Семейное дело

      Зоя никак не могла прийти в себя — история Катерины поразила ее до глубины души. Желая теперь узнать, какие доказательства есть или отсутствуют у полиции — если кроме показаний Катерины больше ничего не было, молодая женщина, скорее всего, убедила бы ее дать другие показания, отказавшись от этих, Зоя начала листать материалы уголовного дела. Однако все складывалось не в пользу Катерины: на ее платье были обнаружены характерные брызги крови, отец видел, что натворила дочь, но когда прибежал, уже было поздно.       — Обратите, Зоя Михайловна, на такой момент, — произнес следователь. — На ранение в живот. По словам задержанной, его нанес отец случайно. Но если предположить, что все было именно так, как и говорит барышня, то он бы несчастной рукой по животу заехал, а нож или упал бы, или поцарапал кожу. Вы в медицине, верно, мало что понимаете, а я уже вызывал врача-хирурга для дачи показаний. В общем, он подтвердил мои догадки: судя по всему, этот удар был умышленным, хоть и единичным. А вот кто нанес ту самую рану, которая должна была стать смертельной — вопрос. Обыск был, другую одежду с кровью не нашли. На платье, которое изъяли, следы крови есть, но какого они раза — сказать трудно. Но, знаете, я поделюсь с вами своими наблюдениями… Мне довелось видеть, как задержанная ведет беседы с отцом — так не разговаривают ни с родным человеком, ни с тем, кто мог им стать, но не стал. Это был именно разговор обиженной брошенной пассии. Надеюсь, вы понимаете, к чему я пытаюсь клонить?       — Что Катерина была обижена на мужа матери? — спросила Зоя.       — Что Катерина была обижена на своего полюбовника, — ответил следователь.       Зоя донельзя растерялась.       — Да вы что… — едва выдохнула молодая женщина. — Как же такое возможно?       — Они по крови друг другу чужие люди, а что касается морали и людского осуждения — совершенно другой вопрос, — сказал следователь. — Возможно, мать мешала Катерине построить свое счастье, возможно, мать мужа не сильно-то и любила. А дочь была обозлена на нее, что мать мужа не любит, а Катерина бы его любила.       — Вы о какой-то мерзости рассуждаете, — ответила Зоя.       — А мы с вами сейчас в уголовном сыске, не в жандармерии, — произнес мужчина. — Здесь мерзость в каждом втором деле. Нужно все варианты допускать.       — Но почему она тогда мне не сказала правду? — удивилась Зоя.       — Адвокату нет смысла рассказывать правду полностью, — ответил следователь. — Достаточно только той информации, которая будет оглашена в суде. Этой информацией с вами поделились. А я просто ввожу в курс делать чуть глубже, обращаю ваше внимание на второе ранение. Потому что, быть может, знай я наверняка, что оно было нанесено не задержанной, статья была бы иная. Какой-нибудь аффект.       — А с присяжными есть шанс? — спросила Зоя. — Исходя из практики.       — Серединка на половинку, — произнес мужчина. — Смотря кто подберется.       Известие о том, что в уголовном сыске появилась возможная будущая вечная каторжанка семнадцати лет от роду, взбудоражило Николая. Такого повода найти барабанщицу, которая сделает все и даже больше, лишь бы не ходить всю жизнь в кандалах, больше могло никогда не предвидеться.       Недолго думая, Николай отправился на гауптвахту.       — Отдайте рядового Филатова мне в подмогу, — произнес мужчина, показывая документы. — Пусть не за решеткой прохлаждается, а делами занимается.       — Хорошо, забирайте, — согласился начальник — задумчивый и даже в чем-то покаянный вид Филатова намекал на то, что рядовой никуда не сбежит и ничего не натворит.       — Филатов, на работы! — позвал ефрейтор.       «Вот и на работы зовут, — подумал Филатов. — Пойду чистить канавы или мести двор… И стоила ли этого Мария Гусельникова? Да этого даже Варнецкая не стоила!»       Чуть порадовавшись, что он столько дней был освобожден от хозяйственных работ и единственное, чем занимался из неизбежного, так это только учил устав и занимался строевой подготовкой, Филатов вышел во двор.       — Забирайте, — произнес начальник, обращаясь к Николаю. — К вечеру нужно будет вернуть.       — Если к вечеру успеет дела доделать, — ответил мужчина.       Филатов чуть удивленно посмотрел на Николая и, отойдя чуть подальше, спросил:       — Надеюсь, не полы мыть в жандармерии?       — Да что же с тобой там сделали? — опешил Николай. — Какие полы? Здесь такое дело, которое раз в жизни бывает!       — А к Елене Филипповне сводишь? — произнес Филатов.       — Когда все доделаем, — ответил Николай. — Я тебя не в бирюльки играть зову, а делом заниматься.       — Что произошло? — спросил Филатов.       Николай рассказал о Катерине все, что знал.       — Это же какая барабанщица получится! — подытожил Николай. — Это будет еще лучше барабанщица, нежели палач из приговоренных к смерти! Занятие морально легче, а будущее до того неприглядно, что все, конец жизни. Вдвоем мы ее быстрее убедим заняться нужным делом.       Филатов промолчал.       — Тебя что там заставляют делать? — спросил Николай. — Откуда такая грусть в глазах? Такое чувство, что с утра до ночи полы драишь своим носовым платком.       — Гусельникова с Варнецкой не стоили этой траты времени и звания, — ответил Филатов.       — И не думай о них, обойдутся, — сказал Николай. — Ты только больше людей просто так не пи́зди и все. Ты же что одну, что вторую отпи́здил вообще ни за что, без повода.       — Вот потому и тошно, — вздохнул Филатов.       — Значит, теперь пора потрудиться на благо жандармерии, — ответил Николай. — Ты же прекрасно знаешь, что вдвоем всегда лучше делать барабанщиков, а у тебя и опыт есть.       — Плохой у меня опыт — дуру какую-то выбрал, — выругался Филатов.       Убедить следователя, что столь юной барышне не стоит ломать жизнь и необходимо предложить искупить свою вину иначе, не составило труда — несмотря ни на что, Катерину было жаль и ему.       — Итак, Екатерина Николаевна, расскажите нам сейчас все, как на духу, — произнес Николай. — Мы разговариваем без протокола, представляем вообще совершенно другую структуру, — мужчина показал корочку. — Поэтому только от вас и вашей искренности зависит, захотим ли мы сделать вам предложение, которое будет лучше вашего непременно печального будущего, или не пожелаем.       — Я девица, — сразу же ответила Катерина.       — Лгать не стоит, — произнес Филатов. — Но даже если вы девица, то на каторге сразу же перестанете быть оной. Да что я вам говорю, уже на первом же привале во время этапа вам придется обслужить пяток конвоиров. Вы же не просто уголовница, вы мать убили. Да даже те, кто убил мужа, вас будут ненавидеть — вы убили мать, покусились на святое.       Катерина начала плакать.       — Плакать о своей печальной судьбе — похвально, — сказал Филатов. — Но я пришел сюда ради другого. Откровенно и как на духу поведайте нам, в чем именно вы преступили закон.       — Я убила тяжело раненую и умирающую мать для того, чтобы она скорее отошла к Господу, — ответила Катерина.       — Я уже читал уголовное дело, — произнес Филатов. — И вас сюда вызвали для того, чтобы вы рассказали правду, а не снова повторили свои показания. Адвокатессе будете вешать лапшу на уши, в суде повторите, если до него дело дойдет, а мне не стоит.       Катерина растерялась.       — Вы с какой целью ранили свою мать так, что она должна была умирать долго и мучительно? — спросил Филатов.       — Это… Это… — Катерина разрыдалась. — Я не знаю, как это получилось… Я увидела, как рука отца с ножом упала на мать и решила, что если удар все-таки будет, то все подумают на него.       — А чем он вас обидел? — спросил Филатов.       Катерина покраснела.       — Так, об этом мы поговорим чуть позже, а пока что расскажите мне другое, — сказал Филатов. — Как вы умудрились остаться незамеченной?       — Отец был пьян, а мать в забытьи после травмы подсвечником, — ответила Катерина. — Господин… Простите, я не понимаю в званиях, мама бы все равно не выжила, а так я надеялась, что его отправят на каторгу!       Филатов промолчал на словах о звании и спросил:       — И вот мы подобрались к самому главному: чем именно вас настолько обидел отец? Вот только не надо о картах и шампанском.       — Он использовал меня, но не желал даже рассуждать на тему развода! — воскликнула Катерина.       — Так, давайте заменять слово «отец» на «Леонид Сергеевич», а то мне захочется врезать вам по лицу, — не выдержал Николай.       — И как же вас использовал этот человек? — спросил Филатов.       — Леонид Сергеевич, — Катерина будто через силу назвала имя и отчество, — со временем охладел к моей маме. Мама тоже охладела к Лене.       — Уже Леня, — бросил Николай. — Да вас драть каждый день надо было, чтобы выбить эту дурость из головы!       — Продолжайте, Екатерина Николаевна, — сказал Филатов.       — Я влюбилась в Леню лет в пятнадцать, но он не обращал на меня внимания, — произнесла Катерина. — Потом я влюбилась в одного юнкера, была с ним близка, но даже эта близость не смогла перебить мысли о Лене.       — Нахуй таких барабанщиц из уголовки — мерзко слушать, — прошептал сослуживцу Николай.       Катерина вопросительно посмотрела на Филатова.       — Продолжайте, — кивнул он.       — Со временем я смогла убедить Леню в том, что мы с ним — чужие люди, — сказала Катерина. — Ему, как мне казалось, были приятны эти встречи, однако каждый раз, когда я начинала разговоры о разводе, он прерывал их. Мне кажется, он был бы только рад, если бы меня отправили в каторжные работы — больше никогда меня бы не увидел.       — Нам нужно переговорить, — произнес Филатов.       — А что переговаривать? — спросил Николай. — Я и в лицо сказать могу: да, искал барабанщицу. Осведомительницу, то есть. Но вас держать рядом с собой я не хочу. Это не блядство, это, я не знаю, такой разврат, за который нужно обоих отправлять мыть золото.       — Екатерина Николаевна, жандармерия не готова сделать вам предложение, — сказал Филатов. — И вы обязаны сохранить это в тайне. Скажете хоть слово — пожалеете обо всем, поверьте, будет еще хуже, чем я рассказывал. А за нравственные страдания моего сослуживца придется расплатиться. Собой.       — Я бы тебя к Елене Филипповне сводил, — одними губами прошептал Николай.       — Это потом, — ответил Филатов. — Вам, думаю, пока что есть смысл выйти.       Катерина с ужасом наблюдала, как Николай выходит, как Филатов подходит к ней чуть ближе.       — Пожалуйста, не надо… — руки Катерины задрожали и девушка толкнула в сторону Филатова стол.       — Идиотка! — воскликнул Филатов. — Я за всю свою жизнь ни одну дуру не изнасиловал, в отличие от конвоя на каторге.       Выбравшись из-под стола, Филатов схватил Катерину за руку, а потом начал избивать девушку.       — За что? — шептала Катерина.       — За стол, — ответил Филатов.       Отойдя от Катерины, мужчина сказал:       — Хоть слово кому скажете — о том, что до сих пор живы, пожалеете.       Николай по звукам, доносящихся из помещения неподалеку, догадывался, что там происходит и даже хотел уже войти внутрь, как вдруг дверь открылась и в коридор вышел Филатов.       — Ты долбоеб! — воскликнул Николай. — Сейчас на губу обратно уведу и не увидишь никакую Елену Филипповну! Тебе к врачу надо, башку свою дурную подлечить. Ты за что ее отпи́здил?       — За стол, который она на меня уронила, — ответил Филатов. — Могла бы просто отказать.       — Больше хера с два к тебе приду! — выругался Николай. — Все, пиздуй на губу!       Филатов вздохнул — поход к Елене Филипповне явно отменялся.       — Досиживай свое, сколько отмерили, — сказал Николай. — Идиот!       — Сам идиот, — выругался Филатов. — Великий святой, которого история жизни барышни испугала.       — Да просто не хочу с такими дурами связываться, — ответил Николай.