Глаши, когда она получила сословие?       — В лучшую сторону. Ты мне зубы не заговаривай, мы вообще с другого начали. Не хочу ни сама под суд, ни ждать кого-то с каторги.       — И на народ плевать?       — А народ я и без того обучаю, а Глашка лечит. Ты еще сейчас скажи что-то, вроде, «бедный несчастный народ, который лечит Глашка».       — Нет, лучше уж фельдшер, чем вообще никого. В больнице, кстати, очень хорошо отзывались о сельской миссии Глаши.       — Так вот: пусть она если и ездит в деревню, то только по своей воле, а не по решению суда.       — Опять царские законы разбивают наше будущее.       — Выбор был за тобой. Хотя еще раз повторить? Я замуж не хочу!       Казалось, Яков окончательно забыл дорогу в дом Машуньки. Несколько раз мужчина спрашивал у Глаши, как дела у мамы, получал ответ, что все хорошо, не пытался идти дальше и переводил разговор на другую тему. Глаша рассказывала об этом Машуньке и всякий раз слышала в ответ, что поступила правильно и ответив подобным образом, и рассказав все ей.       В один из дней Машунька вышла во двор и заметила там человека с небольшим букетом цветов. Незнакомец явно не решался постучать в дверь и топтался неподалеку, будто пытаясь собраться с мыслями.       — Мария Николаевна, — начал человек, увидев, что Машунька вышла. — Примите, пожалуйста, эти цветы.       — Благодарю, — ответила Машунька.       — Позвольте представиться: Ладынов Аркадий Петрович, дворянин, тридцати восьми лет от роду, учитель географии, — отрапортовал гость.       — Откуда мы знакомы? — спросила Машунька, попутно понимая, что об учителе географии с таким именем она уже когда-то слышала.       — Мария Николаевна, вы же приходили к нам на встречу, — произнес мужчина. — По-видимому, все показать дочери.       — Это правда, однако моя дочь и без того видела немало кружков, — ответила Машунька.       — Мария Николаевна, позвольте сказать прямо, без реверансов, — начал Аркадий. — Родители настаивают на том, что мне пора жениться. Я жениться не сказать, чтобы хочу — это будет отвлекать меня от дела. Однако не так давно я вдруг подумал о фиктивном браке. Портить судьбу юной девы, которая мечтает о семейном счастье, было бы грешно, поэтому я подумал о другом: а вдруг вас устроит иной вариант? Мы с вами обвенчаемся, мои родители будут счастливы, что я женился. Я признаю вашу дочь, она получит дворянское сословие. Если вы пожелаете, мы сохраним добрые дружеские отношения, не пожелаете — не будем ничего сохранять.       — Вы не знаете не таких уж и свежих новостей, Аркадий Петрович, — произнесла Машунька. — Моя дочь по решению суда стала дворянкой, а отец был вынужден оплачивать ее содержание. Поэтому не вижу ни малейшего аргумента в пользу того, чтобы соглашаться на эту авантюру. К слову сказать, мне и в роли распущенной женщины неплохо жилось, сейчас и вовсе многое забылось. А чем же вас не устраивают барышни с кружка? Не думаю, что они мечтают о семейном счастье, они бы тоже были не против, как и вы, создать фиктивную семью.       — Выражаясь терминами света, вы мне ровня, — ответил Аркадий. — Наши с вами родители примерно одного уровня. Брак с мещанкой или разночинкой, боюсь, они не поймут.       — Еще есть поповская дочка, которую родители вряд ли ждут обратно, — уточнила Машунька. — Чем она вам не угодила?       — Она настолько атеистка, что, боюсь, и в церковь ради венчания не согласится идти, — сказал Аркадий.       — А мне и без подобного брака неплохо, — ответила Машунька.       — Что же, Мария Николаевна, прошу прощения за то, что отвлек вас, — произнес Аркадий. — Честь имею.       «Катись ты колбаской, — подумала женщина. — Нашелся мне великий аферист».