Семейное дело

      Машунька чувствовала себя как-то не в своей тарелке. Вся эта история с кровотечением после побоев и уверениями врача, что теперь она уж точно не беременна, виделась какой-то ошибкой.       — Глаша, — зачем-то сказала женщина. — И все же я считаю, что у тебя брат или сестра родится.       — И пусть рождается, — ответила Глаша, решив, что мать до сих пор не может отойти от мысли о своей бывшей возможной беременности. — Я-то здесь ничем помочь не смогу.       — После ссылки Яков будет жить вместе с нами, — продолжила Машунька.       — И пусть живет, — отмахнулась Глаша.       — Глаша, что-то произошло? — спросила Машунька. — Что с настроением?       — Не отличница, — ответила Глаша, достав из сумки табель и бросив его на стол.       Только сейчас вспомнив, что наступил конец первой четверти, женщина взяла в руки документ. Две четверки, из которых одна была по поведению, бросились в глаза.       — То есть, все переживания из-за вот этой ерунды? — не поверила своим глазам Машунька.       — Да, — подтвердила Глаша. — Из-за четверки по поведению ни за что.       — А кто опаздывал, кто на уроках спал? — удивилась Машунька. — Здесь и тройка могла быть.       — Что и сказала мадам, когда я пошла к ней ругаться, — ответила Глаша.       — Претендовать на пятерку и идти ругаться, — сказала Машунька. — Глаша, да какая разница, что в табеле? Пусть хоть что будет, лишь бы не ниже тройки. А выше — так вообще прекрасно.       — Потому что, если не считать сна на партах, я вела себя примерно, — произнесла Глаша.       Примерное поведение Глаши обычно выглядело таким образом: небольшое опоздание на урок — после смены прийти вовремя удавалось не всегда, полудрема на задней парте в то время, как одноклассницы отвечают домашнее задание. Иногда к этому добавлялось небольшое опоздание после большой перемены — после больничного завтрака есть хотелось раньше, нежели наступал обед, а вернуться вовремя на урок не всегда удавалось. Иногда учителя высказывали Глаше за подобные опоздания, иногда делали вид, что ничего не произошло. Ася тоже делала вид, что все в порядке, однако за четверть выставила именно четверку по поведению.       — Мадам! — возмутилась Глаша, увидев свою оценку. — А четверка-то за что? За то, что я прихожу чуть позже, спасая человеческие жизни?       — За то, что вы плюете на правила гимназии, мадемуазель Гусельникова, — ответила Ася. — Вашей оценкой вполне могла быть тройка, но так как вы и вправду заняты делом, я решила не портить ваш табель.       «Совсем одурела», — подумала Глаша, но решила не уточнять это вслух.       Зоя сидела в здании уголовного сыска и пыталась вникнуть в очередное уголовное дело, которое ей предложили взять.       — Катерина, мне необходимо знать вашу версию развития событий, — произнесла Зоя.       — Отец пришел домой невероятно злой — его отказались повышать на службе, — начала Катерина. — Он пошел к матери и в грубой форме высказал ей, что из-за ее постоянного нытья о том, что в доме нет денег, ему пришлось опозориться у начальства, которое в резкой форме отказало ему в повышении. Мать тоже не стеснялась в выражениях и уточнила, что тогда отец должен или прекратить ходить в клуб и пить там шампанское и играть в карты, или найти себе другое место службы. Небольшое уточнение: отец не пьяница и не игрок, но позволяет себе потратить немало денег на клуб.       — Не столь важно, пьяница он или нет, — ответила Зоя. — Продолжайте.       — Отец сказал матери, что он зарабатывает вполне достаточно, чтобы нам хватало на еду и одежду — это правда, — продолжила Катерина. — Мы никогда не голодали и никогда не ходили в обносках. Но отец посчитал, что все оставшиеся деньги, чтобы мы не голодали и не ходили в обносках, он имеет право тратить на себя, потому что он служит, а мы бездельничаем. Поэтому если возникал вопрос, шить маме новое платье или нет, ответ заключался в том, обтрепался ли подол платья или еще нет. Если в платье обтрепался подол, протерлись рукава на локтях или происходило что-то подобное, новое платье немедленно шилось.       — Что произошло в тот самый день? — спросила Зоя.       — В тот самый день мать сказала отцу, что пить шампанское дважды в неделю вовсе необязательно, а карты — это тоже блажь и что если ему так хочется поиграть в карты, она вполне может составить ему компанию дома и играть на мелкие монеты, — сказала Катерина. — Отец ответил, что никто не вправе ему указывать, как тратить лишние деньги и что он их будет тратить так, как тратил. Слово за слово началась ссора, в ходе которой отец толкнул мать и она ударилась виском о подсвечник. Было очень много крови. Я побоялась, что мать умрет, но она была жива, хоть и была очень плоха. Отец вполне справедливо посчитал себя виноватым в этой ситуации и напился до полубессознательного состояния. Он пришел к постели матери, долго смотрел на маму, пытался лепетать извинения, а потом взял кухонный нож и хотел непоправимо согрешить, но не смог ударить себя ножом в грудь. Рука будто упала и он снова ранил маму в живот.       Катерина вытерла слезы и продолжила:       — Отец, когда все понял, моментально протрезвел, после чего снова напился. Врач, которого пригласили сразу же, предложил позвать священника, как человека, который был бы более уместен в сложившейся ситуации. Священника мы тоже позвали, он даже прочитал какую-то молитву, вроде, «Господи, пусть она умрет поскорее, лишь бы не мучилась», после чего ушел. А потом мама сказала, что у нее в шкатулке под двойным дном спрятаны деньги. Она предложила мне забрать их, ее украшения из этой самой шкатулки, и помочь ей умереть — она тоже, как и отец, не решалась непоправимо согрешить. Однако я никак не решалась. Но к вечеру, когда матери стало совсем худо, я не смогла на это смотреть, дождалась, пока она задремает, взяла нож и со второго раза попала в сердце.       Катерина расплакалась.       — Мама умерла, а отец, увидев, что произошло, немедленно позвал за полицией. Мне уже в полиции рассказали, что мое милосердие тянет на вечную каторгу.       — А растворить что-нибудь в стакане, чтобы мама сама это выпила? — растерянно спросила Зоя.       — Не додумалась, — ответила Катерина. — Да и что я бы растворила? Я же никаких ядов не знаю, чтобы быстро и верно…       — Здесь без присяжных уж точно никуда, — задумчиво произнесла Зоя. — Хотя они же могут и не оправдать. Риск это. Может, какая еще статья есть, может, она вам подойдет… Надо будет поискать.       — Я буду до конца жизни благодарна вам, Зоя Михайловна, — сказала Катерина. — Сколько у меня денег, я уже говорила. Как раз, те самые из шкатулки. Украшения я спрятать не успела, они теперь к делу приобщены. Будто бы я ради трех пар сережек и колье убила человека…       — Да как было можно так поступить со своей дочерью? — опешила Зоя.       — Я и сестра родились от другого мужчины, наш папа умер двенадцать лет назад, — ответила Катерина. — Это младший брат от отца. Поэтому ему даже все на руку: сестра замужем и в Петербурге, меня в Забайкалье отправят — вот «приданое», как он иногда говорил, и кончилось. Нет, я понимаю маму, ей тяжело было одной, она даже когда-то говорила, что будет сдавать дом внаем, а мы уедем жить в деревню, но неужели больше никого не было? Хотя врать не буду: отец нас не бил, не обижал, просто считал приданым. А потом, как видите, и полицию вызвал… Рану на животе и подсвечник списали на несчастный случай.       — Я обязательно помогу вам, Катерина, — сказала Зоя. — Предприму все усилия.       — Буду благодарна вам, Зоя Михайловна, — повторила Катерина.